Читать книгу "Осколки мозаики. Роман-фэнтези"

30. Белая стена

Алфея не проснулась, но успела в калейдоскопе цветных обрывков сна найти имя. Свежевыкрашенная стена белеет в ожидании. Ночь, первая ночь в мире неведомом присутствует, подсыхает в абстрактных контурах, невидимых гостю, покинувшему свою стихию. Просыпаясь рядом с ней – неназванной, неразгаданной, здесь, пред белой стеной, выкрашенной (умышленно?) незадолго до его появления в доме, Поэт удивлен не был. Так было записано или угадано в недавнем экспромте, внезапно завладевшем его пером. Начертанное сбывается всегда.

Избранное имя – зовущий символ, впитываемый душой, напоминает необжитой дом, приготовленный чистый лист, пока не тронутый бессонницей. Люди подобны призракам: рассеиваются во временах, исчезают, чаще задолго до смерти, редко даруя имена грезам. Некто, промелькнувший в ее судьбе, потомок русских дворян Др-ких, достойный ее руки только по крови, так и не смог уяснить сути имени и отчества, намеренно открытого ему, – и сложил удивленное сочетание: «Тафья». Его отец, счастливо вывезенный младенцем в восемнадцатом году из Питера (с Офицерской), в краткой беседе ублажил душу руссейшей речью, вызвавшей горький приступ ностальгии о прошлом и будущем России. Старик запомнился навеки. В чужой стране он сожалел о младшем сыне, ею отвергнутом, но на память о вояже осталось имя.

Она громко рассмеялась, заметив знакомо будничный день, поднимающий старенький занавес с осыпающейся позолотой кистей, и воскликнула: «Тафья сошла с ума и сегодня сама приготовит обед! И это не страшно». – Беглец, гадающий о назначении белой стены в спальне, исполнил восторг (замаскированный испуг), обещая дивные сонеты, подозревая, что нечто воинственное притаилось на кухне. Он зажмурился невольно. Сегодня она испытает самоуверенную мадам – Неизбежность Подступающую. И по сему – Тафья не коснется манящей белизны почти высохшей грунтовки.

Тафья… Можно только верить в близость этого звука к ней, любившей все свои имена, ласково отшлифованные на языках многих миров (далее в тексте следует перечисление всех имен, изданное отдельной книгой в 27759 году Академией вселенских связей). Алмазные искры восхищения сверкают в глазах влюбленных, вспоминаются в свете далеких звезд, играющих их оттенками в поиске еще не проявленного образа, увлекающего в забавные, а порой и смертельные метаморфозы.

Странная Тафья, твой день и обед удались даже без толстопятой служанки. А я спорил так глупо. Несколько лет я клялся ревнивым поклонницам не писать уж боле ничего, а сонет недурен. Я открещивался от своих, оживающих из строк, прелестных дам, уничтожая единственные экземпляры. Лучшее, что я мог написать когда-либо, сгорело, но улыбка как поцелуй, появлялись наваждением абстрактной реальности, отринутым в жизни. Почему – Тафья? Если ей известна тайна облачения слов, навеянных в черном кабинете личных трагедий, в плоть. Едва ее губы дрогнули в знакомящейся улыбке (за сотни лет до встречи), я покинул свое убежище, чтобы спросить: «Как оживает фантазия художника»?

– Скажи, (… я не буду называть тебя чужим именем), ты знаешь, что богиня обречена – быть правой. Ты знаешь тайну, где теряется неизреченное, обрываемое поцелуем во сне? – Тафья смущенно оглянулась, не оставляя росписи первой травки на стене. Изумрудная зелень окропила ее волосы, лицо, прозрачную тунику, – капли срываются с острого локотка на белую стену.

– Я тороплюсь – скоро ночь… Чудеса творятся ночью, а утром оживают цветами звезды наших вселенных.

31. Ночная фея

Визиты неуместны и бесчисленны, а Поэт, возможно, не был влюблен. Претерпев разлуки подобные смерти, странно предполагать такое, но пусть так и будет, оставим текст оригинала. Он просто гений и мог бы подумать о беспечности визитов. Вернее, именно так и есть. Но овальные залы имеют стены, – дамы окружают стеной – кольцом свиты, не обручальным, конечно. Замкнутый круг и невелики сроки, отпущенные двоим. Круг, – сквозь который легко заметить, увидеть, догадаться.

