Читать книгу "Дьявол знает, что ты мертв"

– Своего рода автограф убийцы.

– Что-то вроде. – Она снова стала изучать ногти и даже подула на них, словно лак еще не успел высохнуть. – Я даже не знала, что он вернулся в Нью-Йорк.

– Присок?

– Да. Я не видела его несколько месяцев. Поговаривали, он вернулся в Лос-Анджелес. По-моему, он приехал сюда из тех краев.

– Я тоже слышал об этом.

– И узнала, что он вернулся, когда услышала об убийстве.

– У кого был зуб на него?

Она избегала встречаться со мной взглядами.

– У меня нет сутенера, – сказала она, – или менеджера, как предпочитают говорить некоторые в наши дни. Я едва знала Ловчилу Роджера и, поверьте, совсем не думала о нем. Он одевался достаточно консервативно, но мог напялить на себя костюм от Триплера, хотя выглядел в нем, как десятидолларовая шлюха в подвенечном платье. Смех, да и только.

– Понятно.

– Все, что я могу вам сообщить, будет информацией из вторых рук. И вы никому не расскажете, где получили сведения, потому что я буду все отрицать. Это понятно?

– Предельно.

– Я слышала – и узнала об этом только после исчезновения Роджера, – что он отправился в Калифорнию по причине недомогания. Иными словами, знал о намечавшейся расправе.

– Кто собирался расправиться с ним?

– С этим человеком я не знакома. Знаю только уличную кличку, но никогда не встречалась лично, потому что сам он не ходит по улицам, где работают девочки.

– Что за кличка?

– Зут.

– Зут? – повторил я.

– Да, по его выбору одежды, который куда как утонченнее, чем вкусы, которыми обладал мистер Присок.

– И он носит костюм в стиле зут?

– Да, но только настоящий, – ответила она, – если только вы вообще понимаете, о чем речь. Многие лепят эту этикетку на всякую безвкусицу и подделку, считая стилем зут малиновые шляпы и розовые «кадиллаки» с меховыми чехлами на сиденьях. Но истинный зут – это дорогие вещи по моде сороковых годов.

– Качественный драп и безукоризненная складка на брюках?

– Вот теперь я искренне поражена, мой дорогой. Уж простите, но никак не думала, что вы можете разбираться в моде. Но, как вижу, вы знакомы с историей и эволюцией мужского портновского искусства.

– Не сказал бы, что знаком с этим предметом по-настоящему хорошо, – отозвался я. – Но расскажите мне о Зуте. Он – чернокожий?

– Меня не предупреждали, что вы экстрасенс.

– Очень темная кожа, – продолжал я, – удлиненный подбородок, более запоминающийся в профиль, чем анфас. Маленький нос-кнопка.

– Такое ощущение, что вы его близкий приятель.

– Нет, я с ним тоже не знаком. Видел только однажды в голубом костюме в стиле зут и в овальных зеркальных очках. Еще на нем была шляпа. – Я закрыл глаза, чтобы напрячь память. – Соломенная шляпа оттенка какао с узкими полями и очень яркой лентой вокруг тульи.

– Когда это случилось?

– Примерно год назад. Или уже, скорее, полтора года. Я слышал тогда его имя, но его звали не Зут.

– Где вы его видели?

– Он сидел за столом вместе с моим приятелем. А потом ушел, и я занял его место.

– И узнали фамилию?

– Да, но не уличную кличку.

– А теперь вопрос на самую крупную сумму в нашей викторине! Тра-та-та-та! Какого цвета была ленточка на шляпе?

Я наморщил лоб, стараясь сосредоточиться, но потом покачал головой:

– Нет, не помню. Простите.

– Поверьте, мне тоже очень жаль, – продолжала фиглярничать она. – Но вы все равно счастливчик. Вам достается микроволновая печь и видеомагнитофон. Спасибо за участие в конкурсе «Вспомни все и поскорее забудь!».

– Николсон Джеймс, – сказал я, обращаясь к Джо Даркину. – Вообще-то родился он Джеймсом Николсоном, но при очередной выписке документов имя и фамилию перепутали. Как я подозреваю, это была повестка в суд, потому что подобные документы он видел чаще других. Но что бы то ни было, а новое сочетание ему понравилось. И скоро он официально поменял фамилию – вероятно, единственное и последнее законное деяние, которое он совершил в своей жизни.

