Читать книгу "Дьявол знает, что ты мертв"

Но что я мог предпринять? И как мог заставить себя пойти на это, если заранее боялся того, что смогу выяснить?

Глава 23

За две недели до Рождества мы с Элейн ужинали в компании Рэя и Битси Галиндес в карибском ресторане в Ист-Виллидже. Рэй – полицейский художник; со слов свидетелей он рисует портреты возможных преступников для плакатов «Разыскивается!», копии которых затем раздают патрульным Нью-Йорка. Это необычная профессия, и Рэй необычайно хорошо с ней справляется. Я прибегал дважды к его услугам в своих расследованиях, и в обоих случаях он ухитрялся вытащить описания лиц из глубин моей памяти и невероятно точно перенести их на бумагу.

После ужина мы все отправились к Элейн, где рисунки, сделанные для меня Рэем, висели в рамочках на одной из стен. Получился интересный набор портретов. Два из них были лицами убийц, а третий набросок изображал парнишку, ставшего жертвой одного из преступников. Другим был тот самый Джеймс Лео Мотли, которому почти удалось расправиться в свое время с Элейн.

Битси Галиндес никогда прежде не заходила к Элейн в гости и рисунков не видела. Она посмотрела на них, и ее передернуло от отвращения. Не понимаю, сказала она, как может Элейн выносить их вид каждый день. На что Элейн ответила, что воспринимает рисунки как произведения искусства, выполненные с большим мастерством, точно передавая характеры изображенных людей. Рэя смутила похвала. Неплохая работа, скромно сказал он. Главное, что схвачено внешнее сходство. В этом заключалась суть его способностей, но было бы большим преувеличением назвать наброски произведениями искусства.

– Ты сам не знаешь себе цены, – возразила Элейн. – Жаль, у меня нет своей галереи. Я бы непременно устроила выставку твоих работ.

– Хороша была бы выставка! – отозвался Рэй. – Портретный ряд представителей преступного мира.

– Но я говорю вполне серьезно, Рэй. Я даже хотела заказать тебе портрет Мэтта.

– А кого он убил? Шутка!

– Но ты же пишешь портреты, не правда ли?

– Да, если кто-то заказывает. – Он поднял обе руки вверх. – Но это не ложная скромность, Элейн. На улицах Нью-Йорка работает добрая сотня парней и девушек, которые углем или маслом выполнят тебе портрет не хуже, чем я. Даже лучше. Посиди немного передо мной и получишь свое изображение. Невелик труд. Поверь мне.

– Возможно, это так, – сказала она, – но твои вещи уникальны как раз тем, что ты делаешь портреты людей, которых даже не видел. Я хотела, чтобы ты нарисовал Мэтта за работой. Например, вместе со мной. Он – сыщик, который допрашивает меня как свидетеля.

– Ну, его-то я видел много раз.

– Понятное дело.

– Это может даже помешать. Но я представил, чего ты хочешь. Неплохая композиция.

– Тогда возьмем моего отца, – сказала она.

– Не понял.

– Нарисуй моего отца, – продолжала Элейн. – Он умер. Его уже много лет нет в живых. У меня, конечно, остались его старые фотографии. Справа от входной двери висит его снимок, но, пожалуйста, не смотри на него.

– Хорошо, не буду.

– Знаешь, я вообще пока сниму фото, чтобы ты даже случайно не смог взглянуть на него, когда будешь уходить. Меня просто захватила эта мысль, Рэй. Как думаешь, сумеешь выполнить мою просьбу? Можем мы сесть с тобой вдвоем, чтобы с моих слов ты сделал карандашный портрет моего отца?

– Думаю, справлюсь, – ответил он. – Не вижу никаких препятствий для этого.

Обращаясь ко мне, она сказала:

– Это будет подарок мне на Рождество. Надеюсь, ты еще ничего не купил? Потому что лучше подарка не придумать.

– Он твой, – ответил я.

– Милый папа! – воскликнула она. – А знаете, я вдруг поняла, что мне будет не просто восстановить в памяти черты его лица. Даже не знаю, выйдет ли.

– Как только ты захочешь вспомнить о нем, лицо снова оживет перед тобой.

Она посмотрела на меня.

– Уже началось. – Ее глаза заволокли слезы. – Я начинаю видеть его. Извините.

