Читать книгу "Осколки мозаики. Роман-фэнтези"

40. Раскрытая тайна

Сапфировый купол над статуей Венеры раскрыт для прогрева. Свита ловко разоблачает неприступную Алфею. Освободившись от наряда, она трогает воду ногой.

– Горячая, можно закрыть зеленый купол.

Жгучее солнце стало изумрудным. Алфея неторопливо плывет вдоль бортика, отдав шлейф замысловатой парадной прически служкам: одна держит хвост, другая подстраховывает, опоясав холстиной. За сохранностью парадной укладки на голове богини следит гувернантка. Пришелец нежданно ныряет в фонтан, но не успевает вздыбленная волна коснуться противоположного края, Алфею уже выхватывают на мраморное ложе бортика. Свита высказывает юноше о недопустимости его появления здесь, что существуют мужские купальни – в другом крыле дворца. Богиня весело болтает ногами, наблюдая за пловцом. Не меняя улыбки, она напоминает заученно о чистоте речи, что не должно гостя богини называть «негодяем», ибо слово ранит, убивает или лечит, что всегда следует выбирать выражения.

– И Вас, «чужестранник», это тоже касается. Вы нарушаете наши законы, традиции, привычки. Видимо, озерный песок прохладней, чем мраморное дно?

– Я уже не Странник, просто я влюблен. Разве этого мало?! Я не стану жалеть об озерах и ночной прохладе.

– Я не знаю – кто ты, милый враль. Ты, верно, никто иль некто.

– Алфея, ненаглядная, браки вершатся на небесах. Напророчь новый закон. Свадьба – ритуал оповещения всему свету – о недопустимости советов влюбленным. Это охранная грамота от посягательств завистников, не более и не менее. Твое право, богиня, дать мне имя. Прошу…

Он покорно опускает голову, как на плаху. Властные нотки в голосе богини разгоняют свиту, но юноша ее не слушает. Сначала от обидных слов он спрятал лицо в ее коленях, затем, услышав запах и зов тела, обхватил ее руками и стянул к себе. Рабыни, державшие волосы Алфеи, запрокинув головы, в кровь искусали губы, изнемогая от вожделения.

– Так не должно, – вкрадчиво шепчет богиня, крепко запуская пальцы в чудесные кудри. – Именами на бросаются, Алфий Азария Август Кессарийский. Волк пустыни. Волчонок. – Он отпрянул как ошпаренный, оставив локон на ее пальце.

– Так ты все знала! Дядя говорил, что ты умна и жестока, как весь ваш род и змеиный.

– Богиня недовольна тобой, Алфий. Благодари за имя, за приятный прием, за то, хотя бы, что ты еще не скормлен моим пантерам.

– Так ведь не за что.

– Есть за что!

– Не может быть!

– Няня, прикажи одежду гостю.

– Охрану?

– Только его свиту и одежду. Дела семейные.

Алфий уже не мечтает о ней и о том, что она пойдет на сделку дяди, ибо он его предал – назвал. Едва прикрывшись кисейным полотном для просушки, она брызгается, сидя на краешке, бесстыдно разглядывая его тело, оценивая с леденящей улыбкой кобры.

– Есть за что… Бессмысленно лгать ясновидице, милый. Я девушка, но так устала от «брака». Зачем мы путешествовали? Или нам подсыпали зелье? Или вам все дозволено: венчать, не испросив даже согласия? Или все, действительно, так страшно, что лучше жить здесь и так… как получится? Я напророчу новые казни: за ложь, за предательство, не сомневайся. Твое спасение в откровении, Алфий. Это я очень серьезно.

Очень хочется плакать, но горьковатый привкус на губах отвлекает. Плывя кругами, успокаиваясь, она лихорадочно решает собственную участь. Вечное одиночество – как ни крути, но сын… Это, право, чудо.

