Читать книгу "Осколки мозаики. Роман-фэнтези"

35. Сын

Английский замок сомкнул створки: более ни звука. Алфея упирается ладонями, неловко заскользившими по гладкой и белой поверхности, чувствуя лбом обжигающий холод преграды непреодолимой (давней знакомой), непревзойденной в жестокости безразличия. Дуэль – во имя мое. Непростительнейшее безумие. Но имя мое – не гибель. Вот и все: точка, две точки, три. Черный цвет имеет грани – острые, алмазные, за пределами смерти. Огненные круги все ближе, им нет числа (быстрее! – быстрее?). -«Порхай, богиня, не опаляя крыльев, ты…». —

– Я знаю все, что вы мне можете сказать. Вот и все, двоеточие.

В старом цирке моего детства пантера прыгает неутомимо (или это только иллюзия легкости?) сквозь такие же огненные кольца, сверкает драгоценный ошейник, побеждающий страх, снопы искр прокалывают насквозь – рассыпаются на адскую боль (в который раз круги эти проскакиваю я?!). Пантера, черная-черная пантера, только с победным видом. В который раз – не счесть. Боль впечатляет публику, но в тисках ее задыхаюсь я! Я шепотом звала тебя. В чем же победа? Срываю шарф, и ноготки ломаются о неизменные драгоценности (быстрее-быстрее) … Стремительное скольжение.

В который раз сын окликает Алфею, тактично выжидая ухода соседей с нашатырем и бестолково причитающих. Он нежно касается губами покрасневших следов на ушибленной руке, терпеливо всматривается в торжественную улыбку на застывшем лице. Дежурная улыбка. Он уверен, что ей не хочется приходить в себя, покидать иные – лучшие миры. Значит ли это, что произошло нечто? В детстве она отвечала на его шутку: «Земля вызывает». —

Он даже рад жить в отдалении от своей взрывоопасной ма. Такая вот работа. Вероятно, приятель – Смерч погулял на ее вечеринке. Двери в черный кабинет мыслей – темную комнату, закрытую – сколько он себя помнит, распахнуты. Две старинные окровавленные шпаги скрещены под слабой маскировкой рассыпавшихся рукописей, оплывшие свечи на полу. Погром какой! И это именно сегодня, когда закончены все испытания, получено «добро» на консервацию Арбата, ангар и купол проверены на прочность.

Ну не мог он вчера присутствовать, он же звонил, что последние штрихи важней всей подготовки к эксперименту. Да и Ксюшка развлекалась без оглядки. В конце концов, это для нее, все абсолютно. Какой долгий обморок, но время терпит. Ему помнится ленивая смешинка под хитрющими ресницами и слабый голос: «Сыночка, уж дай мне покой». —

Он оставляет ее, начиная сборы. Ну, хоть бы ящики стола не были тронуты: особо ценные реликвии, атрибуты власти. С этим она уж точно не расстанется. Но вот рукописи, единственные экземпляры так некстати разбросаны. – «Оно и к лучшему, – заметил учтиво Факир, явившийся на помощь, – не волнуйтесь, юноша, свита позаботится обо всем на свете». – От неожиданности он замер и забыл, что на «юношу», обычно, реагировал очень неприязненно. Конечно, она рассказывала о них, но он не до конца верил в подобное существование, а посему отважился на просьбу.

– Ма… Я не могу убедить ее, – покинуть сей коммунальный уют. Она не возвращается, отмалчивается и, может быть, поздно? Можно Хранителя пригласить – Ангела?

Скрывая любопытство, он искоса посматривает на блистательное общество, непонятно как умещающееся в тринадцати метровой норке поэтического убежища ма. Он уже не пытается прикрывать резные двери: прибывающие леди в пышных нарядах свободно шуршат юбками по серому паркету, ничуть не мешая друг другу, занимаются срочными делами. Он возвращается к ма с надеждой, что она не омрачит праздник единственному сыну, согласится на научное заточение в ангар, когда все готово, все счета подписаны. В ее распоряжении приглянувшийся ей особняк, устроенный по ее проекту. Если она не передумает, то сын свободен и может лететь на новую планету вместе с Ксаной.