– А последнее противозаконное?

– С этим разобраться труднее. Он прикончил парня по имени Роджер Присок на Южной Парк-авеню, но с тех пор прошло несколько дней, и за это время он мог совершить еще несколько тяжких преступлений. Но, с другой стороны, вдруг до него донесся глас божий, он внял ему и встал на путь исправления. Кто знает?

– Я, так точно, не знаю, – кивнул он. – И не могу сказать, что меня твой рассказ заинтересовал, если только твой друг Ник ничего не натворил на территории моего участка. Он Ник? Или все же Джим?

– Многие называют его Зут?

– Отлично! – сказал он. – Классное прозвище. Главное, чтобы стиль ему соответствовал. Но скажи, какого лешего меня должен интересовать какой-то говнюк с перепутанными именем и фамилией, который уложил другого такого же мерзавца, как он сам? И к тому же совершенно в другом районе города.

– Мужчина, которого он застрелил, был ростом шесть футов и один дюйм, темноволосый, темноглазый, и в момент убийства говорил по телефону-автомату. Зут всадил ему четыре пули в грудь, а потом добил выстрелом в затылок.

Даркин выпрямился в кресле.

– Это уже интереснее, – сказал он. – И что дальше?

– Месяца два назад или чуть больше Николсон Джеймс повздорил с Роджером Присоком. Не знаю, чего они не поделили. Девочек или деньги скорее всего. И вот однажды вечером Зут едет по Одиннадцатой авеню. Может, он как раз охотился на Присока, или ему просто повезло, но только он увидел мужчину, очень похожего на Присока, разговаривавшего по телефону, что было любимым занятием того, и одетого как выпускник «Лиги плюща» – то есть опять-таки в любимом стиле Присока.

– Но только это не был Присок?

– Это был Глен Хольцман, вышедший на прогулку и, вероятно, обдумывавший очередную махинацию. Но только мы о его планах ничего не узнаем, поскольку он не успел начать их осуществление. Зут выскочил из машины, всадил в него три пули. Хольцман упал лицом вниз, и если Зут сразу не понял своей ошибки, то не заметил ее и потом. Все происходило поздно вечером при очень тусклом освещении.

– Таком же тусклом, как мозги Николсона Джеймса.

– И он сделал контрольный выстрел, чтобы спокойно отправиться домой, – продолжал я. – Или, может, поехал отмечать блестящее завершение дела. А тем временем из тени появляется Джордж Садецки, у него в голове каша, он думает, что находится в дельте Меконга, и будет лучше собрать стреляные гильзы. Потом в результате блестящей полицейской операции Джорджа берут за шиворот и находят в кармане уличающую его медь, а он даже не способен отрицать, что стрелял.

– А как поступает тот, кого должны были убить на самом деле?

– Ловчила Роджер? Он срочно улетает в Лос-Анджелес. По всей вероятности, его уже не было в Нью-Йорке, когда Зут застрелил Хольцмана. Или он сбежал сразу после убийства. Джорджа отправляют в Рикерс, затем в Белвью и снова в Рикерс, где его убивают хирургическим скальпелем. Дело закрыто, не проводилось даже следствия, чтобы кто-то разворошил остывший пепел.

– А как получилось, что на улице никто не догадался, что Хольцман схлопотал пули, предназначавшиеся не для него?

– Им-то откуда знать? Очень немногие вообще были в курсе, что между Зутом и Присоком возник конфликт, а те, кто был, не придали случившемуся значения. Разборки между сутенерами происходят чуть ли не каждый день. И если сразу не доходит до стрельбы, то свара постепенно затухает. К тому же на улице никто и не подозревал, Хольцман был похож на Присока. Все поверили газетам, утверждавшим, что убийца – Джордж Садецки. Да что там! Присок, должно быть, сам не ожидал, что дело примет такой серьезный оборот. И подумал, что теперь может без проблем вернуться. Николсон Джеймс узнал, что он снова в городе, вышел на тропу войны и на этот раз застал у нужного телефона нужного человека, чтобы повторить то, что сделал прежде.