Алфий, потеряв самообладание, отступает под статую Венеры, вперив взгляд в мраморные ягодицы. Он смиренно опускает голову под ледяную струю из кувшина, каменеет. И злость, и боль, и желание, и ненависть терзают его. Произошло непоправимое. Было поле, детский поцелуй. Объятия сквозь коросту маскировки пробуждали неугасимый факел. Горькая ночь для них обоих. Едкая пыль, поднятая убегавшими, потушила костры. Заключенный в крылья, он не мог обнять – удержать ее. Очнувшись, она уходит в лунном сиянии, в полном одиночестве, бредет полуголая к тайному ходу. Только под утро старательный дядюшка сумел очистить его в озере и вновь ловко провел по лабиринтам в ее покои.

Охрана чужая. Свита тайно провела в апартаменты гостевые – одеваться. Факир поясняет всем любопытным: «Богиня недовольна выбором отца». – Девчонка перехитрила старика. Имея армией четвертую цепь воинов вокруг дворца, он – пленник.

Богине больше ничего не снится. Она с отцом восседает в тронном зале, запирается с древними свитками в астрологической башне – одна, участвует в советах, задает пиры в честь гостей, – дружественных соседей-женихов. Немилость к Факиру вдруг сменяется новым поручением: скоро, очень скоро обучить новых жриц. Похоже, Алфий не оплошал. Спустя месяц свершается посвящение сразу трех сестер, безо всяких осложнений и бунтов. На стенах дворца высекаются новые законы для безграмотного народа и вечности. Открываются школы искусств, философии, астрологии и борьбы. Кругом новоиспеченные воины духа, верные Алфее. Но его сан никто не отнимал. Факир усердно обучает, посвящает, колдует, но поговорить с Алфием или богиней ему не удается. Уже год как состоялась их странная свадьба, пирамида в честь напророченного наследника уже заложена. Одна неловкость: младенцы родятся у рабынь и у прислуги Алфеи. Засидевшиеся невесты выходят замуж и княжества сливаются – процветают. Даже герцогиню удалось сбыть в дальние края… Время течет безмятежно. Алфея правит мудро, сурово и незаметно для отца. Все сбылось. Факир еще жив. Он все еще ждал казни, но пришла богиня.

– Не о любви речь, о наследнике. Приготовь зелья.

– Прости, богиня, он просто негодяй. Ты можешь выбрать другого – постарше. В нашем роду хватает славных воинов. Алфий молод и, вероятно, боится тебя. Ты слишком богиня. Сдай пост. Богиня не должна быть замужем, ибо дар теряется.

– Хорошо, что твоих бутафорских богинь и липовых чудес никто не помнит. Я буду править после отца – не Алфий. Жриц достаточно и нас уже не свергнуть. Готовь зелье.

– Ладно, ладно, девочка, только не переусердствуй. Готовлю. Скажи, богиня, долго ли мне жить осталось?

– Не дольше, чем мне, запомни, кессариец.

– Вот зелье. Выпьешь его на сон, а утром просто отдохни от забот. Народ таков, что подождет, потерпит. Забудь все. Иди в поле, на сей раз без свиты, тайком, в тунике алой. Не ищи его, не зови… Развейся, как прежде бывало. Богиня своей мудростью великой беды миновала. Пустынники шли бы и шли. После отказа твоего отца, выкрали бы всех женщин, а дворец сожгли. Дикари – крепкое, могучее семя… Не нужны им дворцы. Жила бы ты сейчас в пещере и даже почти в неволе, и, возможно, была бы счастливейшей из женщин. Пусть уж лучше сватаются, пусть дети родятся и наследники, конечно. Это и есть главное событие в жизни человеческой.

Алфея остановилась на пороге башни алхимика, оценивая крутизну винтовой лестницы и свой громоздкий наряд. Оглянувшись на старика, одарив его холодом, изрекла:

– Откажись от своих слов, алхимик, ты ведь бездетен, тебе этого не знать.