– Мам, там потрясающая библиотека, ты не будешь скучать! -Последнее он произнес в слишком утвердительном тоне и поправился: «Я же знаю, что ты не умеешь скучать. Мы еще встретимся на твоей изумрудной планете, как только обживем ее, изучим, освоим». —

Сын увлеченно и долго говорит о новой эре, наступающей на человечество, где все будет целесообразно, гармонично, красиво и вечно. Будущее? Как он похож на графа, так и не уяснившего, что время попросту не существует. Он также охвачен эйфорией усовершенствования мира, словно они имели на это право или, хотя бы, маломальское понимание таинства. Сын, как и возлюбленный, тут же забывает о ее присутствии. В порыве восторга сыночка так же мил и светел – как князь, воспитавший его. Да-да, все проходит, все возвращается, все воплощается, но как-то странно… все мысли, надежды, да-да, идеи. Успех несомненный.

– Успех несомненный, от души поздравляю, я верила, что… – Она поморщилась от его неловкой пылкой благодарности, причиняющей резкую боль в сердце. Господи, я не успела роман дописать, а сын уже вырос. Хватит кружить, отпусти на землю… Сыночка, единственный, конечно, по инструкциям (неужели верит, что она их будет читать?). Конечно, согласна (…на долгую разлуку). – Как ты мог подумать, что я испугаюсь одиночества? Помнишь, что ты мне говорил в детстве? – сказала она вслух.

– Я великий сына – воспитатель великих мам. Я забыл, ма. Я так давно стал взрослым, знаешь, нервы, совсем не было часа для тебя, чтобы помурлыкать с тобой под твои сказки. Единственное, что страшило меня в детстве, – вдруг ты состаришься, если я буду плохо вести себя или плохо учиться. Я всегда стремился быть очень-очень хорошим. Правда, тебе смешно слышать это сейчас, уже прощаясь? Но ты всегда была немного отчужденной, непредсказуемой и, прости, удивительно непрактичной. —

– Послушай, сыночка, все сбудется, все повторяется. Разлука? Рано или поздно – все проходит. И только жизнь вечна как любовь.

Сын элегантно принял ее локоток, они настроились на молчаливую улыбчивую прогулку. Свита давно растаяла, комната поблекла, притихла в ожидании неспешного последнего постукивания каблучков хозяйки: так-да… так-да-да. Не грусть, нет, но словно что-то не так, что-то главное забыто: не припомнить – не забыть. Но что? Она остановилась на пороге, прислушиваясь к себе. Что же, что? Неуловимая мелодия, ноктюрн забвения. Возможно, стены еще дышат ее присутствием, но не надо оглядываться – примета. Она не вернется – это ясно. Она с закрытыми глазами помнит свой дом – зачем оглядываться, но вдруг кто-то позвонит. Алфея медлит на пороге и не выдерживает.

– Как странно, распахнуты двери в кладовку, рухлядь какая-то, бумаги… Вероятно, уже завтра начнется ремонт. У меня никогда не было стремянки, чтобы добраться до старинного верхнего замка, да и желания, если честно.

– Оно и к лучшему, – изумленно пробормотал сын, отстраненный легким жестом.

Он вытер испарину на лбу, наблюдая, как ма слетает по лестнице вприпрыжку, едва удерживаясь за предательски хрустнувшие перила на крутом повороте. Ей смешно! Она перепугала поднимавшуюся сопящую школьницу с бульдожкой и с булкой в руке. Алфея сидит на подоконнике, смеясь неудержимо заразительно, что даже собака, тявкнув, распустила слюни, осев в парадной. Выглянули соседки из квартиры под лестницей первого этажа и, прикрикнув на детей, проводили завистливым взглядом церемонную осанку ма, безразлично покидающую их, ведомая под руку важничающим сыном, как говорят, испытателем из «Новых».

– Ну вот, казалось бы, и вся история, приведшая нас в ангар, – подытожил Управитель.

– Кроме запоздалых писем Игрока, – уточнил Автор.

– Как хочет публика, можно завтра вечером продолжить чтение, если вам интересно, – распорядился Хранитель.