Мы рассмотрели все факты еще раз. Даркин спросил, каких действий я от него жду.

– Может, тебе стоит позвонить следователю, ведущему дело об убийстве Присока? – предложил я. – Намекнуть, что стоит взять в оборот Николсона Джеймса.

– Известного также под кличкой Зут. – Он принялся пальцами выстукивать дробь по столу. – А на какие источники мне сослаться?

– Скажешь, что получил наводку от стукача.

– А тому напела маленькая птичка?

– Верно, маленькая пташка из популярной поговорки, – кивнул я.

– Они, по всей вероятности, уже и так занимаются им. Плохо верится, что Зут не растрепал о своих подвигах в любимом баре, после чего человека три-четыре кинулись к телефонам.

– Возможно и такое.

– Но ты не очень-то веришь в эту возможность, как я погляжу.

– Если бы что-то уже происходило, один мой знакомый непременно услышал бы об этом, – сказал я. – А он пока ничего не знает.

– Кажется, я догадываюсь, о ком ты.

– Должен бы догадываться.

– И до него не дошло никаких слухов? Это интересно. Но что тебе мешает сделать звонок самому? Выбирай любой автомат, кроме тех двух на Одиннадцатой и на Парк-авеню. Я-то тебе на кой сдался?

– Они, скорее, поверят тебе, чем мне.

– «Когда говорит Даркин, люди привыкли прислушиваться». Помнишь, как отзывались обо мне? Помнишь Ф.Ф. Хаттона? Любопытно, где он теперь?

– Не знаю.

– Но вот только все больше стало людей, которые не желают ко мне прислушиваться. – Он насупился. – Скажи мне, Мэтт, на чем мне сосредоточиться? И чем это дело закончится?

– Немного удачи и добросовестная работа, – ответил я, – помогут усадить Николсона Джеймса пожизненно за убийство Роджера Присока.

– А что твои «висяки»?

– Какие?

– Хольцман и Садецки. Мы все будем иметь бледный вид, если эту банку с червями снова откроют. То есть попытаются повесить на Зута еще и убийство Хольцмана. И это осложнит обвинение в убийстве Присока. Защитникам Зута будет за что зацепиться, чтобы сбить суд с толка.

– Да и управлению полиции на пользу это не пойдет.

– Это верно. Я знаю пару коллег, получивших повышение за быстрый арест Садецки. Я только что назвал дела его и Хольцмана «висяками». Так, может, пусть так и остается? Не думаю, что Зут сам проговорится в суде. Не настолько же он глуп?

– Он совсем не дурак.

– А как ты сам, Мэтт? Сможешь с этим смириться?

– Будет зависеть от клиента, – сказал я. – Попробую подать это ему в нужном свете и добиться нужной реакции.

Из своего номера в отеле я позвонил в магазин, где работал Том Садецки. Пересказал ему кратко всю историю. Он выслушал меня, не перебивая. Закончив рассказ, я подытожил:

– Теперь решение за вами. При нынешнем положении дел преступник может оказаться под судом за убийство Роджера Присока или избежит его, и в такой же степени непредсказуемо, каким будет приговор суда, если он все же сядет на скамью подсудимых. Все будет зависеть от того, насколько неопровержимыми окажутся улики против него. Я думаю, что его все же привлекут к ответственности, потому что дело совсем недавнее, и есть свидетели. Но пока рано о чем-то говорить определенно.

Если же мы попытаемся связать преступника еще и с убийством Хольцмана, это может только помешать осудить его за расправу над Присоком. Зато мы, вероятно, добьемся снятия обвинений с вашего брата и обелим его имя. И хотя какое-то время назад вы сами сказали мне, что это уже не имеет смысла, у вас есть полное право изменить мнение и все переиграть.

– Господи! – сказал он. – А я-то думал, что с этим покончено раз и навсегда.

– И не только вы.

– Посоветуйте, как мне поступить?

– Не могу давать вам советов, – ответил я. – Для меня будет проще, если вы отступитесь, и, видит бог, вы сильно облегчите жизнь полицейским. Но вам надо исходить только из собственных реальных ощущений. Из того, что чувствуете вы сами и члены вашей семьи.