– Но Вы не посмеете, она уверена в этом. И потому, не испрашивая у нас советов, вторгается в Ваши тайные мысли, – скромная леди Вежливость опускает вуалетку на лицо. Ей неловко за подопечную.

– Да, она такова. Но это не повод для нового рассказа. Так было и будет всегда, – провозглашает леди Свобода.

– Возможно, – соглашается Автор, словом, освободивший ее из холодного мрамора предположений, – помните, тихий дворик Академии вселенских связей, фонтан овальный с пленительной богиней, игривые тени на стене, плеск воды, решетки сада в позолоте и закат. Пусть так и будет всегда.

– Это следует пояснить непосвященным. Задолго до малейшего воплощения в реальное знакомство, Она уже присутствовала в жизни, – посоветовал Факир.

– В жизни многих, – кротко вздохнула леди Терпение, – испытывая меня, выбирая очертания новых иллюзий. Ах, как это всегда опасно, я же предупреждала.

– При встрече, конечно, удивление, восторг, водоворот случайных совпадений, предчувствия, предсказания и так далее, – развел руками бог Случай.

– Вы бредили ею, ждали тысячи лет ее первой улыбки, – подтвердила леди Судьба.

– Улыбка для Вас тщательно выбиралась и шлифовалась веками. Она крадет Вашу догадку, и прячет так невинно, что лишь капля таинственности увлажнит ее губы, знакомые Вам с младенческих снов. И уже невозможно не впиваться глазами в лицо, пытаясь удержать видение. Вы уже чувствуете вкус поцелуя, Вам еще не подаренного.

– Но Автор – создатель или суфлер? – возмутился Поэт.

– Пожалуй, только Автор и несколько приближенных, даже не вся свита, знают цену беспечности.

Алфея вновь коснулась листа, словно удерживая буквы, готовые рассыпаться или сбиться в кучу, не оставив следа о безрассудности похождений бесконечных. Она вновь будет вынуждена кем-то представиться, иначе… Поэт слишком близко подошел к ней и едва не произнес – открыл вслух ее имя. Единственное, что он мог сделать здесь слишком хорошо. С непризнанной планеты обычный гений угадал бы – не ошибся. Но нет желания принимать бремя власти и над ним. Как это просто – предположить взбалмошность необязательного визита. Он мог бы так подумать и быть снисходительным к странной ночной гостье. Махнуть на все рукой, и быть просто счастливым.

Подумать – прежде чем заметить, что она устала – смертельно устала соскальзывать в чужие сны, чужие души. В этих путешествиях вольная птица все чаще падает камнем. Вы видите, она трепещет прерванным полетом, и с перьев капающая кровь пачкает чернилами белые листы. Болтливые дамы устроили скандальный аукцион. – «Смотрите, ночные бродяги сокрушаются, что забыли дома чернильницы и блокноты. Им тоже не спится. Чудаки, не правда ли, забавно»? – Им очень смешно.

В ответ удивление, молчание, недоумение Поэта. Как можно, имея столь многочисленную свиту?! Он неласково оглядывает заносчивых дам и готов выразить им свое презрение. Он верит лишь в восторг снисходящего вдохновения, что, вероятно, бескровно. А изысканная линия и этот дивный взмах руки – лишь фантазия художника на полях ночных записей. Бог Случай остановил его, шепча о том, что леди действительно всесильны, но только на земле, им не дано летать.

– Нет-нет, разумеется, завидуют, но о ненависти не может быть и речи. Уж Вы-то знаете, где следует искать ночную гостью – в иллюзиях, фантазиях, снах. Только, умоляю, не оставляйте нас неприкаянными, не спешите и простите за испорченный сюжет.

Предчувствуя триумф, Поэт очаровательно улыбается, и учтиво приветствует публику, ожидающую салонного чтения. Он еще не любил.

32. Поэт

Она пренебрегла мгновением. – Вечностью, – переглянулись леди Неизвестность и леди Неизбежность, но были услышаны и изумлены способностями недоучившегося гения.

– Вечностью?! – вздрогнул Автор.

– Что вы сказали? Повторите немедленно, – вспыхнул поэт. Но дамы не выдали себя – не замерли взглядом или тревогой к беседующим студентам. Искус умолчания тоже искусство.

