Читать книгу "Осколки мозаики. Роман-фэнтези"

26. Сочинитель

Ссылаясь на безотлагательность ненужных дел все труднее взяться за перо. Мешают заусеницы, тончайшая пушинка выводит кляксу. Он был. Она была… кот, вылизываясь, свалился с бумажной кипы рукописей, а история… история витает где-то над. Над неубранной постелью и неоплаченными счетами. Нет трепета. Пауза. Рассудительное умолчание. О чем? Взявшись за перо, старательно вспоминаешь… домыслы. Ибо не помнишь числа, только месяц и день воскресный, а привычка – пагубная привычка к пунктуальности сбивает с мысли, как когти и молодые клыки домашнего хищника. Самое важное оставляешь на потом, избегая вспоминать об оставленном. История была… Страшно закончить фразу в прошедшем времени. История… пока она дышит тебе вслед, она не может стать историей. Без финала, развязки, конца. С этим нельзя не согласиться. А ты и не споришь. Ты наблюдаешь. Взяв перо, а не ручку шариковую, следует подчеркнуть: «незримо присутствует Алфея». Пусть так. Принимаю поправку.

Размах крыльев нашего восторга на тысячи верст. Мы удаляемся на безопасное расстояние, ровно на две тысячи верст. История двух сумасшедших, готовых убить и предать друг друга, лишь бы сюжет не пропах банальностью телесных соитий, совершающихся повсеместно, ежедневно и еженощно, порою в самых неподходящих местах, вернее, даже при отсутствии элементарных условий. Вопреки всему. И только стойкость, выносливость банального дает повод душевным порывам недописанного романа и ревности. Избегая обыденности в отношениях двух безумцев, внезапно ужасаешься, что перо в ожидании даты давно расправилось с пушинкой и пересохло, а ты так и не узнал в чем же суть недописанной истории. Поэт был. Алфея была. Да так ли это? Пора бы и свет включить, из-за дождя. Архив, не глядя, пора убрать в шкаф, иначе…

И, знаешь, ничего не произойдет, даже если мой наглый зверь каждое утро станет точить когти. Ничего не случится, ибо герои безумны, эта зарядка им не повредит. Они расстались без повода, а не по прихоти взбалмошной судьбы… Так получилось. Модная фраза. Причины и упреки неуместны. Обоюдное предательство – всего лишь игра. Условия известны. Ставки приемлемы. Шантаж возможен. Но излишен. Это и есть повод?

Ты все-таки не молчи. В ответ короткие гудки – вскрики. Полная ясность сознания. Тем более неуместно. Все заранее известно, конфликта нет. Поэтому интересны лишь безумцы. Своей непредсказуемостью. Уже не скучно. Две неординарные личности любовной истории в клеточной тесноте задохнутся. Погибнут. Это банально и естественно. Так происходит всюду. Это ли повод для рассказа? На память потомкам? Они все равно не ужаснутся, потому что просто не поверят.

Странно, двое (?) оказались правы, вожделея от бессонницы, рисуя замысловатые сюжеты будущих встреч, вскрикивая и просыпаясь на тонущем корабле, и, вновь радуясь, – всего лишь сон. Нет конфликта, нет встреч, жить эйфорией ожидания просто бред. Годы уходят. Жизнь не кончается. Надо что-то делать, милая моя Алфея. Иллюзии хороши для больного мозга. Иллюзии – как театральный занавес – скроют все неблагоприятное в судьбе. Самое страшное – иллюзии рассеиваются.

Зверек притих, пригрелся, возмужал. Это уже другой зверь, только порода та же. Словно не было долгих лет разлуки. Ничего не изменилось. В отличие от других любовных историй, где любовники, покрывая словесной грязью, пожирая друг друга, уже сморщились за кухонным столом. После счастливого финала классической драмы ничего нового не происходит, фантазия иссякла у Автора. У них уже нет повода для разлуки, но и жизни тоже нет. Никто не смеет осудить сумасшедших, добровольно избежавших участи влюбленных, заключивших беспрепятственно брак.