– Но Джордж действительно невиновен? Вы уверены в этом?

– На все сто процентов.

– Даже странно, – сказал он. – На первых порах для меня было очень важно верить в его невиновность. А потом важнее всего стало поскорее забыть обо всем, понимаете? Теперь оказывается, что я был с самого начала прав, но теперь дело видится мне какой-то абстракцией, не имеющей отношения ни к Джорджу, ни к кому-то из нас.

– Мне, кажется, понятна ваша мысль.

– И нам снова придется выдержать все это? Опять бесконечно склонять его имя? Чтобы очистить репутацию. Но ему уже не нужна чистая репутация. Так что давайте забудем о ней. Мы помним Джорджа. Думаю, это самое главное.

– Тогда не станем ворошить прошлое, – подвел черту я.

Позвонил Лайзе. Поздоровался. И она со мной поздоровалась, а потом стала ждать, чтобы я напросился в гости.

Но я лишь сообщил, что ее мужа застрелил по ошибке бандит, принявший его за известного в округе сутенера.

– Однако дела пересматривать не станут, – сказал я. – Единственным человеком, который мог пожелать этого, был брат Джорджа Садецки, но он отказался. Полиции тоже не хотелось бы доставать папки из архивов. Как не нужно это и нам с тобой.

– Но ведь действительно ничего не изменится.

– Уже изменилось в том смысле, что все расставлено по своим местам. И важно знать, что Глена убил не один из тех, кого он сдал властям или собирался подставить. Но в чисто практическом смысле ничто уже не имеет значения.

– Все-таки странно, что он предчувствовал смерть.

– Если он ее действительно предчувствовал. Быть может, он взялся за работу, которая виделась ему потенциально опасной. И его убили бы все равно, вот только уличный король добрался до него первым.

Мы еще немного поговорили. Она спросила, не хочу ли я приехать.

– Не сегодня, – ответил я. – Устал как собака.

– Тогда ложись спать.

– Так я и сделаю. Позвоню тебе завтра.

Я повесил трубку. Подошел к окну и несколько минут смотрел в него. Потом взялся за телефон и сделал еще один звонок.

– Привет, – сказал я. – Ничего, если я приеду?

– Прямо сейчас?

– Неудачное время?

– Даже не знаю, – ответила она.

– Очень хочу тебя видеть, – сказал я. – Устал смертельно. Не спал с позапрошлой ночи.

– Что-то случилось?

– Нет, просто был занят. Но, наверное, лучше все отложить на завтра.

– Не надо, – сказала она. – Приезжай.

– Ты уверена?

– Да, вполне.

Глава 25

– Его убили по чистой случайности, – рассказывал я Элейн. – Так это выглядело с самого начала. Полиция оказалась права, когда твердила о том же. Молодой человек с двадцать восьмого этажа оказался не в то время и не в том месте. Преуспевающий мужчина в добротном костюме выбрал для прогулки не то направление.

Но только копы считали, что ему попался навстречу Джордж Садецки, и как я ни старался, мне так и не удалось полностью исключить такой вероятности. Но с Гленом Хольцманом тоже было что-то не так, и чем больше я узнавал о нем, тем вероятнее становилась версия его устранения кем-то, имевшим гораздо более вескую причину для этого, чем когда-либо была у Джорджа. И убийство не казалось мне бессмысленным. Контрольный выстрел в голову ясно указывал, что это не могло быть простым, но неудавшимся ограблением. И не делом рук нищего, у которого сорвало крышу. Так обычно казнят людей. Подобным образом убивают, только хорошо зная, за что и почему.

– И в конце концов это и оказалось казнью.

– Да. Казнь по всем современным правилам. Николсон Джеймс полагал, что у него имеется веская причина наказать смертью Роджера Присока, и он приводил приговор в исполнение, стреляя в Глена. А потом, когда подвернулся Джордж, и вину свалили на него, Джеймс решил, что сам Господь Бог на его стороне. Разумеется, сам он никому не рассказывал о своей ошибке, потому что за такое ты сразу станешь посмешищем во всех барах. Он убил незнакомца, и другой незнакомец сел за это в тюрьму. А он оставался вроде как ни при чем. Его такое положение дел устраивало. А потом подвернулся сам Присок, непонятно почему посчитавший, что может спокойно вернуться домой. Джеймс узнал об этом и нажал на кнопку «Повторное воспроизведение». Тот же образ действий, еще один телефон-автомат. Три в грудь плюс контрольный в голову. Только на этот раз с жертвой ошибки не случилось.