– Я не имею наследников, верно, но все мои дочери в твоей свите, богиня, – леди: Неизвестность, Неизбежность, Необходимость, Невозможность… Придворные дамы тоже рожают. Всегда.

– Если во флаконе не яд, то мой сын вновь назовет тебя Факиром. И еще… «Земные законы для смертных»? Верно? Почему? За любовь платят смертью? Верно?

– Верно. Верно… Рождение человека и есть главное событие в жизни. Вернее верного. Да простит меня богиня… Клянусь, – согбенный, коленопреклоненный, жалкий, – он рвал к себе подол, целуя туфли, прижимая жесткий изумрудный орнамент платья к губам обеими руками.

– Если все исполнится, как ты клянешься… если так… Мы будем жить вечно.

– Придется, – обречено вздохнул старец, – Я-то готов.

– Ох, и нелегкое это бремя, Факир. Прощай до поры…

41. Изумрудное солнце

Алфея недолго мчалась в предрассветном тумане на старой колеснице. Колесо поскрипело и выпало. Огромное царское поле не случайно прилегало ко двору. Оно охранялось природой: водной преградой и скалами. Это и был тайный запас Правителя. В голодный год золото есть не будешь. Она брела к тайному входу во дворец – напрямик через посевы. Вчера она выбрала котенка старой своей пантеры, он еще слеп, и надо подождать. А ей не терпелось отвлечься на что-то умилительное и пока беззубое. Она замечталась и вновь упала. Боль в ноге не пугала. Разочарования не было. Враг – он и есть враг. Глупо верить, глупо выходить без свиты, – ибо заканчивается печально. Хорошо, что по сей день не отравили. Камень еще не набрал тепла, она приложила его к набухающему месту. Надо продержаться шесть, восемь часов. Хватятся в полдень, через два часа найдут. Пока нет солнца, можно любоваться безграничным небом – как в детстве, – чувствуя себя дерзким стебельком – терпким и одиноким – среди полезных злаков. Наверно, она просто уснула, забыв о жгучем солнце. Камень прижал и остудил рану.

Алфий, посланный к ней, отсиживался в своей пещере. Он не понимал, почему Алфея не искала, не ждала его, – почему, упав, она и сейчас не зовет его, скрывшись в колосьях пшеницы. Что делать? Солнце уже опасно, да и он голоден, и тоже хочет во дворец. Завидев ее, обгоревшую, получившую тепловой удар, он испугался. Рана запеклась. Алфея не откликалась. Закутав ее своим балахоном, он бежал, останавливался, прислушиваясь к ее редкому дыханию.

Во дворце придворных, родню и ея свиту взяли под новую стражу, а прежде стоявших – удалили. Она бредит, от раны идет зловоние. К вечеру прибыл лекарь из конных войск. Он выгнал супруга и няню, бесцеремонно выполоскал ее в ледяном бассейне, обложив ожоги и раны бальзамами. Запахло каленым железом и паленым мясом. От ее крика сердце оборвалось. Алфея, видимо, подпрыгнув, рычит раненным зверем. Воины из оцепления ее покоев заржали: будет жить долго. Она пришла в себя и, обругав нещадно, требует еды, чем очень удивила няню.

– Что именно принести? Скажи, богиня, куда подать…

Бойцы оказались мудрее старухи. Живо принесли чашу теплой крови, кобыльего молока и дымящуюся баранью ножку. Запив это солдатским вином, она ожила и заметила свою беду. Но лекарь не позволил накрыться, призвав на помощь супруга. Прикосновение пронзало болью нестерпимой. Чадили треножники лекаря, – к утру надо много пепла. Была глубокая ночь, купола над Венерой были открыты. Сытая Алфея уже не злилась, а принимала через ширму шепотный доклад тайного Советника. Сменился караул. Лекарь спал на полу – в ногах ея. Бледнолицый помощник следил за огнем и неприязненно – за Алфием. Прежде он не видел вызывающего взора у вояк. Алфий прилег на другом краю ложа, будучи в забытьи, она не заметила своевольства. В бреду она заспешила по нужде. Алфий смущенно улыбался, – она ловила равновесие. Очередная потеря сознания, не позволяла ей смутиться. Жизнь теплилась в редком пульсе. Белесый воин сорвал тяжелые портьеры, чтобы больная не соскользнула, не поранилась. Няня бестолкова и беспомощна. Постель уже перестелена и продумана удобно. Она откинулась на подушки. Звезды искоса заглядывали в кромешной тьме небес.