Князь, разжалованный в провинциальные актеры, дочитал страницу и замер, сжимая в кулаке мягкий переплет книги. Пресловутое де-жа-вю. Словно он не устал от гастролей, избитой дороги. Словно обмен чтивом и местами с попутчицей не обычные дело. Уже виденное, забытое и бывшее, изредка настигающее людей, преследовали князя и Автора непременно. Именно этим испорченная книга обожгла с первой страницы. Князь уже знал, о чем идет речь, но этого мало. Он знал Алфею и, пожалуй, как никто из ее поклонников любил и помнил свою казненную королеву. Но каков Поэт! Каков соглядатай! Неуловим, каналья.

…Ночь. Король без свиты чувствует себя неуютно. Король со свитой чувствует себя настороженно. Король без королевства – уже не король. Начало романа…

Маленькая испуганная женщина услышала давний голос: «Не трогай Лернейскую гидру…». И древняя ваза скользнула с каминной плиты на мрамор. Осколки, обжигая, рассыпались паучками и тарантулами по дворцу. Закровили ранки на голых ногах, заструились извилистые нити.

– Сумасшедшая…

Веником она собрала черепки в совок и выбросила в мусоропровод. Затем аккуратно и долго мыла руки, рассматривая узоры вен на запястьях, странные линии на ладонях. Ничего не изменилось. Она вскинула руки и… в небо взмыли две белые встревоженные птицы.

– Сумасшедшая, – повторила она себе. Шелк халата отхлынул к плечам, и она торжественно втирала крем от пальцев к локтям, повторяя уже вслух:

– Сумасшедшая…

– Я просто устала, – подытожила она и опустила руки.

Свод небес рухнул на ея величественную прическу, склонив легкомысленную голову на плаху… Кто-то предал короля. Они проиграли сражение… Подкосились ноги, Алфея покачнулась, но руками удержала полные ведра на коромысле. В пыль сочилась ее кровь. С такой ношей невозможно оглянуться. Миг откровения краток. Когда-то наследный принц подошел к испуганной девочке и прошептал ласково:

– Король без Алфеи еще не король… Только не трогай Лернейскую гидру…

Король без Алфеи уже не король…

27. Дирижбль

Он мог поклясться: голос у нее был. Не звонкий, не детский. Кто скажет, что она была молода и невинна? Старые маразматики трясущимися руками снимали дверные цепочки, услышав незнакомое имя, поражаясь своей неосторожности, но потом, с досадой убедившись в том, что она перепутала цифры в записке с адресом. Это другой дом и этаж, а жаль. Она все также мила, все еще бездомна.

Голос был… как трудно смириться с молчанием, точно так же, как продать дирижабОль, вернее, отказаться от его существования, признать необходимость более прозаичных вещей, недостающих в хозяйстве. Взять и признаться. Скрыть этим признанием и наличие дирижабля и бескорыстную любовь к воздушному плаванию, – просто признаться: «Смотрите, господа, я нищ, я не мог бы владеть этим чудом, ибо я не могу купить своим детям мороженое, хотя они, конечно, давно выросли, даже без дирижабля. Я беден и беспризорен, увы… Я просто художник». – Они так ждут, требуют сознаться…

Но разве они поймут, поверят? Это уловка. Трюк сумасшедшего на приеме у доктора. Они даже не знают – какой у Алфеи голос. Загадочный тембр доверия. Сказать: проникновенный, – уличить в игре, продуманной актерской игре или, в лучшем случае, флирте, что тоже не красит. А желание всегда стремится приукрасить предмет обожания. Порой зрение возжелавшего – зрение художника может быть нелицеприятным для приближенных особ (особей).

Хищный клюв красивой птицы сверкнет, но только долю секунды, пока рассудок не помутился от приближающегося наваждения. Облака обступают дирижабль прохладной белой мукой, от которого чашечка горячего кофе кажется волшебной, неотделимой от рук, от губ. Причуды воображения смешивают запахи и краски. Так по утрам пахнет ее кожа. По чисто выбритой подмышечной впадине скользит язык, жадно глотая соль ночных похождений, настойчиво убеждая скептически настроенный мозг во всепоглощающей любви. Мы уже не тени, мы телесны и уязвимы. Мы ни новые, ни русские, ни старые, ни советские. В нас нет ни прошлого, ни будущего, но мы есть. Не смейте нас разгадывать, прикасаться к нашим тайнам. Чужое прикосновение отвратительно. Мы брезгливы чрезмерно, поэтому без неба не обойтись. На этом свете нам так и не нашлось места, только этот шнурок связывает нас с землей. Быть нищим даже удобней, можно быть и художником, прокутившимся донельзя, пустившем по миру своих детей и жен. Быть сумасшедшим в меру приятно, легко быть слабым и безвольным, побитым и старым. Я готов юродствовать, лишь бы сохранить место на дирижабле для нее.