Факир подмигнул публике, предлагая тянуть фанты. Гувернантка Судьба рассмеялась неприлично громко, едва не выдав хитрость Управителя. Действительно, пусть гости позабавятся мнимой свободой выбора ролей.

36. Запоздалые письма

Ты рискуешь, тебя могут предать – предать забвению. Ах, эта упоительная леди! Леди Забвение слишком добра, весьма благосклонна, в прелестном уюте всегда полны бокалы, полны для всех. Напиток приятен, почти не ядовит. Я ничего не могу и не хочу предложить супротив ее велений и нрава. Я спешу предупредить о лишнем глотке. Увы, это не смертельно. Легкая эйфория – необходимый переход в наших забавах, но существуют правила, а, значит, нарушение оных неизбежно. И самое милое, сплутовав, вернуться и пригубить вина упомянутой леди, но только пригубить. Пока есть еще некий ориентир – время (не удивляйтесь). Пока новая точка отсчета – при неоконченной игре – не вклинивается в предыдущие, а те, в свою очередь, во все последующие и параллельно последовательные и прочие; – есть от чего сойти с круга. Учтите, это происходит независимо от вашего желания и действительно удачных сюжетов. Да-да, именно об этом к вам, извините, в ваши сны посылаются ангелы – предупредить о последней капле, стирающей все прежние цвета. Остается белый, только белый.

В этой игре есть несколько сумасшедших. И если «ничто не вечно», так знайте, ничто, кроме этих декораций и этих ролей. Вы рискуете остаться вне игры. Утром вы не вспомните сон, растопленный в бокале ослепительным солнцем, только смутные ощущения на обманчиво-белой стене, где вы уже заприметили – возжелали новый эскиз. Он превосходен, как и его исполнители. Вас позабавит вдохновением вечность, слегка утомив воображение. И вот, уже подсыхает изумительная роспись, и ваше ликование понятно. Но проступающие старые краски и контуры былого убивают не только будущее признание. Помните, это ваша ошибка. Ты мне не веришь, даже во сне – не веришь. Думаешь, милейшая леди не может быть столь жестокой. И ты скажешь, что бог Случай не очень умен в своих шутках, и я знаю, что Судьба – всего лишь гувернантка для обычного гения.

37. Исповедь ненужного

Бывает ли четвертое измерение?.. Нет? Почему нет, если в нем нахожусь я? Может ли небо быть другим, если Земля все еще крутится?.. Да? Нет? Но я вижу чужое небо. Думаете, время остановилось? Возможно. Какого цвета кровь? Я знаю, что не голубая, но совпадает резус и группа, а я чувствую несовместимость. Исход один. Легко отторгается чужое, а родное мучительно долго – весь краткий век. Неприемлемость. Иллюзии уходят в бесконечность. Шальные сны. Где бред и что явь? Нетерпимость или гордыня? Или ностальгия о беспечности руссейшей? – «Скажите, леди Неизбежность, это проходит?» —

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Амэн, – звучит с акцентом, как вчера, сегодня, завтра и… Всегда?! —

Служба. Свечи. Молитва. Неужели навсегда? Церковь русская – для затерявшихся душ. Вернуться на круги своя? Зачем? Смирись, покайся, здесь ты еще сможешь что-то… – вздохнул бог Случай, вспоминая великое бегство народов от своей доли. Каждому своя траектория падения. Манящее ядовитое ощущение полета, необходимое как жизнь и смерть, – быстротечное падение в пропасть. И так очевидна неизбежность гениальных мыслей, но жаль, не успеваем изречь. Не всем даны крылья – остановиться, очнуться, стряхнуть наваждение реальности как сон. Но нет сна. Свет фар разбрасывает по голым стенам и телам пляшущие тени ветвей. И пока в них путается покинутый мир, смутный рассвет гасит кадры великой разлуки.

Авторские всенощные бдения с первого дня изгнания. Истлели сигаретой могучие силы. Никнут плечи, леденеют руки, перо застывает, вязнет. Бледнеют инеем покрытые стволы сосен, занесенные снегом дороги, лица… Тетива натягивается, тоска взвивается безжалостной стрелой. Он услышит, как звякнет застекленная тишина.