– Но никто не увидел связи между двумя преступлениями?

– А ни у кого не было для этого причин, – ответил я. – Со времени гибели Хольцмана и до расстрела Присока в пяти районах города было совершено почти пятьсот убийств. Большинство из них с применением огнестрельного оружия. Многие – на улицах. Конечно, сходства между двумя преступлениями поразительные, но ты их замечаешь только при условии, что дело Хольцмана находится в центре твоего внимания, а у большинства копов голова не этим забита. И нужно помнить, что Присока убили на другом конце нашего острова. Ни один из участников этого расследования не работал над убийством Хольцмана и едва ли вообще помнил о нем. Оно ушло в историю: преступление раскрыто, виновный не только арестован, но и сам успел отправиться к праотцам. Простой пример: если мужа с женой убивают топором, ты, может быть, даже вспомнишь о Лиззи Борден[45]45
  Американка Лиззи Броден в 1892 г. обвинялась в том, что зарубила топором отца и мачеху.


[Закрыть], но не станешь же ты выдвигать обвинений против нее.

– Понимаю, о чем ты.

– Вот почему нашелся только один человек, заметивший совпадения – твой покорный слуга. Во-первых, потому что я никогда всерьез не верил в виновность Джорджа, а во-вторых, сколько бы убийств ни совершили в Нью-Йорке за последние пару месяцев, я продолжал заниматься только одним из них. Таким образом, я в силу обстоятельств оказался единственным, кто был способен связать два дела в единое целое.

– И ты связал.

– Нет. То есть не сразу, вот в чем проблема, – объяснил я. – Репортажи об убийстве Присока опубликовали четыре газеты, а это значило: я читал о нем хотя бы в одной. И точно читал, потому что вспомнил через пару дней. Мне что-то не давало покоя, но я тупо не мог понять, что именно.

– Почему, как думаешь?

– Мне удобнее было оставаться в неведении. Моя тетя Пег называла такое явление «ирландской глухотой». Это происходит в том случае, когда человек не слышит того, чего не хочет слышать.

– Отчего же ты не хотел слышать этого?

– Я расскажу тебе, как я преодолел свою «ирландскую глухоту», и ты получишь представление, что послужило ее причиной. После ухода от тебя вчера я отправился к полуночному собранию в Аланон-хаусе. А потом встречался с Миком.

Я рассказал ей о часах, проведенных в баре «У Грогана», передал ту часть разговора с Миком, которая касалась Глена Хольцмана. Описал, как мы вдвоем наблюдали за побелевшим рассветным небом и как пошли в церковь Святого Бернарда к мясницкой мессе.

– Но Мик оказался там единственным прихожанином в белом фартуке, – сказал я. – Там были только мы и монашенки.

– Ты думал, что Мик убил Хольцмана. – Она внимательно посмотрела на меня.

– Да, я боялся этого. Подобная мысль одной из первых пришла мне в голову, когда я наконец дозвонился до Алтуны и нашел человека, объяснившего мне, откуда у Хольцмана взялись деньги на юридический колледж. И вот передо мной возникли два образа. Хольцман – профессиональная крыса-стукач. И мой друг Мик, у которого вся собственность – машина, дом, бар – записана на подставных лиц, чтобы власти не смогли ничего отнять у него. И он все время говорил о том, как они конфискуют все, если смогут доказать, что это принадлежит тебе, о том, как его адвокат посоветовал ему отправиться на ферму и решить вопрос с ее фиктивным владельцем, чтобы в случае его смерти не лишиться ее, если по завещанию она отойдет к наследникам покойного.