И она поднялась с дивана.

Когда гости ушли, Элейн сказала:

– Только не подумай, что я сумасбродка какая-то. У него действительно редкостный талант.

– Мне это известно.

– Для меня работа с ним станет важным эмоциональным моментом. Ты видел, я пришла к этой мысли неожиданно, но теперь мне очень хочется осуществить план. Если придется поплакать, что ж… Бумажные носовые платки стоят недорого.

– Точно.

– Если бы смогла, то и в самом деле устроила бы его выставку.

– А почему бы тебе не заняться этим? – сказал я. – Ты уже высказывала подобное желание не только в отношении Рэя. Так попробуй открыть свою галерею.

– Это будет авантюра еще та.

– Кто знает? Я не вижу здесь ничего авантюрного.

– Да, я размышляла об этом, – призналась она. – Но только, боюсь, это выльется у меня в еще одно дурацкое временное увлечение, и больше ничего путного не выйдет. А хобби получится гораздо более дорогое, чем посещение курсов в Хантере.

– Шанс построил на этом прекрасный бизнес. Вот и у тебя появится шанс.

Шанс – такую странную фамилию носил наш приятель, чернокожий коллекционер африканского искусства, который долгие годы был просто любителем, а с недавних пор стал владельцем весьма прибыльного художественного салона на Мэдисон-авеню.

– У Шанса все обстояло иначе, – пыталась возражать она. – К тому времени, когда он перешел в профессионалы, он знал о своем товаре гораздо больше, чем девяносто процентов других торговцев в той же области. А что, черт возьми, знаю я?

Я указал ей на внушительных размеров абстрактное полотно, висевшее у окна.

– Напомни-ка мне, сколько ты заплатила за эту вещь? – спросил я. – А потом я скажу тебе, на сколько она потянет теперь.

– Тогда мне просто повезло.

– Или же тебе помогло умение видеть. Такую вероятность тоже нельзя исключать.

Она помотала головой:

– Я слишком невежественна в вопросах, связанных с искусством. А уж о том, как с выгодой торговать художественными ценностями, просто понятия не имею. Давай будем реалистами, ладно? За всю жизнь я лишь однажды продала котенка.

Занятно, как быстро меняется настроение женщины. Мы отлично провели время с Рэем и Битси, а перспектива работы над портретом отца по-настоящему взволновала ее, но вскоре накатила печаль. Я планировал остаться у нее на ночь, но незадолго до полуночи сказал, что ощущаю острую потребность посетить собрание.

– Потом вернусь к себе в отель, – предупредил я, и она не стала меня отговаривать.

На Манхэттене проводятся две регулярные полуночные встречи членов АА: на Западной Сорок седьмой улице и в самом центре – на Хьюстон-авеню. Я избрал ту, куда было ближе добираться, и час просидел на шатком стуле, попивая скверного качества кофе. Мужчина, выступавший главным оратором, начал с семи лет нюхать клей для сборки моделей самолетов, а потом перепробовал все наркотические вещества, любую отраву для мозгов, какая только существовала. Первое промывание желудка ему сделали в пятнадцать, к восемнадцати он успел побывать в реанимации, дважды чуть не умер от эндокардита после внутривенных инъекций героина. Сейчас ему было двадцать четыре, он бросил пить и изменил образ жизни, но успел нанести своей сердечно-сосудистой системе непоправимый вред, а недавно узнал, что является носителем ВИЧ.

– Но я остаюсь трезв, – заявил он.

В какой-то момент я оглядел аудиторию и понял, что намного старше подавляющего большинства собравшихся, за исключением седовласого и тощего как призрак мужчины, сидевшего в углу, который вообще был, вероятно, самым старым человеком во всей Америке. Пару раз во время последовавшей дискуссии я порывался поднять руку, но что-то удерживало меня. И столько же раз мной овладевало желание уйти до окончания собрания, хотя и этого я не сделал, покорно дождавшись финала.

Потом по Десятой авеню я пешком дошел до бара «У Грогана».

– Помнишь наш самый первый с тобой откровенный разговор? – спросил Мик. – Я тогда заставил тебя снять рубашку.

– Да, ты хотел убедиться, что на мне нет микрофона.

– Точно, – сказал он. – И, Богом клянусь, очень надеюсь, что его нет на тебе сейчас.