– Друг мой, повторяю, что любовь – это болезнь, – успокаивает приятель.

– Оставь, я хочу их понять! Я устал от призрачных посягательств. Ты знаком с ними?

– Нет, позволь, они снятся.

– Нам?.. двоим! Ты ничего не замечаешь, только юбки.

Надменные маски пришли в движение, не позволяя обидеться на столь вежливый тон. Так уж повелось: мы не отвечаем на некоторые вопросы и тем более не произносим вслух прописных истин.

– Ваш приятель говорил о ком-то, но мы не вникали в суть предмета, – вслух мило извинилась за всех бледная леди Вежливость.

Вертлявая леди Лживость очаровательным жестом убеждает действующих лиц в недоразумении, замешательстве, оплошности, – кому что понравится. Звучание изысканных окровавленных линий бросает тень на стену, наливающуюся светлым пространством. Поэт осознает пространство, это уже не белое полотно стены, не просто остывающие краски, натекающие к ее локотку от запястья, на котором отсутствуют строгие манжеты былого.

– Неожиданность была непреднамеренной, – сокрушается Случай. Отныне он уже не бог.

– Какой-то мальчишка! Алфея не удостоит его даже взглядом! Что он возомнил о себе, о ней, о нас, – срывается на крик леди Справедливость.

– Да что он может знать?! – Вспыхивает самоуверенная великая княгиня Разлука, опередив отчаяние свиты, и спокойно созерцая опадающую вуаль.

– Да что он увидит? Только скульптуру в плеске фонтана, да тень ее на белом камне. И только, – успокаивает свиту Факир.

– Ну, конечно, это же он самовольно покинул лекцию доктора Адамса, – поддержала герцогиня Трагедия. Черная вуаль и сейчас скрывает выражение ее лица.

– Перемена света кончилась, нам пора читать лекции, а у него, видите ли, пробел – академический, – продолжает ворчать господин Случай, профессор кафедры событий.

– Жа-аль, – распевно откликнулась подруга Жизни – Смерть.

– Мы бы научили его любить, – усмехнулась леди Свобода, с досадой затушив начатую сигарету.

– Поторопитесь, ядовитые создания.

Поэт легко, мысленно помахал им блокнотом, удаляясь в собственную стихию, не замечая рассыпающихся под ногами жемчужин, не касаясь земли, не вздымая праха последнего мгновения. Гувернантка Судьба с грустью проводила его взглядом, затем с усилием закрыла резные двери. Он не любил. Никого. Никогда. И вскоре был отчислен из Академии Вселенских Связей.

33. Почти неузнанный сюжет

Бог Случай умеет и любит шутить. Седеющий журналист (каким он был когда-то, а ныне…) задумался над записанной фразой. Его взгляд привычно устремился в конец аллеи, безотчетно интригующей воображение. Да – он старый. Дон Жукан, известный всем Плут и Гуляка, Игрок и Хитрец устало проводит по лицу, словно это поможет развеять очарование впервые приближающейся незнакомки, которая почти не преследовала его. Он давно решил, что сразу забыл ее, вынужденно эмигрируя из распадающейся страны (не стоит об этом), путешествуя с континентов на дикие острова, которые он почитал за дом свой, – оттуда на материк и вот… Ничего не нашел лучше, как невольно очутиться здесь, у покинутого крова, на рассохшейся бревенчатой лавке. Он вернулся – как обещал. Но кому?

За спиной аллея, ведущая на набережную к древней церквушке. Он не заблудится на своем – бывшем своем бульваре. Вот и дом, где тридцать лет прожил, да-да, с хвостиком. А вот – влекущая к ней алле-ея. Зачем он снова здесь? Чтобы бегать за покинувшей его мечтой, отравившей однажды бесконечностью одиночества? – «Чем безграничней выбор…», – Ну еще бы, Мэм, помню, даже во сне. Помню изумительнейшие бриллиантовые всполохи Ваших волос – ослепительнейшее безумие, моя ….? Ха-ха-ха. Только Не-О-кому подарить алмазные острова, Клеопатра или Беатриче не была моей, вероятно, она умерла.