– Алфий…

– Прости меня, – сорвалось с губ неловко.

Он решил, что вступит в бой, чтобы чужие руки на касались ее… Он будет искать смерти, если супругу не спасут, лишь бы уже не разлучаться. Пусть. Он был готов к тому, что краснота живого мяса сойдет вместе с ее красотой, сойдет вместе с мертвой кожей – с левой руки, с ног.

– Алфий… скоро утро. Выйди к войскам вместе с Правителем. Возвести, что все позади. Они слышали, – передали по цепочке. Надо готовиться к приему озверевшей черни. Эти воины сумеют принять вождей племен. Высадите на балкон всех придворных, жриц. Трубы, фонтаны. Пусть дядя дурачит их фейерверками.

Алфея вновь отключилась и уже спала долго. Три дня неизвестности потрясли дворец, смутили народ, позволили Алфию вдоволь налюбоваться девственной супругой. Под изумрудным солнцем непрерывно колдовали. Остывший пепел вытянул гной, но черная короста быстро припекалась. У богини лицо было землистого цвета. Ее косы – ниже пят, пришлось остричь, промыть, уложить париком парадной прически. Легкость в голове казалась звонкой. Когда, наконец, рана очистилась, Алфея увидела белеющую кость, отвернулась, затребовав еды и вина. Шипело мясо жаренное, котенок пантеры и сама Алфея. Лекарь сделал свое дело, поражаясь девушке. На второй неделе болезни, спозаранку, она сама выкупалась в бассейне. Долго стояла под ледяной струей Венеры. Окоченев, нырнула в постель мокрая, забывшись, переползла к теплому и сухому краю, зарылась к Алфию, клацая зубами… Так она впервые проспала полуденный визит родственников. Из-за ширмы она отвечала невпопад и бесцеремонно. Они быстро ушли, чем порадовали отца. Отодвинув ширму, он был очень удивлен присутствию зятя.

– Для Вас царское ложе мало было! Где должно быть мужу и воину в сей час?! – Дочь вялой ладонью приветствует его: не ворчи с утра…

– А я пришел учинять допрос.

– Допросов не будет.

– А наследник?

– Богиня я или кто? Благоденствие с Вами, Правитель.

– Ладно-ладно. Пойдем, прогуляю тебя… Пусть проспит все. Король самок…

Нечаянно они оказались у зеркал. Алфея деловито оглядела шелуху слезающей кожи, но истерики не случилось. Трогать не стала.

– Увидим. Все в свое время.

Вечером лекарь еще раз ощипал сухую кожу, смазал вонючей мазью и отбыл восвояси. Утром Алфея вновь очнулась под пологом у мужа. Он был перепачкан ее мазью, и во сне не переставал обнимать. Ей не было больно. Все зажило?! Она взвизгнула от радости. Пришла пантера, стала играть с ней, пробуя зубки, прикусывая руки. Но палец был слишком горьким, она обиделась, ушла под полог кровати – догрызать кости. В зеркале Алфея увидела себя: какая она чумазая!

– Чумазая, чумазая, – подтвердил, смеясь, Алфий. Она показала его отражение. Он сбежал в бассейн, раскрыв купола для прогрева воды.

– Ты, негодяй. Мне же нельзя на свет, – она шлепнула по воде ладонью. Он ответил сильнейшим всплеском, поясняя, что в холодной им не отмыться.