Берк уже отправился домой. Полы были помыты, а все стулья, кроме тех, что стояли у нашего с ним столика, перевернуты вверх ножками. Всего одно бра освещало зал. Мик только что рассказал мне историю, из-за которой мог бы попасть в тюрьму, если бы она стала известна прокуратуре. Случилось это много лет назад, но для такого рода деяний не существует срока давности.

– Никаких проводов, – заверил его я.

При этом я заглянул в свой стакан. В нем была лишь содовая вода, но я смотрел в него с таким видом, словно содержал он нечто покрепче. Так я в свое время смотрел в стаканы с виски, как если бы ожидал найти в них закодированные ответы на все свои вопросы. Но вопросы в спиртном только растворялись, хотя когда-то и этого было для меня достаточно.

– Никаких проводов, никаких обязательств.

– С тобой все в порядке, дружище?

– Наверное, – ответил я. – Я только что закончил трехдневную работу для «Надежности», а день посвятил тому, чтобы утешить одну вдову.

– Даже так?

– Или это она утешила меня. Сейчас мне комфортно, но почему-то очень холодно, куда бы я ни подался.

Мик ждал.

– Речь о прежнем клиенте, – продолжил я. – Ты должен помнить парня, которого завалили на Одиннадцатой авеню.

– Помню. Но только я думал, ты давно закончил то дело.

– Да, но не закончил с его женой.

– О!

Кто-то подергал входную дверь. Она была заперта на замок и засов, однако даже одного огонька внутри оказывалось достаточно, чтобы время от времени в сердце какого-нибудь пьяницы вспыхивала надежда. Мик встал, сделал несколько шагов в сторону двери и жестом показал незваному визитеру убираться. Тот попробовал дверную ручку еще раз, а потом понял, что усилия напрасны, и побрел дальше.

Мик снова сел за стол и наполнил свой стакан.

– Он пару раз заходил сюда, – сказал Мик. – Не помню, рассказывал ли тебе об этом?

– Хольцман?

– Он самый. Этим летом к нам почему-то особенно часто стали заглядывать люди, никогда не бывавшие в баре прежде. Отчасти это объяснялось множеством новоселов в округе. Но, конечно, свою лепту внесла и та мерзкая статейка.

«Ньюсдэй» опубликовала колонку о заведении «У Грогана» в залихватском стиле, где описывалась пестрая толпа завсегдатаев, но особое внимание уделялось легендам, окружавшим жизнь самого Мика.

– Это привлекало публику? – удивился я. – Казалось бы, статья должна была, скорее, отпугнуть обывателей.

– Мне тоже так казалось, – сказал он. – Но люди – странные существа. Твой знакомый тоже заходил и озирался по сторонам, как все остальные. Словно мог увидеть в углу разлагающийся труп.

– Он был стукачом, – сообщил я.

– Правда?

– Сдал налоговой инспекции собственного дядю, а потом подставил коллегу-юриста, злоупотреблявшего наркотиками.

– Боже милостивый!

– Неплохо зарабатывал на этом. Но скорее всего потому его и убили.

– Значит, с ним разделался не другой твой клиент? Бродяга в армейском кителе?

– Мог и он. Дело осталось нераскрытым окончательно.

– Не раскрытым? – задумчиво повторил он. – Но если не тот нищий, кто тогда?

– Кто-то, кого он сдал властям или собирался сдать.

– Он занимался шантажом?

– Насколько я знаю, нет. Если только не решил расширить сферу деятельности.

Он нахмурился:

– Тогда кто же решил отомстить ему? Дядя? Или тот юрист?

– Такое представляется мне маловероятным.

– Ясно, что это не текущее дело, как я думаю. Иначе федеральные агенты слетелись бы как мухи на падаль. Ты сказал, возможно, кто-то, кого он собирался сдать, но еще не успел наведаться в налоговую инспекцию или в агентство по борьбе с организованной преступностью, куда, видимо, уже готов был обратиться.

– Похоже на то.

– Тогда как убийца понял, что его надо непременно устранить? Почему было попросту не спугнуть его? Как считаешь, что бы он сделал, если бы кто-то пригрозил ему?

– Сбежал бы куда-нибудь и забился в угол.