Она остановилась – замерла, услышав душераздирающий хохот. Еще тоньше и холодней, чем он думал. Почему-то белое платье почти прозрачно, две узкие ленточки на голых плечах – удивительно. Из-под легких оборок выглядывает туфелька, сожалеющая о прерванном шествии. Но… также лениво в кокетливом зонтике кружит солнце! Нетающая и не таящаяся улыбка светла необычно, – без иронии, без угрозы, без страсти, увы.

– Что с Вами, Сударь? Вам дурно? —

Он онемел от неожиданности, не верит видению. Не она, нет-нет. Но не уходит, ждет ответа с детским вниманием.

– Кто Вы?

Он утратил дар мурлыкающего кота, ластившегося к чаровницам. Испариной покрылся лоб Гуляки, забывшего, что он – пусть давно не любовник, но… искусный Игрок и Шут. Он даже не решился, да и забыл, встать, разговаривая с девой, дабы не вспугнуть свою грезу. Девушка захлопнула зонтик и радостно ответила.

– Я? Княгиня Касиния, вернее, просто княжна Ксаночка. —

Он очнулся, ибо следует подняться и галантно приложиться к мило подставленной ручке, предположив забавное недоразумение. Сумасшедших на бульваре стало двое. Это приятнее, чем одиночество.

– Мы ведь уже встречались, где-то в прошлом веке? Верно, Ксани, простите, княжна Касиния? – Он ловко обмахнул скамью рукописью, словно шляпой, приглашая присесть и пробуя на вкус новые имена для глупой девчушки. Лукавые искорки заманчивой игры приняты благосклонно, – решил он.

– Я не могу этого помнить, но Вас я давно знаю.

– Да-а? И кто же я? – Глаза блудливого Охотника в меру удивленно оживились.

– Вы? – она рассмеялась шутке графа, известного проказника. – В детстве я тайком срисовывала Ваш портрет, а мама сердилась и велела отдать акварель. – Он, чуть смутившись от возможного отцовства, забеспокоился.

– Вот как. О каком же портрете мы говорим? – Он спрятал бодрствующее опасение в любезной улыбке.

– Ну, сначала это были наброски, затем уже акварели. Много. А уж потом, когда княгиня успокоилась, написала маслом в голубом мундире с серебристым аксельбантом. Сейчас он висит в малой гостиной.

– Что? О чем ты? Какая княгиня?

– О! У нее вечные секреты, но она немного проболталась. Не удивляйтесь, таковы все дамы. Я все знаю. Вы белый граф и покинули Россию. Так получилось. Отплыли в Константинополь, отступились, а она не сумела или просто не успела. Папа говорит, что они сделали выбор. А кто же, не понимаю.

– О чем ты говоришь, подумай! Какой век сейчас?

– Княгиня сетует, что скучный. Она предупреждала, что только очень близким открывают такие тайны. А я всегда мечтала ответить, что я княжна Касиния из рода такого-то. И Вы не рассмеялись мне в лицо.

– Значит, я граф. И не помню об этом. Интереснейший сюжет. Где твоя мама, она жива? – спросил он, затаив дыхание.

– Да, конечно. Я всегда возвращаюсь к ней.

– Ты очень похожа на нее, правда? – еще осторожней выпытывал он.

– Я всем напоминаю княгиню, но больше манерами и нарядами. Вам нравится платье? Она такая мастерица выдумывать фасоны.

– Постой-постой, не запутывай меня. Княгиня – не твоя мама? – Он едва не задохнулся от потрясающей разгадки, плеснувшей в глаза ядовитым туманом эйфории или забвения.

– Я так и говорю, что была у них с визитом. Они живут близко – на проспекте, это за перекрестком – особняк.

– Побудь со мной или я сойду с ума.

Голос Касинии будит щемящие нотки грусти. Колокольчиком с того света озвучиваются яркие, незабвенные кадры великой разлуки, преследовавшие его сновидения, такие живые и ощутимые даже на вкус и запах. А следы ее прикосновений, ласка, утонченная до изнеможения… Ксюша так беззаботно все объясняет: роскошный дом под Петербургом, сосновый бор в подмосковном имении, дворцы и тайные квартиры. О, Боже, что ж я там творил… Балы, кавалькады, мотовство и руссейшая беспечность их счастливейшего круга, кажущаяся бесконечность мраморных ступеней, колоннада, галереи, летние сады и зимующая экзотика оранжереи. Он не мнил себя провидцем. Ему всегда казалось, что это слишком знакомо для первого взгляда экскурсанта.