А ведь я встречал Глена в заведении «У Грогана». Я пил колу у стойки бара, а он решил, что это «Гиннесс». Наглядно показывало, насколько «своим» он был в одном из рядовых салунов «Адской кухни», не правда ли? Зато он отлично знал, кто владеет заведением, и пытался задавать много лишних вопросов о Мяснике Баллу, пока я не втолковал ему неуместность подобного обращения к нему. Но это не значило, что он не пытался наводить справки у других, мог что-то выяснить и попытаться пустить информацию в ход.

Но при мысли, что Мик убил его, концы с концами у меня не сходились. Здесь отсутствовала привычная логика событий. Глен, собирая данные, всегда держался в глубокой тени, и люди, которых он подставил, даже не догадывались, почему на них вдруг обрушились беды. И уж конечно, он постарался бы ничем не выдать себя человеку с репутацией хладнокровного убийцы. А для Мика, в свою очередь, если бы он узнал, что происходит, легче всего было бы просто спугнуть стукача, предупредив о последствиях.

– И вот здесь я допустил ошибку, – продолжал я. – Вместо того чтобы и дальше обдумывать сложившуюся ситуацию, я отбросил мысли о ней. Мне показалось, что моя работа завершена, поскольку было сделано все для удовлетворения интересов обоих моих клиентов. Деньги Лайзы Хольцман оказались в безопасном месте, а Джорджу Садецки уже ничто не могло помочь. У меня не оказалось ни одной ниточки, которая вела бы к подлинному убийце, и я оставил попытки найти его.

Но что-то не давало мне покоя. Вот почему я столько времени проводил в баре «У Грогана». Каждые два дня я искал возможности провести время с Миком, сидел с ним часами, но никогда не упоминал о том, что грызло меня по-настоящему. А если разобраться, я и сам не понимал, что именно гнетет меня, поскольку сознательно отказывался в это верить.

А потом Николсон Джеймс застрелил Ловчилу Роджера. Я читал о случившемся в газетах, но не придал никакого значения.

– Но однажды ты заговорил об этой истории с Миком.

– Да, у нас зашла речь об убийстве, и всплыла тема Глена Хольцмана. – Не было необходимости объяснять, что подвело нас к этой теме. – И сказанное Миком дало мне ясно понять – ложные тревоги не давали мне мыслить ясно. Я тут же начал вспоминать, как читал недавно нечто очень важное, нечто имевшее огромное значение для всего дела. Сначала никак не мог вспомнить, что именно, но это было лишь вопросом времени.

– Интересно, до чего странно работает человеческий ум.

– Святая истина.

– А предположим, он сделал бы это?

– Мик? – переспросил я.

Она кивнула:

– Представь, он признался тебе, или ты обнаружил неопровержимые доказательства сам. Что тогда?

– Ты хочешь знать, как бы я поступил в таком случае?

– Да.

Мне не пришлось даже задуматься над ответом:

– Я бы пальцем не шевельнул. Дело закрыто, и для меня навсегда закончено.

– И тебя бы не беспокоило, что ему сошло с рук убийство?

– Меня воротит при мысли, сколько убийств уже сошли Мику с рук, – признался я. – Одно он совершил прямо при мне, а о многих запросто рассказывал. Если я сумел проглотить все это, то с чего бы мне устраивать истерику из-за еще одного преступления? Нет, оно бы не встало мне поперек горла.

– Даже если непосредственно касалось тебя?

– Каким боком оно меня касалось бы? Потому что я был поверхностно знаком с жертвой? Потому что позже мне пришлось заняться расследованием? Он ведь не убил бы кого-то мне по-настоящему близкого, и совершил убийство не каким-то особо изуверским способом. Если бы он в самом деле убил Глена, я бы сказал, что у него имелась для этого веская причина.

– Значит, все твои подозрения никак не меняли твоего отношения к нему?

– Нет. Если вдуматься, то никак.

– И не влияли на ваши с ним отношения?

– С чего бы?

– Но сегодня ты пошел с ним к мессе, – сказала она, – чего не делал уже давно.

– Ох уж эти еврейки! – шутливо воскликнул я. – От вас ничего не скроешь.

– Так ответь.

– Да, наверное, ты права, – кивнул я. – Должно быть, я бы по-прежнему не позволял себе участия в этом нашем старом ритуале, пока у меня оставались подозрения. Но как только они развеялись, я почувствовал необходимость хоть как-то отметить столь важное событие.