– Мне тоже так кажется. Не пришлось бы даже прибегать к насилию. Что касается меня, то я бы и голоса на него не повысил. Наоборот, побеседовал бы с ним очень тихо и ласково.

– Держа в руках крепкую дубинку?

– Для такого типа и дубинка не понадобилась бы.

– Может, все-таки кто-то из прошлого, – предположил я. – Не дядя и не юрист, а другая его жертва, о которой я ничего не знаю. У кого были основания свести с Хольцманом счеты.

– И разыскать на Одиннадцатой авеню? Он часто туда наведывался? Именно там следовало поджидать его, чтобы убить?

– Кто-то мог проследить за ним.

– И застрелить, когда он взялся за трубку телефона? – Мик поднял стакан. – Впрочем, кто я такой, чтобы давать тебе уроки твоей профессии?

– Кому-то надо мне их иногда преподавать. Это полезно, – сказал я.

Мы немного поговорили на другие темы, делая долгие паузы, переходя от одной истории к другой. Мик не особенно налегал на «Джеймисон», а лишь часто освежал содержимое стакана, чтобы он никогда не оставался совсем пустым. Он пил, чтобы поддерживать себя в определенном тонусе, и мне это было знакомо: я сам какое-то время выпивал именно так, но до тех пор, пока проклятый алкоголь не начинал предательски лишать меня разума прежде, чем я получал хоть какое-то удовольствие.

Что-то и сейчас не давало мне покоя. Что-то услышанное или прочитанное в последние день-два. Я никак не мог ухватить суть…

В это время года дни коротки, но и сейчас небо начало постепенно светлеть. Мик зашел за стойку бара и включил кофеварку, чтобы сварить нам крепкого напитка. Наполнил две кружки, долив в свою немного виски. Мне не хотелось даже вспоминать, сколько раз когда-то я делал то же самое. Превосходное сочетание – кофеин, чтобы взбодрить мозг, алкоголь, чтобы заглушить боль в душе.

Мы выпили кофе. Мик посмотрел на часы, а потом сверил их с теми, что висели над стойкой.

– Время для мессы, – объявил он. – Ты пойдешь со мной?

Священник был родом из Ирландии. Совсем молоденький – он, скорее, годился в служки при алтаре. К мессе собралось человек двенадцать, причем большинство составляли монашенки, и никто, кроме Мика, не надел мясницкий фартук. А потом только мы двое не подошли к причастию.

Он припарковал серебристый «кадиллак» у похоронной конторы, располагавшейся рядом с церковью. Мы сели в машину, он вставил ключ в замок зажигания, но завел двигатель не сразу.

– Так с тобой все в порядке, старина?

– Думаю, да.

– Как у тебя с ней все складывается?

Он явно имел в виду Элейн.

– Сейчас немного напряженно, – ответил я.

– Она знает о том, что есть другая?

– Нет.

– А тебе она действительно так нужна? Вторая женщина, я имею в виду.

– Она хорошая, – ответил я. – И я желаю ей добра.

Он ждал.

– Нет, – сказал я, чуть помедлив, – на самом деле она мне не нужна. Я и сам не знаю, какого черта я влез в ее жизнь. Как не знаю, зачем ей понадобился я.

– Бог ты мой, здесь же все ясно, – сказал он. – Просто ты не пьешь.

Как будто в этом заключался ответ на все вопросы.

– Не пью, ну и что?

– Но ведь мужчине это необходимо. Делать либо одну глупость, либо другую. – Он повернул ключ и нажал на педаль газа, заставив взреветь большой мотор. – Это в природе человеческой, – подвел итог он.

Глава 24

На стойке отеля дожидалась записка. «Позвоните Джен Кин».

– С годовщиной тебя, – сказала она. – Хотя я, кажется, опоздала на месяц.

– Чуть меньше этого.

– Считай, почти вовремя. Знаешь, я ведь помнила дату, готовилась позвонить тебе, а потом это вдруг совершенно вылетело из памяти. Проскользнуло, словно в какую-то дыру в сознании.

– Бывает.

– Но со мной случается все чаще и чаще, если честно. Подумала, что это начальная стадия Альцгеймера, а потом, знаешь, просто посмеялась над собой. Это не то, о чем мне следует особенно тревожиться.

– Как ты себя чувствуешь, Джен? – спросил я.