– Неужели то не был сон?

– Я чуть не плачу, когда слышу рассказы о былом. А они смеются как-то странно, что мурашки разбегаются. – «Такие потери – уже не потери, если смертельные метаморфозы случаются слишком часто, как в двадцатом веке крушений», – с философским безразличием они успокаивают меня как маленькую. Но княгине далеко не все равно, она хитрит, боится, вернее, долго боялась, что не узнает Вас никогда. А портрет получился как живой. Лет пять она возилась с ним – находила новые черты у Вас. А папа молчал – словно ему это все по душе. Он тоже странноват. Мама и сейчас содрогается от собственной глупости. Она реалистка, а он удивительно бесстрастен, то есть ничуть не ревнует княгиню Алфею. Скажите, только честно, Возлюбленная – это ее девичья фамилия или же Ваша?

– Я не помню…

34. Дуэль

Мутные стекла неуютно поблескивают как черные чернила, окончательно отравляя прочерками сигнальных огней проезд в метро. Несуществующие тени пустого вагона прошмыгнули по углам к потолку. Граф прикрыл глаза и, проехав свою остановку, вышел на улицу. Давящая атмосфера наваливается чернеющими тучами – ни ветерка, ни стона в ответ. Проплутав немного переулками, первые поцелуи и проделки в которых сулили в юности неизбывное удовольствие, понял, что нет – не найти. Забыл. Наконец-то поймал такси: вот этот дом. Полукруг дворика, оборванные кусты сирени, беседки, овал пересохшего фонтана с запыленной фигуркой древней богини. Неряшливо все, но некий уют присутствует.

Третий день он всматривается в окна старого особняка, на входящих и выходящих сохранившихся женщин, вздыхая счастливо: нет, не она. Вряд ли сегодня он достигнет цели. И можно не гневаться на грозу – лишний повод побродить по лестнице, вдруг что-то подскажет – вдруг угадаю. С первой каплей дождя хлопнула дверь подъезда, и он мысленно повторил чьи-то строки: «Несомненно, князь»! Он помнит, что его бесила импозантность в мальчишке, ограбившем его (иначе не сказать!). Вот он стоит под ажурным козырьком крыльца и смотрит на него, наверно, не случайно. Граф не стал ждать ливня и приглашения. Да, сейчас он уверовал в свое прошлое. Они скрестили враждебные взгляды. Порывистый ветер захлестывает колкими струями, но они не расходятся.

– Никогда не знаешь куда идешь, и чем все это кончится, – их приветствует промокший художник, выливая воду из кроссовок. – Я и не надеялся, что смогу принять ваше приглашение, здравствуйте, господа. – Ему так и не ответили, он оглянулся удивленно, не закрывая двери. Князь поежился, видимо, дождь не помеха для визитов.

– Вы не смеете появляться здесь, – начал он, нервно снимая запотевшие очки. Граф церемонно поклонился, наблюдая за ним и отмечая, что тот ничуть не изменился, а серьезность в нем, вероятно, от рождения.

– Не следует спорить, граф. Вы ее не узнали, не вспомнили, не уберегли, наконец. Вы правы, сударь, графиня погибла. Была застрелена вскоре после Вашего отъезда и потом…

– Изгнание – не мой каприз. Вы не смеете препятствовать…

– Это Ваша ошибка. Мы приняли иное крещение. Здесь Вы уже не властны вторгаться. Впрочем, это вечный треугольник.

– Старая сказка, князь! Я не хотел бы видеть ее вдовой. Вы, надеюсь, помните наше венчание, и понимаете, что…

– Вам! Вам, сударь, придется смириться! Вечный спор, сударь.

Он махнул рукой подъезжающей машине, из которой выпорхнула Касиния и радостно защебетала с «гостем», не замечая строгости отца. Граф, расплатившись, отпустил такси. Возмущенный князь вежливо прошипел: «Я могу пригласить Вас на чашечку кофе, не думайте, что моя супруга легкомысленна, но при условии…».

– Что я не дам повода к неудовольствию божественной особы!

– Мм-м… Именно так. – Он вытянул ладонь по направлению к входу.