Я страдаю лишь от собственной памяти, памяти, старательно избегающей встреч с нею – с нею бывшей. Злобно-немые не поднимаются в облака, трусливые стариканы напрасно рисковали, она не умеет извлечь выгоды, проникая в любые двери. Даже понурый пес склонил голову к ее ногам. Она могла бы там остаться, хозяин не имел наследников. Ведь даже мысли любят гнездиться в чьей-нибудь дурной башке. Все в этом подлунном мире ищет себе место, занимает чаще чужое.

Где найти крохотный дом для двоих, когда-то говоривших на одном языке – языке души. Мы не проронили ни слова, пока ты позировала. Иногда я подозреваю, что дом был прозрачен и, происходившее в нем, стало достоянием чужих глаз. И Алфея умолкла. Кто-то предал, посыпались упреки в расточительности, требования продать свое единственное пристанище. Немудрено возмутиться, это последнее место для встречи, другого нет, не предвидится. Он столько ждет – когда же, когда вернется дар речи, она переведет взгляд на него, убедится, что он не призрак…

Он знает, знает все. Пантера в полете сквозь огненное кольцо летит на дрессировщика в цирке, пантера сейчас оглянется на вскипающие волны зрителей, сверкнет ошейником, отвернется от них, облизываясь. Это мгновение он увидел в ее глазах, она позировала последнее мгновение своей судьбы. Скандальный триптих давно продан, а пронзительный взгляд все еще терзает… Доктор обещал, что боль отступит, рана зашита, скоро все зарастет, что она больше не птица вдохновения и не черная пантера.

Конечно, грустно, что нас не принимает мегаполис, пожирающий своих жителей в клетках домов, но сними широкополую шляпу от солнца, переведи взгляд на небо, там подарок для нас. Пойми, здесь мы гибнем, мы уже не путешествуем, – зачем? – через двадцать минут подземки мы оказываемся уже в другом городе. Нам нужно иное княжество, где лучше умереть коронованным принцем, чем мириться с чернью. Мы отравились дыханием этого гиганта, мы больны этим чудищем, мы неприкаянные души, Алфея. Смотри, здесь даже люди не приживаются, так что же делать нам, небожителям, не прирученным дремучим хищникам, не сумевшим стать обывателями.

Черная пантера ночь, белая ворона, избежавшая стаи, – ты уже не фея, ты слишком измучена и бездомна, Алфея, на этой горящей планете тебе нужен Хозяин. Свиты нет. Ангел-Хранитель наказан, Факир занялся бизнесом, старушка Правда умирает в российской глубинке на заросших самосевом полях на копеешную пенсию. Она звала к себе: «Устанете от своей Москвы, приезжайте к нам – в Россию.» – Нет Свиты – нет. Я жалею тебя, я жалею себя, ибо ты молчишь, не угадываешь следа жертвы. Ты уже не точишь когти в клетке, прежде чем вырвать сердце Хозяина. У тебя даже нет клетки… Даже Автор забыл о тебе, увлекшись безмозглой топ-моделью современности. Вернись ко мне, только я помню голос души и знаю, чем ты дышишь. Я знаю, как снять алмазный ошейник – атрибут власти божественной красоты. Для меня это никогда не станет бременем, я отменяю течение дней… Вернись, Алфея.

Подруга, с обреченным вздохом и подбирая слова, перевернув чашку из под кофе на блюдце, говорила:

– Вынуждена отказать тебе в приюте. Муж недоволен твоими полунощными явлениями на пороге и без предупреждения. Дети выросли, – им мешают твои вещи… Он сказал, что ты должна бы благополучно выйти замуж. Выбор у тебя есть всегда.