– А это произошло, когда ты вспомнил о репортаже в газете?

– Я вспомнил, что была какая-то публикация, причем совсем недавно. И я просмотрел старые номера, чтобы найти нужный мне материал. И тогда вернулся к расследованию. Как только Джулия упомянула о сутенере по кличке Зут, мне тут же припомнилась та странная фигура в стильном костюме. Это и был Николсон Джеймс. Я встречался с ним у Дэнни Боя, когда работал над тем делом о похищении. Жены Кенни Хоури. Ты должна помнить ее.

– Конечно.

– А я ведь беседовал потом с Дэнни Боем, но даже он не знал о смертельной вражде между двумя сутенерами. Вот почему мне так повезло, что об этом слышала Джулия. А поскольку удача давно не улыбалась мне, я сразу же ухватил фортуну за хвост.

– Тебе не в чем себя винить, – сказала она. – Боже, мой милый, ты действительно выглядишь до крайности утомленным. Я бы предложила тебе еще кофе, но, кажется, это последнее, что тебе сейчас нужно.

– Вероятно, ты права.

– Я и сама не в лучшей форме, – продолжала она. – Тоже почти не спала прошлой ночью. Слишком много дурных мыслей лезло в голову.

– Понимаю.

– И я испугалась, когда ты позвонил. Заявил, что оставался всю ночь на ногах, но все равно тебе необходимо поговорить со мной. Меня страшило то, что я могла услышать.

– Мне просто хотелось рассказать тебе обо всем, что случилось.

– Только теперь я это знаю.

– И мне претило ложиться спать одному.

– Ты же понимаешь: в этом нет никакой необходимости, – сказала она.

Когда я улегся в постель, мне подумалось, что как бы я ни устал, у меня могут возникнуть проблемы со сном. Но в следующий раз открыл глаза, разбуженный бившими в окно спальни лучами солнца. По квартире разливался аромат свежего кофе.

Я допивал вторую чашку, когда зазвонил телефон. Элейн сняла трубку. Я наблюдал за ней и заметил, как резко изменилось выражение ее лица.

– Секундочку, – сказала она. – Он сейчас подойдет.

Она прикрыла микрофон ладонью:

– Это тебя. Дженис Кин.

– В самом деле?

Она передала мне трубку и медленно вышла из комнаты. Я бы последовал за ней, но меня удерживал на месте телефонный провод.

– Привет! – сказал я.

– Прости меня, Мэттью. Кажется, я выбрала не самый удобный момент, да?

– Ничего страшного.

– Хочешь, чтобы я позвонила позже?

– Нет, – ответил я. – Давай поговорим сейчас.

– Ты уверен? – все еще колебалась она. – Потому что нет никакой срочности, если только не считать того, что с недавних пор для меня вдруг все стало срочным. Вчера я пережила то, что можно назвать озарением. Вскоре после твоего отъезда. Хотела позвонить тебе сразу же, но решила все обдумать ночью и посмотреть, останутся ли те же мысли при мне утром.

– И они остались?

– Да. И мне очень хочется ими поделиться, потому что в какой-то степени это тебя касается тоже.

– Рассказывай.

– Я не собираюсь больше совершать самоубийство, – заявила она. – И револьвер, который ты мне достал, не пригодится.

– Вот это новость!

– Да! Хочешь знать, как это произошло? Когда ты ушел, я посмотрелась в зеркало, и даже не поверила, до чего паршиво я выглядела. Но я подумала: ну и что с того? С этим можно смириться. И внезапно до меня дошло: жить можно продолжать, смирившись с чем угодно! Жить столько, сколько отпущено. Ничего поделать я уже не могу, но продолжу жить назло всему. Я вытерплю. Это и стало для меня элементом новизны, – объясняла она. – Есть вещи, которые я не в состоянии контролировать, как, например, боль или моя внешность, или уж нечто совсем нестерпимое, как тот факт, что мне не выбраться из этой переделки живой. Револьвер дал мне видимость контроля. Если бы стало совсем невмоготу, у меня существовала возможность нажать на спуск. Но кто сказал, что я должна все держать под контролем? И вообще, кто из нас полностью сам регулирует все в своей жизни, в конце-то концов? И черт возьми, я вполне могу потерпеть боль. Она ведь тоже имеет пределы. Тебе никогда не бывает больнее, чем ты можешь реально вынести. Я слышала это от многих.