Ксани скакала на верхних ступеньках первого этажа, роняя в нетерпении капли с мокрых волос. Голос отца с непривычной хрипотцой вразумил ее, и она скрылась за тяжелой портьерой, которую он придержал, впуская графа. В прихожей тусклые зеркала чередуются с массивными бархатными завесами, расшитыми простеньким узором, сплетающимся в золотистые косички бахромы.

– Чувствуйте себя, как дома, – распорядился князь и исчез куда-то в сторону.

Граф рассеянно и кое-как привел себя в порядок, осмотрелся. Боковые комнаты пусты, темны, безмолвны. Входная дверь поскрипывает тяжело, отдаленный шум где-то впереди, оттуда тянет неприятным сквознячком. Он еще раз повторил поклон, принял подобающую осанку, готовясь к потрясающей встрече. Подняв руки, он резко откинул колеблющуюся преграду и был поражен прохладой пустынной овальной залы с опущенными шторами. Какой кошмар! Он не предполагал, что в разоренной стране можно занимать весь этаж. Такие долгие поиски! Взрыв грома: молния ослепила. Звон разбитого бокала и далекий смех вывели его из себя, но гневные шаги тонут в бесконечной мягкости ковра.

В малой гостиной его не заметили. Дамы в вечерних декольте блистают драгоценностями, словно век Наполеона, кавалеры во фраках лениво бродят, развлекаясь вспыхивающими взорами и восклицаниями о прозвучавшей музыке или остроте. Никто не обращает внимания на его появление. Среди гостей, играющих лукавыми масками, кто-то курит, углубившись в кресло, кто-то читает древние фолианты, кто-то просто листает альбомы, с усмешкой подписывая новые строки. У рояля несколько оживленнее. Спорят младые нимфы, что, как и кому играть, чей черед и чей фант.

Свечи потрескивают в редко расставленных канделябрах, синим огнем подернулись дрова в камине, на мраморной плите которого дымится чашечка кофе. Над ним прекрасной работы скрещенные шпаги, как напоминание о неизбежности подобного визита. Кресло у камина повернуто спиной к гостям, столь равнодушным к судьбе трех близких – слишком, пожалуй, близких друг другу людей. Князь с непроницаемой улыбкой благосклонно кивает на кофе, но вряд ли желает беседы с ним – сейчас. Граф пробует ответить такой же учтивой улыбкой, сочувствуя врагу – и все же – другу, побежденному прежде.

– Мадам, – испрашивает он позволения подсесть к столику с разложенным пасьянсом, выбрав наугад отрешенное лицо, словно бы не расположенное к болтовне.

– В этих церемониях нет необходимости, – меланхолично отозвалась она, не оставляя занятия, – смелее, граф, Ваш кофе стынет, – заговорщица тихо рассмеялась, рассеянно сбирая карты в колоду, предупредила серьезно:

– Необходимость – это я. Сыграем?

– Нет, увольте, не сейчас.

– А Вам некуда спешить, видите, к нам идет мадам Неизбежность Подступающая, моя старинная подруга, рекомендую, – представила она стройную даму в темно-синем атласе.

Мадам Неизбежность в ответ, окинула графа взыскательным оком так, что мороз пробежал по спине, невзирая на ее притягательность и правильные черты. Как знаток женщин, он давно отметил, что дурнушек здесь нет и в помине – парад богинь, не иначе. Но моя таинственная графиня интересней, – размышляет он, целуя ручки и придвигая стулья. Кто-то тронул его за плечо, он вздрогнул от напряженного ожидания. Нет, не она. Но какая многообещающая туманность во взоре, только нет доброты.

– Мадам Неизвестность, моя сестра, – по-приятельски пояснила дама в синем, раскладывая карты на четверых. – Игра началась, козыри – пики, делайте ставки, дамы и господа, – тоном приказа предложила леди Неизбежность.

Граф играет рассеянно, отвлекаясь на прекрасных чаровниц, праздно шуршащих кринолинами нижних юбок, чувствуя спиной осторожные взгляды князя. Граф не боится проиграть. Что ему – обладателю алмазных островов – этого ли бояться? Он улыбается Ксюше, позирующей художнику в образе Клеопатры (весьма успешно). Издали узнает свой портрет: надменная игривость не красивых, но приятных черт – в стилизованной под старину раме.