– Совсем не так плохо, Мэттью. Не скажу, что все прекрасно, но не очень и плохо. Извини, что пропустила твою годовщину. Хорошо отметили?

– Да, как обычно.

– Рада за тебя, – сказала она. – Могу я попросить об одолжении? И обещаю, это совсем не так сложно, как моя предыдущая просьба к тебе. Ты не мог бы навестить меня?

– Конечно, – ответил я. – Когда?

– Чем скорее, тем лучше.

Я оставался на ногах всю ночь, но усталости не чувствовал.

– Прямо сейчас?

– Было бы великолепно.

– Который час? Без двадцати десять. Буду у тебя в одиннадцать.

– Жду, – сказала она.

Приняв душ, побрившись и переодевшись в отеле, я прибыл несколькими минутами раньше. Нажал на кнопку звонка и вышел, чтобы подобрать ключ. На этот раз она попала им точно в меня, и я поймал его на лету. Она приветствовала это аплодисментами и продолжала хлопать в ладоши, когда я уже вышел из лифта.

– Случайное везение, – скромно сказал я.

– Лучше всего, когда такое получается случайно. Но теперь давай скажи: «Ты чертовски плохо выглядишь, Джен».

– Но ты выглядишь вовсе не так уж плохо.

– Брось. Я еще не ослепла, и зеркал в доме хватает. Хотя мне иногда хочется закрыть их тряпками. Евреи так поступают, верно? Когда кто-нибудь умирает.

– Мне кажется, такой обычай соблюдают только ортодоксы.

– Я бы сказала, они делают все правильно, но только не вовремя. Зеркало надо закрывать, когда еще умираешь. А когда смерть пришла, то какая тебе разница?

Мне не хотелось ничего говорить, но выглядела она действительно плохо. Остатки румянца пропали с лица, щеки запали, на них пролегли желтоватые тени. Кожа туже обтянула череп. Ее нос, уши, лоб как будто стали крупнее, а глаза, наоборот, запали еще глубже. Надвигавшаяся смерть Джен и раньше представлялась реальной, а сейчас явно стала неминуемой. Смерть смотрела прямо тебе в лицо.

– Присядь, – сказала она. – Я только что сварила свежий кофе.

Когда мы взяли по чашке, она сказала:

– Перейду сразу к делу. Во-первых, хотела еще раз поблагодарить тебя за револьвер. Он все изменил.

– Правда? В каком смысле?

– Действительно изменил все. Я просыпаюсь по утрам и спрашиваю себя: «Ну что, старушка, ты готова воспользоваться этой штукой? Время пришло?» И отвечаю: «Нет, еще не пришло. Еще рано». И после этого могу сполна насладиться очередным прожитым днем.

– Понимаю.

– Вот почему тебе спасибо еще раз. Но я вытащила тебя сюда не за этим. Слова благодарности легко произнести по телефону. Мэттью, я хочу отдать тебе Медузу.

Я посмотрел на нее удивленно.

– Сам виноват, – сказала она. – Так восхищался ею в ночь нашей первой встречи!

– Но ты же предупредила, чтобы я никогда не встречался с ней взглядами. «Она превращает мужчин в камни», – пригрозила ты.

– Я, скорее, предостерегала тебя от себя самой. Но в любом случае ты меня не послушал. Всегда был неисправимым упрямцем, так ведь?

– Да, мне многие говорят об этом.

– Я серьезно, – продолжала она. – Либо тебе действительно понравилась эта вещь, либо…

– Разумеется, она мне нравится.

– …либо ты запутался в собственной лжи. Но я все равно хочу, чтобы она принадлежала тебе.

– Это прекрасное произведение искусства, – сказал я. – Мне оно очень нравится, но все же хочу надеяться, что мне придется еще долго ждать, прежде чем стать его обладателем.

– Ха! – Она снова хлопнула в ладоши. – Нет, мой милый. Для того ты и приехал сюда сегодня. Ты заберешь ее с собой. И не спорь со мной! Мне не надо всей этой чепухи с условиями в завещании, чтобы она еще проходила искусствоведческую экспертизу и прочие формальности. Я помню всю потеху после смерти моей бабушки, когда семейка устраивала свару из-за столового серебра и каждой паршивой льняной салфетки. Моя мать сошла в могилу в полной уверенности, что ее брат Пат украдкой сунул себе в карман самые ценные бабушкины сережки прямо в день прощания. А ведь никто в нашей семье не был беден. И они сражались не куска хлеба ради. Вот почему я хочу заранее раздать некоторые свои вещи. Вот в чем единственное преимущество тех, кто знает, что смерть уже на пороге. Я хочу разобраться со всем этим, чтобы каждый предмет оказался у того, кому он действительно нужен.