Я вернусь. Я вернусь в ледяном феврале из уюта чужой зимы.

38. На островах

Подбородок упрямо упирается в острую коленку. Изящно и меланхолично с ладони на ладонь пересыпаются камушки, вобравшие затаенный огонь, – с ладони на ладонь. Угасающий свет теряется сквозь рассеянные пальцы. Алмазы, обласканные волной и веками, впиваются в смуглую кожу. Алфея, не желая сменить позу, набирает новую пригоршню и слушает шорох воды, поглотившей бесполезный град, некогда сводивший с ума смертных. Тяжесть – болезненная тяжесть украшений и более ничего – никаких других воспоминаний, мадам Необходимость. Неотступная свита богини рассеялась в онемевшем облаке. Туман. Безграничный туман океана, покрытого остывшим пеплом, скрывает последствия планетарной катастрофы. Ни шепота волн, ни травки – немилосердная почва. Тишина, покой. И только? Очень мило, что обитатели ангара пустились путешествовать по океану иллюзий – в бесконечность неизвестную.

– Боже, как нелепо, пусть не бессмысленно, но грустно распорядились мы своим предназначением, – вздыхают герои последнего романа, осуждая враждующих соперников, выбывших из их круга.

– О, как я устал от вас, бессонные мои, – вздыхает Автор, предвидевший исход и ничего не сумевший изменить ни в подлунном мире, ни в заточении ангара, ни здесь… Предвидение, оказывается, не спасает от судьбы. —

Алфея склоняет голову на плечо, раскрыв пустые ладони. Линии на руке никого не изумляют.

– Не печалуйся, душа моя. Ты забыл мое имя?

– Потому что не знал. Кто же ты? – Автор прилег рядом, закрыв глаза.

– В конце 13 века – Анна. Это было в Праге. Мне, пожалуй, лет пятнадцать.

Я замужем за Флэком. Мы счастливы: он стар, его пивоварня процветает. А ты – бедный художник. Я задумала витраж для залы. Флэк согласен, так уж повелось. Мы счастливы, помнишь эти три года? На твоей мозаике, просвеченной солнцем, я затмила королеву. Вдохновение, взбесившее толпу. Мы верили, что красота бессмертна и всесильна, что можно остановить чернь. Но оттесненная свитой, я не могла спасти тебя и навсегда покинула тот край. Более я не сближалась с художниками. Лишь спустя семь веков, я посетила пивную «У Флэку». Путаясь в нескольких языках, я с опаской оглядывалась на узкие окна, на то, что сохранилось от нас. Только венок из незабудок. Не подумай, что мы расстались навсегда. Так не бывает. Ты долго был моим придворным поэтом. Дивные сонеты сводили с ума ревнивых поклонниц. Но я уже была осторожнее. Поэтов карают изгнанием, – награждают бессмертием, и признание случается чаще, чем хотелось бы. Метаморфозы утомляют, не так ли, милый? Но ты, неунывающий Странник, перешагиваешь Рубикон и возвращаешься – Игрок и Плут. Сумасшедший Игрок, проигравший там, где Фортуна не размыкает объятий. Ты стал так часто менять свои призвания, что мне пришлось смириться и довольствоваться ролью музы вдохновенной – непрошеной ночной феи. Я не могу измениться… Ты искал мечту, не замечая, что перед тобой – любовь и честь твоя, и слава, и богатство. Я стала призраком, тенью, безумием вдохновения, но не возлюбленной. Ты ослеп, открыв эти нещадные острова. Помнишь, я просила: «Не закрывай глаз души, Странник»? Ты так часто уничтожал меня, что я уже не верю в собственное существование. Может быть, я – чья-то мысль, мыслеформа? Мы все пылинки вселенной. Разве не так?

– Да, мы слишком молчаливы в лучших побуждениях. Неуместно скромны, – кивают герои романа. – Автор молчит, ибо беседа грозит затянуться, заплутать во взаимных и неизбежных укорах, разжигая тлеющий уголек жгучей боли, вонзающейся сталью двух шпаг, пронзивших сердца дуэлянтов. Миг длится вечность…

– Какое избитое выражение: сердце кровью обливается. Это можно вычеркнуть?