– Да, такое мнение распространено.

– И знаешь, что я внезапно поняла? Я не хочу ничего упустить. В этом ведь и заключается смысл трезвого образа жизни. Ты перестаешь упускать моменты своей жизни. Поэтому я бы желала теперь оставаться здесь до конца. Смерть – тоже опыт, я и его хочу приобрести. Когда-то твердила: хочу, чтобы смерть застала меня неожиданно. Инсульт, инфаркт, причем желательно во сне, и я тогда даже не узнаю, что со мной произошло. Но в итоге я поняла, что вовсе не хочу этого. Пусть у меня останется время осознать происходящее. Уйди я неожиданно, и я бы не смогла убедиться, что мои вещи останутся в наследство тем, кому мне хотелось бы. Кстати, не забудь заехать за подставкой.

– Я помню об этом.

– Так что мне осталось только еще раз поблагодарить тебя за оружие, – сказала она. – Потому что револьвер все еще мне нужен, чтобы знать, насколько я в нем не нуждаюсь. Понимаю, это звучит бессмыслицей…

– Нет, ты очень ясно все мне растолковала.

– Правда? Иногда сама удивляюсь. Сказать, о чем думала вчера, ложась в постель? Меня снедало опасение, что даже свою смерть я сумею испоганить. Сделаю все не так. А потом пришла мысль: да о чем ты беспокоишься? Последние идиоты, законченные неудачники отлично справляются. Неужели это так сложно? Уж если моя мамочка сумела умереть достойно, то всякий сможет.

– Ты сумасшедшая, – сказал я. – Хотя тебе это прекрасно известно.

Когда я вошел в спальню, Элейн сидела на вращающемся стуле перед туалетным столиком и смотрелась в зеркало. Потом повернулась ко мне.

– Это была Джен, – сказал я.

– Знаю.

– Даже не понимаю, как она сумела сюда дозвониться. А спросить забыл. Не думаю, что давал ей твой номер.

– У тебя наверняка включена переадресация звонков.

– Может быть. Хотя я вроде бы не активировал ее вчера.

– И не нужно было. Ты не отключал ее с позапрошлой ночи.

– О господи! – удивился я. – Ты не шутишь?

– Нисколько.

Я постарался вспомнить.

– Да, так и есть. Я не отключал эту функцию аппарата.

– Вчера утром она тоже звонила.

– Звонила сюда? Потому что на стойке меня ждало сообщение от нее, когда я вернулся в отель.

– Разумеется. То сообщение продиктовала я сама: «Позвоните Джен Кин». Номера она не оставила, но я заключила, что он тебе известен.

– Разумеется, известен.

– Ах, вот как? Даже разумеется!

Она встала со стула и подошла к окну. Оно выходит на восток к реке, но вид лучше из гостиной.

– Ты же помнишь Джен, – сказал я. – Вы с ней познакомились в Сохо.

– Еще бы мне ее не помнить! Твою давнюю любовь.

– Что было, то было.

Она снова повернулась ко мне, но теперь с искаженным злобой лицом:

– Будь ты проклят!

– В чем дело?

– Я опасалась, что разговор на эту тему произойдет у нас прошлым вечером, – сказала она. – Думала, для этого ты и хотел приехать. Чтобы обсудить все. У меня нет никакого желания тебя выслушивать, но ничего не поделаешь: давай выкладывай все начистоту.

– Что ты имеешь в виду?

– Джен Кин, – сказала она, четко произнося каждый слог. – Ты сошелся с ней снова, не так ли? У тебя разгорелся новый роман с бывшей возлюбленной, верно? Твои чувства к ней до сих пор не остыли!

– Иисусе!

– Я не собиралась заводить этот разговор, – продолжала она. – Клянусь, не собиралась. Но так уж сложились обстоятельства. Скажи только, как нам жить дальше? Или сделай вид, что ничего не происходит. Будешь мне лгать?