– А вдруг ты все-таки выздоровеешь?

Она посмотрела на меня как на умалишенного. А потом разразилась лающим смехом:

– Нет уж, уговор есть уговор. Даже в таком невероятном случае скульптура останется у тебя. По рукам?

– При таком условии я согласен.

Джен заранее упаковала ее, и на постаменте стоял теперь аккуратный деревянный ящик. Постамент тоже твой, сказала она, но его ты сможешь забрать и позже. Бронзовая фигура была компактной, но очень тяжелой. Постамент же – легким, но неудобным для переноски. Смогу ли вообще унести скульптуру без посторонней помощи? Я поднял ящик и водрузил себе на плечо. Он весил действительно немало, но не оказался непомерно тяжелым. Я вынес его из квартиры и опустил на пол у лифта, чтобы перевести дух.

– Тебе лучше взять такси, – предложила она.

– А то я бы не догадался.

– Дай мне еще раз взглянуть на тебя. Знаешь, ты тоже выглядишь ужасно.

– Спасибо за откровенность.

– Я говорю совершенно серьезно. Сама я выгляжу отвратительно, но у меня хотя бы есть на то причина. С тобой все в порядке?

– Просто не спал всю ночь.

– Бессонница?

– Даже не пытался прилечь. Хотел попробовать, но получил записку от тебя.

– Должен был так и объяснить мне. Это могло подождать.

– Но тогда мне еще не хотелось спать. Чувствовал усталость, но не сонливость.

– Знакомое чувство. Когда я бодрствую, то чаще всего ощущаю себя именно так. – Она нахмурилась. – Но с тобой все не так просто, я же вижу. Что-то тебя гнетет.

Я вздохнул.

– Послушай, ты должен меня извинить, я вовсе не хотела…

– Ничего, – сказал я. – Ты права. У тебя там остался еще кофе?

Видимо, я говорил долго. Когда поток слов иссяк, мы пару минут сидели в молчании. Затем она унесла пустые чашки в кухню и, снова наполнив их, вернулась.

– Так что же самое главное? – спросила она. – Секс?

– Нет.

– Я так и подумала. Что тогда? Синдром «седина в бороду – бес в ребро»?

– Может быть.

– Но едва ли.

– Когда мы с ней вместе, – попытался объяснить я, – все остальное уходит в какой-то другой мир, и мне ни до чего нет дела. А в нашем сексе нет ничего особенного. Она молода и красива, и поначалу это возбуждало, как будоражит любая новизна. Но секс лучше с Элейн. А с другой…

– Ты мог бы хоть раз назвать ее по имени.

– А с Лайзой у меня не всегда даже получается. Порой ощущения очень поверхностные. И острой необходимости как будто нет. Но раз уж я там, у нее, то нам лучше заняться любовью, ведь без этого ее присутствие в моей жизни становится уж совсем необъяснимым.

– «Забудемся в объятиях друг друга?»

– Что-то похожее.

– Ты рассказывал кому-нибудь?

– Никому, – вырвалось у меня, но я тут же поправился: – Хотя это не так. Вот тебе рассказал….

– Я не в счет.

– А несколько часов назад поделился с приятелем, с которым выпивал всю ночь. То есть выпивал он один. Я ограничился содовой.

– Слава богу за мелкие милости к нам!

– Хотелось поговорить о ней с Джимом, но слова застряли в глотке. Понимаешь, он знаком с Элейн. Иметь тайны от нее плохо само по себе, но если другие люди будут знать то, что я от нее скрываю…

– Это действительно никуда не годится.

– Точно. И еще есть одна особенность. Когда я говорю об этом, все приобретает реальные черты, а я не хочу такой реальности. Мне нужно, чтобы то место оставалось убежищем, куда я попадаю как бы во сне. Если попадаю вообще. А последнее время, уходя от нее, я говорю себе, что все кончено и я больше туда не вернусь. Но проходит пара дней, и снова набираю ее номер.