– Чем безграничней выбор, тем бесконечней одиночество… Кажется так.

– Прости. Вот последнее письмо из психушки. Я подхоронила его урну к родителям, все-таки отец моих детей… Он писал мне, просил забрать, жаловался. Я отвозила передачи, сигареты – за отсутствие которых психи сильно его били в туалете и добили. А это было адресовано на конверте на твое имя, видимо, перестал на меня рассчитывать. Просто крик души какой-то, если убрать из текста бред…

28. Бриллиантовые острова

Расстегнутое ожерелье алмазных островков. Изумрудное солнце тонет в бриллиантовых всполохах. В этом ритме замирает белая яхта у причала. Сегодня увенчаны долгие поиски. Каюта наблюдения светонепроницаема. Команда с редким любопытством вглядывается в экран. Хозяин нетерпеливым жестом отверг светозащиту, сопровождение, ступил на трап, словно боднул ослепительнейшее безумие. Исчез. Игра встречных лучей изводит картинку. Изображение глянцевое – карандашные контуры абстрактного фильма.

Сухой, невысокий старик медленно, оступаясь, почти вслепую продвигается к макушке озелененного и самого крупного острова, позволившего построить дом. Скользкий скрип напоминает скрежет досады на зубах. Ядовито прожигает листву коттедж из синего хрусталя с глупейшей золотой окантовкой. Никто не понимает хозяина. Если здесь и надо что-то строить, так только гранильные мастерские для приговоренных к смерти. Камушки не вывозятся из этого пекла, не торопятся покрыть расходы на исследование Белого пятна. «Этот русский», похоже, решил жить здесь, в адском свечении. Идет упрямо, слепо. Тикает его сенсобиор, выдает сверхсхемное состояние, без угрозы для жизни: смятение… Ошибка. Нет такого термина, капитан фиксирует: гипертермия. Передает мысль поиска на материк. Видимо, шифр наследника. Команда переглядывается, услышав в наушниках бормотание хозяина. Они-то надеялись тайком зацепить по пригоршне камушков, но сходить на берег запрещено. И никому неизвестно, что сталось с первооткрывателями и рабочими. Вероятно, растаяли как изображение на экране. А старик-то заговаривается, прикидывает каждый в уме.

– Мои острова… Я единственный и сверхъестественный обладатель немыслимого состояния. Счастие немеркнущее! Увидеть воочию свои острова – вот оно мое счастье! Некогда придуманные в забавной игре, сегодня ощутимы даже стопой, приятно колко впиваются сквозь кожу туфель. Даже обласканные волной и тысячелетиями впиваются алмазы. Будут алмазные мозоли на пятках. Ха-ха… я дошел. Богатство воистину несусветное дарит покой, свет. Нет, свет – лишнее, смахнуть как слезу. Свет здесь нестерпимо режет глаза, – напрасно пренебрег светозащитой. Но надо напомнить команде о запрете. Я один. Хозяин дошел, так-то.

Я не умею терять. Здесь все мое, продуманное за сорок лет бессонными ночами. Это мной расчерчен каждый сантиметр в моем строении. Осталось перешагнуть бортик голубого мрамора и не тонущая подушка подставит упругую щеку, и невесомость… Невесомость погружения! Вы слышите? Гаснет пена с загадочным шепотом: то-та-пу-с-с-то-та. Покой. Отдых. Теперь я могу позволить себе отдых, закрыть глаза, подремать. Вода прохладная, о ней я мечтал по дороге сюда. Я все предусмотрел, и сам читаю ваши мысли без всякой аппаратуры. Отсюда, сквозь синее стекло, слепящие бриллиантовые острова безумно красивы, переливаются, таинственным светом оседают в высокой пенной прическе девы, зачерпнувшей их в ладони. Именно ей я обязан открытием. Ей, только ей. Вознесенные руки замерли, успокаивающее глаза прикосновение ледяных пальцев снимает боль, тает вкрадчивым шепотом: о-та-та-за-бы-та. Фантастические искры прокалывают насквозь, словно когти вонзаются в зрачки-и-и-и!.. и леденящий холод!