– Укройся! Что за вольности для принцессы – бегать нагишом? Да еще полем – в самое солнцестояние?!

– Нагота естественна, одежда защищает от солнца. Нагота будит прекрасное в душе человека.

– Как ты сказала? В душе? Что это? Я могу это потрогать рукой?! Чем? Губами?

– Можешь… если поймаешь… Душою, только душой.

Алфея была изворотливой ныряльщицей и с короткими до плеч волосами сразу оценила непередаваемую легкость. Невесомость из сна… Юные служки открыли рты от любовных прелюдий. Няня, тихо выставила рабынь и опустила изумрудный купол, исчезнув. Они озорно смеялись, пререкались и возились как дети, но все же замерзли. С посиневшими губами они юркнули в заботливо подогретую постель…

И Алфий правил миром грез и необузданных желаний своей божественной супруги Алфеи – как мотылек – недолго. И забыл. Так бывает у всех… и всегда. Осчастливленный внуками Правитель достроил пирамиду в честь основания первой династии алфейцев, незаметно ввел браки и равновесное женское правление. Так начинался матриархат…

42. Беседы

Страх и любопытство подгоняют события. Беспечная глупость позволяет нарушать собственные принципы, иллюзии и желания придумывают любовь, которая приносит плоды. В пересказе многих уст события становятся сказками. А сказки, выпив яд людских речей, становятся былью. Неиссякаемый источник. Мир кишит страстями. Страсти многолики и неистребимы. Велика история горя человеческого, горька память незримой госпожи Истории. Но не видно исправления роду человеческому. Вспорхнет бабочка и не заметит, что дверь в элизиум теней уже открыта и для нее. Таков мир…

Изумрудная полая планета кружилась, и будет кружиться. Сие не загадка, сие – предвечное. Что, Понтий, приходишь ты ко мне? Зачем рисуешь одно и то ж? Кто может не знать, как это случилось? И чем ярче твои образные мысли, тем яснее тщета твоя, Понтий… Да, я вижу: не найти крапинки в душе пречистой. И все кровавей и темней одеяние Варравы. И все шире разинуты рты зевак. Ты и в третий раз взываешь к ним:

– Смотрите! Он ничего не сделал! —

И ты уходишь от бессилия, – умываешь руки. Тебе не кажется странным, что в каждой картине – раз от раза, ты становишься моложе? Тебе удается быть приятным, но я не судья. Не почитай себя за величайшего грешника, ибо здесь все таковы. И все прощены. Какое оправдание ты хочешь услышать из уст моих? Какое рассуждение успокоит тебя лучше Эдемского сада? Как я могу возвеличить содеянное, дабы ты мог покинуть Его благогласие и устремиться в бездну отчаянья, терзающего твою совесть?

Осмотри полую планету, выстланную изнутри ковром травы и цветов. Найди середину, где течет река времен, разделившая полость на две полусферы. Но знай, Понтий, в какую сторону не меряй шагами, все подъем и возвышение чувствуешь. И, как ни труден путь, а все напраслина, ибо вогнутая поверхность нашей дивной планеты – суть бесконечности, где, сам знаешь, нет ни начала, ни конца, ни точки отсчета. И воды реки нашей текут в одном направлении: уходят от нас и… возвращаются к нам же. И мы невесомы в вечном покое, да только не возлетим выше, чем мы есть. В центре сияет свет, сулящий продолжение жизни, – его тепло, сообразуясь с душевною атмосферою населивших пространство шара, прижимает нас в меру необходимости (не вопрошай – какой?), дабы не теряли мы почву под ногами, а привычно брели, рассуждая, и наслаждались – в меру своих особенностей. Так не гневи, Понтий Пилат, всезиждущей силы неприятием прощения. Взгляни на ликующих блудниц. Сколь светлы и наивны стали их лица, сколь прекрасны тела, сколь ясен взор, устремленный ввысь. Они восторгаются одиночеством. Или ты хочешь удивить мир сей воздержанием Сципиона, не пожелавшего взглянуть на пленниц? Дух превосходит телесность и чем чудесно удовлетворение страсти здесь, так продолжительностью, где действительность возносится на превыспреннейшую возможность, которая в юдоли скорбей лишь грезиться могла…