– Не думаю, чтобы ты рассказывал об этом на собраниях, верно?

– Не рассказывал. По тем же причинам.

– Можешь попробовать пойти куда-то, где тебя никто не знает. В какую-нибудь группу в Бронксе, члены которой легко каются, что женятся на собственных двоюродных сестрах уже триста лет подряд.

– И у них рождаются дети с перепонками между пальцами на ногах?

– Вот именно! Там можно делиться чем угодно.

– Вероятно, стоит подумать об этом.

– Стоит, но только ты этого не сделаешь. Ты вообще ходишь на собрания?

– Конечно.

– Все так же часто?

– Быть может, чуть реже, чем раньше. Не считал. Чувствую себя там немного… посторонним. Мысли бродят далеко оттуда. Иногда задумываюсь, какого лешего я туда вообще пришел.

– Звучит тревожно, мой мальчик.

– Понимаю.

– Мне кажется, – сказала она, – что сегодня ты выбрал самого подходящего человека, с которым можно побеседовать обо всем. Умирание, как выясняется, весьма поучительный процесс. Узнаешь много нового для себя. Проблема только в том, что уже не остается времени, чтобы использовать полученные знания. Но разве так получается с нами не всегда? В пятнадцать лет я говорила себе: «Вот если бы я в двенадцать знала то, что мне известно сейчас!» А что уж такого особенного я узнавала к пятнадцати годам?

– И что ты узнала сейчас?

– Поняла, что у нас слишком мало времени, и нельзя растрачивать его впустую. Узнала, что только действительно важные вещи по-настоящему важны. Узнала, как не нервничать по пустякам. – Она скорчила гримасу. – Все, казавшееся мне подлинными открытиями, теперь представляется такой же банальностью, как наклейки на автомобильных бамперах. Хуже всего то, что я знала все это уже в пятнадцать лет. Даже в двенадцать. Но только сейчас до конца прочувствовала.

– Мне кажется, я тебя понимаю.

– Боже, я тоже на это надеюсь, Мэттью. – Она положила ладонь поверх моей руки. – Ты знаешь, как ты мне дорог. Очень дорог. И мне бы не хотелось, чтобы ты натворил в своей жизни глупостей.

Что-то было в газетах. Что-то за последние несколько дней.

Я думал об этом в такси по дороге к центру. Деревянный ящик стоял на сиденье рядом со мной. Перед отелем я расплатился с водителем и снова взвалил тяжелую ношу на плечо. У себя в номере я нашел место на полу, где не спотыкался бы о ящик каждый день. Конечно, можно было и вскрыть его, но с этим я решил повременить. И нужно заехать за постаментом. Хотя и он мог пока подождать.

Я отправился в библиотеку, и потребовалось совсем немного времени, чтобы найти нужную мне публикацию. Ее поместили три дня назад. Сейчас я не мог даже представить, где изначально видел статью. Такие же материалы опубликовали все местные газеты, хотя ни из одного невозможно было почерпнуть слишком много подробностей.

Мужчина, которого звали Роджер Присок, был убит из огнестрельного оружия предыдущей ночью на углу Южной Парк-авеню и Восточной Двадцать восьмой улицы. По данным полиции, свидетели утверждали, что жертва разговаривала по телефону, когда рядом остановилась машина. Из нее вышел убийца, несколько раз выстрелил Присоку в грудь, а последнюю пулю послал ему в затылок. После чего сел в автомобиль, умчавшийся с места преступления «с визгом покрышек об асфальт», как сообщала «Пост». О жертве писали, что мужчине было тридцать шесть лет и у него имелось за плечами обширное криминальное прошлое: тюремные сроки за нанесение тяжких телесных повреждений и скупку краденого.

– Он был сутенером, – сказал Дэнни Бой. – И, думаю, ему давали работать – это нечто вроде меры против расовой дискриминации.

– О чем ты?

– Он был белым.

– Не первый белый сутенер, о котором я слышал.

– Верно, но на уличном уровне их очень мало, Ловчила Присок работал только на улице.

– Ловчила?

– Это была его nom de la rue[43]43
  Nom de la rue – уличная кличка (фр.).


[Закрыть] Роджер Ловчила. Он родом из Лос-Анджелеса.