– Что за черт! Наваждение! Я был один!

Старик кричит, но эмоции – не приказ, а присутствия живого существа приборы не определяют. Команда злорадно усмехается. Хозяин был непомерно придирчив и требовал четкости, четкости и еще раз четкости, порой буквальной, даже если делал ошибки. Что он хочет? Избавиться от видений? Но психиатр разводит руками: воспоминания. В семьдесят лет трудно не иметь воспоминаний, тем более гипертермия, стресс. Все о'кей! Он тоже был молод, был счастлив. Продолжайте наблюдение спокойно. У памяти всегда кошачьи повадки.

Холод. В России холод, метель, голод, февраль, тысяча девятьсот девяностый год. Забыт февраль, а я? Я не знал, что… не хотел сказать, что… Я не смог протянуть ей пустые ладони: вот, посмотри, это наш замок, наши острова, ты ступаешь по алмазам. Это самый твердый камушек, бесценный. Как быстро стачиваются твои каблучки. Оставь, я сам отнесу их в ремонт, со стипендии. Изумительное нищее счастье. Изумительнейшее: мы будем жить вечно на чудных островах! Я не верил, что они существуют, но обещал подарить ей нибудь-когда, потом. Работа была потом, но она исчезла. Зачем? Когда?

– Слушайте, слушайте меня. Найдите ее, она была здесь! Всем, всем обшарить остров. Я чувствую, она где-то рядом.

Вернись, ты видишь, Алфея, как я устал. Иди ко мне, не бойся намочить старую тельняшку. Моя тельняшка для тебя платье – простое домашнее платье. Мы дома, мы одни, мы единственные обладатели тайны, этих островов. Наконец-то я нашел правильный курс, а ты… ты сгубила целую флотилию. Сумасшедшая, дай мне твои руки тонкие, накрой глаза мои, мне больно. Дай мне забыться, запутаться в водорослях твоих волос… Какие они? Синие? Черные? Красные? Зеленые? Искрились… Ну, не дразни, я знаю, что ты прекрасно слышишь меня. Все сбылось и даже твои безумные острова. А я, смешно признаться, я сразу забыл тебя, чтобы найти их… Подарить.

29. Лекция

В Академии Вселенских Связей лекции читает доктор Адамс.

– Осколки позднего духовного фан-сентиментализма, обоснованные проникновением в суть и образ мозаики мира, называйте как угодно, – как проявленные, так и пока не известные, рассеянные на протяжении тысячелетий, концентрируются в некоторых субъектах. Овладевшие языком мысли так же хорошо, как интуитивной речью взглядов, жестов, снов… Их нельзя не заметить (кхе-кхе… н-да), впрочем, сейчас это уже не редкость – не древние и дремучие времена. Времена, где слагались легенды, сказки, песни, не вникая в суть предмета, вполне поддающегося анализу. Мы собрались здесь для того, чтобы обрести свой мир, не зависимый от земного притяжения, и пользоваться им в разумных пределах, конечно. Проэкционно-дифференциальные вселенные являются субъективной собственностью – неприкосновенной – запомните, но вполне совместимы с подобными. Расстояние и время не существует, подчеркните. Но достигнуть полного единения, слияния двух систем невозможно. Пока не удавалось и неизвестно – чем это грозит юной цивилизации. Есть способ ненадолго покидать свои оболочки, при этом теряется колоссальное энергетическое ЭГО, восполнение которого за счет других немыслимо и строго карается. Но не пугайтесь, со-общение – обмен взаимосвязанный. Это необходимый космический процесс, обуславливающий возникновение действующих энергий. Со-ответствие запросов юнца, не окончившего академию вселенских связей, с загадочной сущностью в облике кумира, подтверждающего все домыслы и догадки, типичный пример сия-минутного душевного реализма, к сожалению непредсказуемого. Предупреждаю…

Ромбовидная шапочка профессора кивнула кисточкой в знак согласия, отцепившись от спадающих на шелковую мантию бело-пуховых буклей поредевших. Пухлая рука неторопливо поднесла граненый кубок мерцающего напитка к незаметным губам. Никто не замечает паузы в его убаюкивающей речи. Нарушение интеллектуальной экологии коснулось наиболее чувствительных к перемене света, они испытывают аллергию при посещении трущоб чуждых миров, словно в морге. Кому-то уже неинтересно, что их ждет за окном, за осыпающимся занавесом будней. Дремотная тишина аудитории, студенты витают в облаках.