– Нет, именно так, буквально. А вы пробовали жить дальше с этим ощущением? Знаю, что нет. Иначе финал был бы другим: острова из застывших слез называются жемчужными. Пора бы запомнить происхождение слов и не докучать мне. – Назойливая свита заботливо подносит острое перо и чистый лист бумаги. Автор морщится от досады и делает знак Факиру, умевшему укрощать придворных. Пауза непростительно затягивается. Алфея окаменела, забыв грустную улыбку на лице. Он понимает, что она ждет откровения, пока они наедине. Удобный случай. И как это банально!

Правда безобразна и стара, – как выжившая из ума нянька. Богиня так и не научилась обходиться без прислуги. Нелепо… Пусть. Автор – палач ясновидящий – палач собственной души. Из любопытства он тронул древний свиток. Никто из ея свиты не знает. Он неизвестный автор. В этом нет загадки, нет тайны, нет трепета. Он понимает, что перемудрил, увидев ЕЯ. Он метался в поисках темы и разучился жить – просто жить. Он пропитан ею, отравлен неотступным присутствием. Алфея жаждет истины! Ни пресной воды, ни фруктов, ни цветов! Зачем? Все прах и тлен. Анна из сказки, которую сам сочинил, чтобы заработать на хлеб. Все гораздо страшней – коварней. Автор уже погиб – растворился в иллюзии, и превзошел себя – перешагнул допустимую грань творческого кошмара, для начала напророчив самовозгорание планеты, думая лишь об очищении от омертвевших душ. Разве можно так невзлюбить соглядатаев? Написанное исполнилось буквально и неотвратимо. Дар, проклятый однажды. Алфее мало. Зачем, действительно, похитил богиню, не зная ее имени, никак не назвав себя?.. Любопытство наказуемо.

Факир, несомненно, старался. Ему-то кажется, так просто сказать с поклоном: «Я Иллий Иувентин Еввентий», – что переводится как солнце и юность. Или: «Астерий Агапит Алвиан», – что переведут как – звездный, возлюбленный и богатый. Но ложному имени надо следовать, ни на миг не забываясь, даже во сне. Проще – бродяга, Странник – без роду-племени, тем более, если ты сын изгнанного правителя – не очень удачливого полководца. Насмешка судьбы: наследники есть, но под рукой не оказалось пророчицы. Дядюшка – Факир… Он состарился, делая карьеру у плодовитого и везучего Досифея Авция. Дочери владеют астрономией и по прихоти вздорных племен становятся жрицами. Факир был близок к его свержению, но коварная северянка неожиданно родила богиню. Бывшую ясновидицу оставили приживалкой с титулом герцогини Трагедии. Тайно рождённой дочери дали имя: Лжица. Варвары ждут чудес и защищают не царей, а свои поверья… Мальчиков воспитывают только воины. Но не наследник родился…

Попытка соединить пустынное княжество с плодородным оазисом провалилась. Факир не обнаружил свою реальную власть, а действовал исподволь. Советник Правителя стал распорядителем, затем факиром и, наконец, высшим шаманом – воином духа. Странные сны-ощущения юной Алфеи подтолкнули Правителя к хитрой игре – посвящению дочери в богини. Конечно, она не ангел. Она росла взбалмошной, властной, жестокой и надменной, но проницательной девочкой. Вырастет управительница, способная слить племена и усилить влияние на нравы. Когда Правителем был призван Пришелец, – он, назвавшись Странником, жил в пещере. Уснув при дороге, нежданно был сражен колесницей незнакомки.

Алфий Азария Август Кессарийский не узнал ее сквозь огненные кольца, окружившие помост. Деревянная стойка с крыльями, шлем, скрывший живые волосы, маска – бутафорское сожжение… Все ложь. Юношу пронзили прикосновение и взор: она любит! Гипноз был излишним, но Факир был хитер и предусмотрителен. Более жестокого свадебного сна-путешествия никто не смог бы подарить. Она сосредоточенно ждет признания, уже разлюбив его, приняв свое поражение, но оставшись собой. Смирившись со своими странностями, вечной печалью беспросветного одиночества, она царственно покорилась предназначению, что и требовалось для классического переворота. Детали продуманы, но ей необходима вера, доверие – как любовь смертному. А ему?.. Остается ложь. В легендах проскальзывает правда. Убийственная правда или спасительная ложь? Назвать свое имя – добить ее. Детям с колыбели поют о борьбе племен за власть. А единственный и возлюбленный измельчал в путешествиях-снах, рассыпался на тысячи мелких душонок, ею преданных забвению. Что же делать дальше? Только слагать сонеты – все о ней, о ней… Они ей к лицу, – он помнит.