Каким волхованием должна прогнать твою смуту? Да и надо ли? Какое слово ты ждешь от меня, ничтожествуя? Какое?! Не то ли, что разделило стихию и мир устроило? Какое знамение ты вымогаешь у меня, зачем ты преувеличиваешь мою значимость? Помысли, Иудин грех не на тебе. Помысли, Понтий, и усмирись. Отрешая мету бытия, что жаждешь ты получить взамен? Перерождение? Чем претит тебе сие царство? Разве дано предугадать неиспытанное? Какого соучаствования ты страждешь? Ты ли не ведал, что творишь и что зло, содеянное тобой, станет злом и для тебя? Ты ли не зрел толпы прежде, не презирал? Ты ли не знал хитростей правления стадом? Ты описал злодеяния Варравы, пожелав пощады Ему… Могло ли так случиться, что он не был распят? Помысли, Понтий. Сто первых крикунов догадались, кого ты хочешь отпустить, и сделали вопреки тебе. И ты не к толпе взывал, а к Его милосердию, дабы оправдаться тут же… Что ж так трепещет душа твоя, словно наслаждаясь той минутой?

Зачем взываешь ты к заблудшей, прегрешившей не столь тленным, сколь помыслами о Нем… непознаваемом?! Кто мне приоткрывал таинственную завесу запретного плода? Я не знаю. Это не бывает чистым. Трагедия, шлейф трагедий, отравленных сердец, более не сумевших возрадоваться о Нем. Я упивалась своей властью, как ты своей. Это была власть над духом… Ты знаешь этот грех, Понтий?

Я отравила любовь несбыточными мечтами. Я омрачала радость, даже радость соития двух юных тел. Из века в век. По первобытности звериных чувств я хотела постичь таинство любви, дабы владеть им бесконечно, – простое любопытство, Понтий… Я захватила больше, чем может вынести душа смертной. Так я стала бессмертной, стала легендой о роковых чаровницах – печальных и жестоких крайне. Назови меня Тамарой. И ты вновь не ошибешься. В земных радостях я отказала себе, ибо мысль опережает события. Взгляд покоряет и дарит надеждой на невозможное. А доступное становится слишком простеньким и скучным, – ненужным. Гармония нарушилась. Я обрела энергию разрушительной стихии. Факир перестарался, рассчитывая на золотую середину, естественную для правителей, воинов, но не для женской сути…

Неисчислимые бедствия народу дарит умная и коварная супруга -фаворитка Правителя. Неспроста платили сильные мужи дань золотом и бриллиантами своим очаровательным сумасбродкам. Задумайся, Понтий, почему? Ты зачастую и сам так поступал… Ты знал, что любовь женщины не продается и все равно платил исправно. Женская привязанность бесценна, это суть верности. Но суровые воины выкупали право на свободу в своих собственных размышлениях в уединении, а не нашептанных, внушенных избранницей. Факир знал, что из умной девочки будет толк, но какой – он никогда не узнал. Мужчине не дано предугадать то, как поступит взбалмошная особа, лучше спросить об этом у няни… она окажется мудрее любого философа. Я стала искусной воительницей, Понтий. Тебя радует разоблачение?

В конце концов, все мы одиноки – даже в любви. И я, вдохновляя образ Любви, сливаясь с возлюбленным, оставалась безучастной к нему, к земле и к небу. Была ли я красивой? Об этом часто спрашивают. Наверно… Как дите, не осознавшее свою сущность. Я не обрела пышных форм зрелой чувственности. Может быть, поэтому я осталась непостижимой загадкой для иных, стала не доступной смертному. Слишком хрупкое создание, ибо мысль слишком тонкая материя, влекущая и азартная игра. Игрушка в грубых руках познающих может погибнуть, но страдают и гибнут любопытные. Здесь не случалось ничьей смерти. Кроме… Но это тайна.