– Доктор Адамс, лекция устарела. Отпустите мне бесценную галочку – о моем присутствии. Доктор, бокал неиссякаем, так как Вы страдаете жаждой – жаждой познания и не видите, не узнаете меня. А я вижу Вас насквозь и могу представить девам младым оползни свисающего жира, под которыми нельзя найти даже кое-чего, только бандаж, сдерживающий грыжу. Или желаете, чтобы я случилась вдруг студенткой третьего курса и, отрабатывая пропущенные лекции на практике, непременно отвечала клиническую картину делирия и лекарственные методы лечения оного, – истекая молоком и не смея сказать об этом, ибо Вы не заметили моего интересного положения и не сделали логического заключения о моем отсутствии. Так дозвольте отметочку без академического пробела. Может быть, и сейчас Вы будете убеждать в крайней необходимости подобных знаний для пущей важности постижения смысла существования человека. Милый алхимик Адамс, кто бы Вам поверил в конце шестнадцатого века, не окажись я рядом? Вы все еще не увидели меня, а я могла бы Вам помочь в затруднительной ситуации. Ну-с, ставьте бокал, кто еще мог бы Вам его подменить? Здравствуйте, мудрствующий лукаво маг! Я не испорчу лекцию – студенты спят. Какой период на земле?

– Скучный, Алфея.

– Да, пожалуй, иначе я бы пренебрегла формальностью. А Вы ничуть не меняетесь, глаголете все тоже. И не надо комплиментов, Вы больше знаете о природе моих возникновений. Прощаю Ваши извинения, не проболтаюсь. Благодарю, не надо провожать. Мне не нужны двери, я забыла, как ими пользуются.

– Я стал забывчив. Это леди Забвения и ее напитки.

– Смените голос – монотонный, да и тему. Прощайте, увидимся.

На галерке круглой аудитории некое замешательство: мальчишка заметался вверх-вниз по лестнице, вскинул молящие очи к профессору, протягивая листок убытия. Да, декорации все те же. Очнувшись, слушатели оживленно зашумели, посмеиваясь в душе: резные двери не открываются прежде отведенного срока.

– Это очень опасно, – урезонивал профессор.

– Вы, молодой человек, поддались искушению и напрасно стремитесь. Мечта неуловима, ее нельзя догнать, потрогать. Мечта – не призрак, ее нельзя остановить, спросить о чем-либо. Вы утверждаете, что просто не успели познакомиться, смущаясь тишины. Да, оглянитесь вокруг, Вы заблуждаетесь. Но вы все свободны и беспечны. Вам суждено вернуться и доучиться. Оставьте листочек. Как она говорила?

– Академический пробел.

– Ступайте, прошу тишины. Здесь не спектакль – жизнь. Итак, осколки мозаики древнейших времен интересовали многих. Проводились раскопки и исследования пепла. Не одна живая душа пыталась собрать воедино божественную картину мира, изучить стихию вдохновения или вдохновенную стихию, как угодно – все будет верно. Есть множество неуместных терминов, лишь осложняющих осознание духа. Бывали бесноватые потуги смертных, решивших склеить ее на свое усмотрение. Жуткое бремя. Люди расчленяли музыку, краски Джоконды по таблице Менделеева. Музыка снов. Это кощунство – изучать непостигаемое, если не дано дышать им, впитывать чудо безрассудно, как того требует суть, природа, душа, если угодно. Я лично был свидетелем диких проявлений. Те же люди пытались одомашнить диких животных – свободных, убивая тем самым их предназначение и смысл появления на свет. Вы видите черную пантеру, драгоценный ошейник врос в гибкую шею… Не надо визжать, младые Эвы, это мысленная иллюстрация чувств. Вы должны вникнуть в суть заданного образа, найти достоверное время и словесное определение, а также – неизбежный исход происходившего когда-то. До завтра, не оплошайте.