Мир перевернулся, и все встало на свои места. Ворчание Автора всегда умиротворяло придирчивую свиту, сулило рассвет и пробуждение.

39. Пробуждение

Первые лучи солнца пробили синий купол над внутренним двориком с большим фонтаном, в центре которого статуя Венеры, засмотревшись вдаль, проливает воду из кувшина. Алфея вздрагивает от неожиданности, изумленно узнавая дом отца и свои покои. Как обычно, по периметру – спиной к дворцу, стоят три цепи стражников. Чтобы стряхнуть ночное оцепенение, она вступает в остывший фонтан, долго плавает и ныряет. Затем, оставаясь на мраморном ложе, запрокидывает голову, давая возможность служанкам распутать в воде водоросли волос. Под плеск и шепот приятно дремать, не опасаясь, порою зловещих, снов-фантазий. Наконец-то найден пробор, разделяющий прическу на две половины, которые предстоит разобрать на пряди, – лишь потом их можно расчесать, каждую отдельно, по мере готовности скручивая с тонкими мягкими полотнами – для просушки. Шесть баранок на голове укутывают чалмой, предоставив хозяйке свободу. Нагая Алфея обходит комнаты, словно соскучившись. До наступления полдня никто не войдет к девушке. Она возвращается, ибо еще слишком рано для прихода няни, видит в постели спящего златовласого юнца и, вскрикнув, вспоминает все свои странствия… Что бред, где явь?.. Порою легче пролистать тысячелетия, чем поверить во вчерашнее вознесение на небеса. Она точно помнит – полет, блаженство небесных объятий: душа, приникшая к душе… Открывшаяся божественная тайна… И никаких условностей.

– Неужели мы все еще живы? – выдохнула она…

– Милая моя, Алфея, зачем же откладывать рождение сына на сто тысяч лет? – блаженно потягиваясь, спрашивает Странник.

– Мальчишка, тебя колесуют! Богиня не может скоропалительно выйти замуж и родить!

– Почему? Ведь ты зачала. Мы единая плоть…

– Если родится сын, то через год – после избрания и посвящения в богини из сильнейшего клана, – Совет воинов повелит: отдать замуж за соседнее царство, чтобы из сына воспитать воина. Меня и близко не подпустят, а тебя будут терзать дикие звери. Черные-черные пантеры. Отец будет обязан уступить правление и покинуть страну.

– Алфея, я бессмертен, и ты знаешь это, как и то, что на свои камушки я могу купить не одно царство, а весь мир.

– Зачем мы вернулись, разве мы не жили на безумных островах?! Наваждение какое-то.

– Немилосердная почва, ни шепота волн, ни травки, вечная мгла и неотвязная свита. После катастрофы самовозгорания планеты Земля слой пепла накрыл океан, а здесь нетронутый дивный мир.

– Все как во снах, где нет избавления. Исчезай! Исчезай… Исчезай. Мне пора одеваться к полуденным визитам.

В полуденной зале есть два возвышения: для хозяйки и через фигурный фонтан – для гостя. Она возлежит в задумчивом ожидании, свита заканчивает последние приготовления и выстраивается внизу полукругом. Откинут полог. Отец приветствует ее, показав открытую ладонь. Алфея отвечает тем же. Факир-Управитель, поклонившись и откинув клобук с головы, поднимает обе руки ладонями к присутствующим, возвещает:

– Звезды не солгали. Посвящение состоялось. Богиня обрела дар предвидения. Мир, покой, благоденствие поселятся в домах Ваших подданных.

– Благоденствие с вами, – отвечает Алфея, принимая приветствия присутствующих.