– Работа милого Душки. Он так тонко и точно чувствует наше время, – мгновенно замечает кто-то из дам, одаривших графа ядовитыми улыбками. Он едва не покраснел, подумав о том, что, вероятно, это не совпадение и они, действительно, читают сокровенные мысли. Граф резко поднялся, слегка сдвинув инкрустированный овал столика и зацепившись за его когтистую лапу.

– Чао, шалуньи, сумму ставьте любую. Я не хочу играть, – он расписывается на карте и, отбросив стул, вдруг возвращается, сбирает все карты, сложив в колоду, усаживается удобно и, прояснившись лицом, аккуратно подписывает каждую, затем, нежно улыбаясь на светлое платье партнерши, расписывается на ее груди. Этим он заслужил рукоплесканья какой-то части гостей, и возмущенные вопли игравших дам.

– Любая сумма, в любом банке, – твердит он злобно, швыряя карты им в лицо.

Приблизилась девушка с мальчишеской стрижкой и тонкой черной сигаретой, чей аромат показался ему знакомым.

– Ну-с, молодой человек, не думайте, что здесь только враги. Это всего лишь игра.

– Нет, никак нет, Вас никто не хотел обидеть, – поддержала другая нежная фея, протягивая высокий фужер с рябиновой настойкой. – Попробуйте, мой напиток всем приятен, уверяю, граф!

Он хочет отмахнуться от назойливой заботы и перевернуть весь этот дом-лабиринт – отыскать ее; но его так призывно окликают «молодым человеком» (что само по себе приятно – когда тебе далеко за…). Он поднял бокал за цветущих прелестниц, поспешно улыбнулся Ксани и она, спрыгнув с колесницы, выхватывает из рук художника бокал и уже идет навстречу.

– Вы видели? Видели?! – Она раскраснелась и сияла. – Вы взгляните! – Восторг захлестывает ее, но граф остается в недоумении.

– Касиния, нет, я не нашел ее, – сокрушенно бормочет он.

– Да Вы на себя посмотрите, сюда, к портрету!

Она бесцеремонно управляет им, проливая вино. Он тупо смотрит на портрет. Ну и что? Хорош гусь в гусарском мундире, оглянулся на девушку, задорно смеявшуюся в отражении зеркала рядом с бравым смущенным гусаром – никого. Он устало проводит по лицу, автоматически проверяя – не зарос ли щетиной, и не поверил, подошел вплотную к зеркалу. Туманя дыханием отражение, пальцем очертил свой контур. Он не помнит, что бы он переодевался. Бред! Подошел художник, чей проницательный взгляд успокоил его.

– Ничего странного и страшного не произошло, сударь, с такими красотками вмиг помолодеешь, забудешь, где твой дом и как тебя зовут, – он обнял Ксани за плечи, не уходя никуда, она была уже в новом наряде. – Не так ли, колдунья? Если я Вас правильно понял, Вы желаете поклониться княгине? Она в своем кабинете – не выносит суеты.

Душка провел рукой по раме, перебирая пальцами по рельефу виноградной лозы: щелчок, картина плавно повернулась вовнутрь. Ах, да, потайная дверца, что тут удивляться? Граф осторожно шагнул в темноту, ориентируясь на золотую полоску, тянувшуюся наискосок по мозаике паркета, через плохо прикрытые створки белеющих высоких дверей, без шума потянул за медные ручки. Небольшая комната кажется пустой: камин, цветы, замысловатое кресло выгибается выстеганными валиками красного шелка, письменный стол в полуовале ниши у окна. Кружева нижних юбок выглядывают из-за спинки стула. Он сел к огню, привыкая к ней. Именно так любил он сиживать когда-то, следя за пишущей рукой. Все это было! Так-то, князь. Мы могли часами думать под скрип пера, ничем не тревожась, иногда отвлекаясь от задремавших строк, чтобы утолить жажду всепонимания в желанном взоре.

Так было – так будет! Он готов позвать ее по имени: «Алфея», но свита оттесняет растерянный вскрик и князь спешит передать ему шпагу, и к ней уже не подступиться – бездна ширится… Бесконечный миг: она медленно отступает, отчаянно впитывая помрачающий ум ужас кричащих глаз, – неужели навсегда?