– А я думал, он из Бруклина.

– Это потому, что ты установил лишь его недавнее прошлое. Мистер Присок не принадлежал к числу тех, кого мы причисляем к основным фигурам в избранной сфере преступного бизнеса, но на жизнь он себе зарабатывал.

– Настолько хорошо, чтобы носить пурпурные шляпы и костюмы-зут[44]44
  Имеются в виду стильные мужские костюмы с удлиненным пиджаком и накладными плечами, модные в 30–40 гг. ХХ в.


[Закрыть]?

– Не его стиль. Ловчила предоставлял этот выпендреж своим темнокожим братьям. Сам же одевался в барахло от «Джей Пресс».

– Кто убил его?

– Не имею понятия, – ответил Дэнни Бой. – По последним слухам, он покинул город. Больше я ничего о нем не слышал. И вдруг все эти истории о нем в газетах! Кто его убил? Не могу даже строить предположений. Ведь не ты сам, верно?

– Верно, не я.

– И не я тоже, но это не сильно сужает число возможных кандидатур.

В самый разгар дня я поднялся на верхний этаж дома 488 по Западной Восемнадцатой улице. Но это могло происходить и глубокой ночью – через окна квартиры не проникал дневной свет. Нижние панели подъемных окон заменили на зеркала, а верхние покрасили той же лимонно-желтой краской, что и стены.

– Мы не можем позволить никому заглядывать сюда, – сказала Джулия. – Даже солнцу. Даже самому Господу Богу.

Она налила мне чашку чая, усадила в кресло, а сама устроилась на тахте, поджав под себя ноги. На ней были брюки в обтяжку и блузка цвета фуксии. Блузку из шелка нарочито расстегнули на несколько верхних пуговиц, чтобы стала заметна отличная работа хирургов, убравших то, что дал человеку Создатель.

Я отправил сигнал на пейджер Ти-Джею, мы обменялись несколькими звонками. И в результате я удостоился аудиенции Ее Величества.

– Роджер Присок, – сказал я.

– Помнится, был такой Артур Присок, – отозвалась она. – Музыкант, если не ошибаюсь.

– Этого звали Роджером.

– Вероятно, родственник.

– Все возможно, – терпеливо согласился я. – Ловчила Роджер. Так его называют на улицах.

– Называли. Потому что он мертв.

– Да, застрелен, когда звонил по телефону. Три или четыре пули в грудь. А потом контрольный выстрел в голову. Ни о чем не напоминает?

– Что-то смутно всплывает в памяти. Как вам мой чай?

– Хорош. Это был высокий мужчина. Темные волосы, темные глаза. Приятной внешности. Хорошо одет, хотя и не так вычурно, как другие представители его профессии.

– Профессии? – Она лукаво посмотрела на меня.

– Он умер на улице, служившей променадом для проституток с незапамятных времен. Кого еще мы помним? Такого же высокого, смуглого, добротно одетого и точно так же погибшего на подобной улице?

– О, бог ты мой! – сказала она. – Вы хотите, чтобы я соображала слишком быстро. Это же не пленку на магнитофоне перемотать.

– Кто убил его, Джулия?

– Что ж, вы правы. Действительно похоже, что с ним разделался тот же человек, который убил нашего друга Глена, но я же уже сказала, что не знала, кто это сделал.

– Не знала?

– Простите, ошиблась в употреблении времени глагола.

Я помотал головой:

– Нет, не ошиблись. Тогда вы не знали этого. Но знаете теперь. Потому что, по моему мнению, Глена Хольцмана застрелили по ошибке. На самом деле убийца охотился на Роджера Присока. Быть может, он имел только словесный портрет Ловчилы или просто перепутал мужчин при скудном уличном освещении.

– Я стояла на другой стороне улицы, – заметила она, – но даже мне он не показался похожим на Ловчилу Присока.

– Но вы уже знали, что это не он. Потому что чуть раньше видели его близко.

– Это верно, – сказала она и принялась рассматривать ногти, чтобы потом откусить заусенец. – Я даже не думала, что эти два убийства могут быть связаны. О первом – когда расстреляли Глена, – я, честно говоря, успела забыть. Не думала о нем уже несколько недель. А о втором мне не известны никакие подробности. Я, например, не знала, что там тоже сделали контрольный выстрел в голову.