– Богиня…

– Благоденствие с вами… – И так до головокружения, пока все придворные опустятся на колени. Мраморные полы отражают их довольные лица.

– Свершилось чудо, – Алфея зачала Наследника. Правитель будет иметь наследника и внука, – отчеканила богиня.

– Виновного колесовать, – поправляет отец.

Гувернантка Судьба, древняя няня Правда и мадам Необходимость падают лицом в пол, откидывая косы – обнажая шею под топор. Умоляя о прощении, вытягивают беспомощные руки. Богиня, превозмогая тяжесть украшений и наряда, приподнимается, видит изумленного отца и чуть поводит головой в сторону, в знак несогласия с ним. Смущенно улыбаясь, он отвечает незаметным кивком на спины стражников и свиты. Дуэль взглядов длится до внесения кофе, пьют молча, гадая, – не отравлен ли утренний напиток алмазной пылью. Открываются нижние гостевые двери, слуги вносят дары иноземца: на подносах мерцают алмазы с островов. Вероятно, призрачные дамы свиты, устав от скитаний, очень хотели жить и жить при дворе, а не попасть в изгнание вместе с семьей Правителя, практично собрав, рассыпанные богиней, пригоршни камушков. Правитель озадаченно смотрит на непреклонную дочь. Приняв дары, он должен проститься с нею и своим правлением, а, отказавшись, – отдать избранника дочери на скорм пантерам. Первое – опасно, второе – нелепо. Он поднял открытую ладонь, оставляя решение за богиней.

– Свершилось чудо. Богиня с нами.

– Благоденствие с вами, – чеканит Алфея.

Алфея медлительно спускается по скользким ступеням, коленом с усилием откидывая багровый бархат платья, осыпанного бриллиантами и жемчугами, проклиная шитые золотом кружева нижних юбок, царапающие щиколотки. Ни она, ни Правитель не переступили условный порог, – простившись простым прикосновением ладоней. Жест означает, что никто никому не подчинился. Уходя из приемной, Алфея впервые чувствует на губах привкус власти – горьковато-приторный вкус. Власть – особый яд. Двери закрыли. Свита, окружив, умело снимает венец, подхватывает подол и шлейф, делая шествие богини легким и быстрым. По лабиринтам дворца – разными путями – стекаются домочадцы на балкон для торжеств, выходящий на площадь, где безмолвствует в ожидании народ. Оповещенные о проделках любимицы, спешат матушка Вера, бабушка – государыня Надежда. Старшие занимают свои почетные места, гремят там-тамы и трубы. Факир трижды объявляет волю богов:

– Свершилось чудо. Богиня с нами.

– Свершилось чудо. Богиня с нами.

– Свершилось чудо. Богиня с нами.

Алфея церемонно выходит на публику, с замиранием оглядывая свирепых воинов и толпу до горизонта, и снова лучезарно улыбается первобытному племени. Она хорошо помнит уроки безумной черни и горделивую – морозящую душу – беззащитность… Сейчас отрадно вкусить власти – еще неведомой власти над толпой. Показав правящую – открытую ладонь, она подтверждает слова Воина Духа.

– Свершилось чудо. Благоденствие с вами.

– Свершилось чудо. Благоденствие с вами.

– Свершилось чудо. Благоденствие с вами.

Можно смириться с вечным предательством и жертвоприношением в любви!.. Удар нанесут царедворцы. Первый промах – известить всех о зачатии и загадочном принце. Известить семейку о том, что они скоро окажутся в изгнании! Тетушка грешна и поймет, но верной останется только гувернантка Судьба. Имя у нее такое. Мало. Факир? На чьей он стороне? Если враг, то очень коварный. Коварный враг, значит, очень давний. Давний враг – кесарь Август. Странник с неуместными дарами, оглядев придворных, полюбопытствовал у Алфеи, – на кого же она похожа – ярко-рыжая среди черноголовых. Она указывает глазами на седую вдову под траурной вуалью – на свою тетушку – герцогиню Трагедию.