Абсурд несостоявшегося промысла мучает меня, как и всех на этой изумрудной планете. Я догадываюсь, что сей покров – первая ступень и, что если и дальше искать продолжение стези, то можно подняться в фосфороцирующие фиолетовые облака. Я верю, что там живут праведники и снисходительно взирают на нас грешных. Как мило, что здесь нет ночи, лишь свет и тень случайная. Ночи страшат размышлениями, сомнениями, каторгой бессонниц. Сладко дремать под райские напевы, истомившись в беседах. И рой светлых мыслей бабочками разбудят радость созерцания моего мира. И, проснувшись, я помашу шарфом белым или рукописью Канту, вглядывающемуся в мою долину. А он решит досадливо, что я читаю его «Критику чистого разума», и отмахнется. Ждут мол. Чудак, присядь, поболтаем. Нет, так нет. Поодаль Пифагор с Оригеном недоумевают о своем, тут-то все и задерживаются. Не хочешь, так все равно не пройдешь мимо. Забавляют. Меня забавляют, сходи к ним, Понтий. Не думай о бездне, она, возможно и наверняка, под тонким слоем травы. Или мы мчимся скорлупкой в океане времен? Тонкий мир – пузырек воздуха в пучине страстей. И зачем нам время? Оно необозримо… А мы вечны. Мы будем верить. Верить, не задумываясь, Понтий.

Чуть поодаль мудрецы, спроси их, Понтий! Им виднее. А вот тебе Фейербах с кучкой позитивистов. Я уверена, они не знают, чем бы заняться. Дай им пищу для ума. Я удивляюсь, что ты ни с кем не знаком. Как так?! Ты же из самых ранних постояльцев. Столько философем гордых, а ты ищешь понимания у меня. Да, я умею понять, но что проку? Ты себе представить не можешь, Понтий, как этого бывает мало. По привычке все ищут пользу. Все верно – совершенствование продолжается, а природа человеческая неизменна. Дольняя красота – наука благочестия не только телесного. Менее всего – телесного. Наука душевного благочестия нам преподавалась в земной жизни. Ты не постиг ее, Понтий?

Молчание красноречиво. Я не оглядываюсь на тех, кто видит меня сейчас иной. Многоликий образ не загадка. Взыскующих глаз множество, образ один. Лиловый край. Край лиловой планеты оскользнулся, приближаясь. Исчез. Я уже не хочу возвращаться. Я закрываю глаза. Но, видение исчезло. Почему? Стоит ли беспокоиться? Велика ли Необходимость? Существует ли смысл? Не более, чем мы. Однако видение… Это вне нашего полого пространства, Понтий. Из вне. Мы более не пленники? Или? Извечная уловка Автора или Суфлера? Таинство паузы. Я вижу свой дом таким, – каким он будет. Я опишу его, и он будет. Это просто. Вернее, я уже записываю призрачно мелькнувший край. Там новый свет иль новое изгнание? Не много ли плодов от древа познания, ты принес мне, Понтий? Не пора ли проститься? Легко и отрывисто. Забыть великих грешников. Они нуждаются в отдыхе. Легкий ужин иллюзий похож на желе. Чернильные завесы вечера – из былого, как и слово – ужин, здесь неуместны. Мечта воспоминаний гнетет дух на зеленом пологе, предусмотрительно бесконечном…

Вы не отличаетесь понятливостью. Не об этом ли вечно сияющем свете, щедром, мечтается на Земле? Прикройте глаза и не вскрикивайте. Ничего страшного, если вам приснится залитая солнцем полянка. Они где-то существуют.