Кто простит изгнание? Кто поможет? Этот лазутчик и враль? Ах, если бы и в яви существовал Ангел-Хранитель! Какой же мрак без него… Правитель подает незаметный знак, Факир-Управитель наклоняет голову, и слуги начинают бросать мелкие золотые монеты. Народ простодушно ликует. С сияющей маской улыбки Алфея оглядывает «жениха». Профиль столь знакомый с раннего детства, – четкий профиль с изжитых монет кесаря Августа, которыми она играла… Она прозревает: заговор Кесарийцев-пустынников! Неистовым воем подданные приветствуют богиню. Никто не слышит ее вскрик: «Заговор! Колесовать! Всех колесовать»! – Рев усиливается, отец бледнеет.

Странник с таинственных островов и его дары сверкают дивными всполохами. Надо принять предложение или начать войну. Она поднимает ладонь, кивнув отцу на алмазы. Жезл Правителя указывает на поднос, не касаясь их. Взревело море людское. Факир замер. Виновен, – догадалась она. Богиня берет пригоршню и, отчеканив: «Благоденствие с вами!», -бросает горсть с балкона. Грозным эхом откликнулось: «Богиня-а-а-а…»! – Вздыбилась, набухла громовыми раскатами толпа: «Богиня-а-а-а…»! – Зверскую возню скрывает пыль, поднятая на площади дворцовой. Вдруг взмывают брачные – винные фонтаны: белые и красные струи. Брызги солнца, воды, искры бриллиантов сделали из угрозы – праздник. Стало смешно до истерики: Богиня помолвлена в первый же день посвящения!

– Земные законы для смертных: Богиня выходит замуж, – Добродетели нашептывают, внушая радость подданным.

Неслыханно! Они покорились, даже не испытав ее дара. Ликуют. Есть за что презирать чернь. Она снисходительно улыбается, скрывая холодную ярость, бросает еще и еще, призывая – помочь ей. Придворные мешкают, алчность в глазах не скрыть. Слуги неторопливо обходят царское семейство с подносами, а те в ответ неохотно отшвыривают алмазы от себя. Охрана с трудом сдерживает прорыв. Жертв будет много, но, все равно, – помнить будут божественную улыбку-поцелуй и щедрую руку, слагая наивные легенды, – у костров и колыбелей.

Вот и вторая ошибка. Объявлять можно лишь об одном событии. Или посвящение, или помолвка. Пусть так. Свадьба через год. Будет поздно. Это еще не спасение – игры Факира. Она так ясно прочувствовала ход его мыслей, что ей стало жутко. Она и впрямь овладела даром и опытом тысячелетий! Он не поверит. Как мил и светел Незнакомец. Марионетка, даже не подлец. Все будет потом. Невозможно не заметить зачатие! Постель была чиста, слуг еще не было. Она вспомнила трудное рождение сына в прошедшем будущем. Может быть, он и прав, Завоеватель. Зачем откладывать чудо на сто тысяч лет… Алфея серьезно посмотрела в глаза постаревшего отца. Он подал знак царедворцам – удаляться, не объявив помолвки народу. Стражники быстро убирают с площади затоптанных, умело направляя пьяный поток вокруг дворца, отгоняя добытчиков на холмы, подпуская новых и озлобленных.

– Беда, – шепчет она отцу, сжав ему руку, словно споткнувшись.

– Зачатие – не зло. Мальчишку я узнал. Он стал богат. Пусть подождет. Через год власть отойдет к нему.

– К Факиру!

– Разве он виновник?!

– Заговор, пойми.

– Знаешь, что богиня – не просто дочь. Сожженные пришельцы оживают, щедро сватаются. Чудеса. Надо менять законы, если это принесет мир, покой и стабильность. Напророчь народу сказку. Видишь, это всем нравится.

– Нет зачатия, а есть войска. И неизвестно чьи…

– Факира, он Управитель, Воин, да частично охрана. Будет свадьба, зачатие состоится, – жизнь возьмет свое. Согласие Совета тоже будет беспрекословным. Ведь ты его уже любишь…

– Ненавижу.

– Не пей кофе, тетушка уже распорядилась… Горький опыт озлобляет.

Солнце становится нестерпимым. Домочадцы чинно удаляются передохнуть перед вечерним фейерверком.