Читать книгу "Осколки мозаики. Роман-фэнтези"

22. Голос

Течением дней нас относит все дальше и дальше друг от друга. Мы согласились сменить паруса, фланги и флаги, имена кораблей. Прилив. Ты бьешься у высокого берега, а меня выносит на фарватер. Я с трудом удерживаюсь на плаву, телесная усталость угнетает совсем непозволительно, – корабли тонут.

Спокойный голос, твой голос звучит так, что присутствие вины (и сейчас!) охватывает меня удушливым смятением, – что-то утаивающий голос. Я как в детстве выпячиваю губы, словно собираюсь заплакать, пытаясь постигнуть умирающее за кормой прошлое. Горечь неизреченного слова оседает на губах солью, звенит отчаянно в криках встревоженных чаек, а корабли продолжают тонуть – один за другим.

Заноза вопроса (при каждом взлете и падении настигающих волн) покалывает в сердце. Интересные, порывистые мысли о чем-то новом сдуваются, обрывая вдох.

– Но почему?! – вопрошаю я неласковое небо.

Отвернуться?! Есть тысячи способов спасения. Можно отвлечься и не задавать глупых вопросов, – избежать, не замечать крушений… Есть, конечно. Но почему мучительное, наслаждение мучительное в холодном тоне выверенного голоса мне дороже всех не спетых песен, доносимых стихающим ветром с гибнущих кораблей.

Голос, исполненный чувства недавно приобретенного превосходства над стихией. Голос, настоянный на предательстве. Я знаю ответ – очень точный ответ: «почему что».

Пауза, далее следует пауза, достаточная для смыкающихся волн, закрывающихся глаз, забывающихся грез. На воде прочерк лихорадочного забвения. Тишь да гладь. Не было бури, шторма или, хотя бы, предчувствия оных. Дни ясные с яркими парусами стояли в ленивом открытом море. Буйство впадающих рек и скалистых берегов остались в кошмарном сне, как и многое другое – случившееся и случайно не случившееся. И даже голос… Голос, преследующий вечность, – вечность ожидания чуда, – чуда, не взирающего на тонущие корабли. Невероятно, но шторма не было! Истаял вечер, я помню. Флотилия вышла в море без призрачной надежды на бурю, но корабли тонули. Продолжали тонуть. Даже там, где никогда не было воды!

23. Улыбка

След непревзойденного наслаждения мерцает в очертаниях губ, с сомнительным успехом скрывающих в шорохе листвы неосознанно вздрагивающее движение, едва подпаленное осенним настроением. Преувеличенное внимание к узким мысочкам туфель, игриво выбирающих (кадмия красного светлого) краски, вздымающих очервленные листья, не позволяет догадаться ревнивому глазу о большем. Только искоса: голубоватый белок, просвечивающий ресницы, оттеняющие волнующий аромат щеки, – запах и даже вкус персика.

Художник сглотнул слюнки от воображения, подбирающего слова для описания лучей, пронизывающих рядом идущую натуру. Он профессионально фиксирует цвета, стараясь запомнить, чтобы шепот, нежный шепот карандаша бумаге, не подводил его судорожной чувственностью неутолимых контуров.

«Душка» (так Алфея называла его когда-то – давно) счастлив не замечаемой паузой, в беседе претендующей на светскость. Полчаса нечаянной радости – полчаса невольной осенней аллеи. Он не доволен своим ростом, позволяющим увидеть хитроумные перехлесты искристых прядей, умиротворенно дремлющих на макушке Алфеи, влажно запушившиеся локоны на висках и шее (всего два-три легких завитка, можно пером…), чуть вздернутый профиль зазнайки, ускользающей от него. Ему до головокружения хочется опередить – остановить ее неторопливое шествие, стряхнуть ее забывчивое молчание – заглянуть в ее душу, оберегая в своих ладонях непередаваемый в красках свет, – впитывая, запомнить в портрете счастливейших из женщин, который… Сколько их, мысленных, предательски таяли на бумаге в набросках по памяти. Мгновенный легчайший сумбур, смута оттенков – выражений лица сулит бесконечность галерее портретов. А он искусный рисовальщик и цвет ему подвластен.

Его дивная идея не имела ни воплощения, ни успеха, ни отказа. Она сразу согласилась позировать без тени смущения, но год потакания прошел для нее как один день. – «Не имею часа», – голос сожалеющий искренно. Иногда она сама звонила – предупредить о чашечке кофе через пятнадцать минут и не обманула ни разу. Холодная пунктуальность королевы, завершившей свои дела и заглянувшей в мастерскую придворного гения, теряющего голову от вкрадчивого тона. Прерванная работа, недопустимо остывающее полотно, каменеющие краски и кисти. Лучший друг не поверил в это, пока сам не попался на обворожительный водоворот болтовни, губительной для творчества.

Душка родился художником. Он строг, академичен, аккуратен и совсем не похож на лохматых собратьев. Последние лет семь он бесповоротно окунулся в графику, но портрет – ее живой портрет преследует его и по ночам. Он вскакивает с постели, замечая Алфею в белой тунике и под прозрачной вуалью. Он мечтает сорвать надоевшее покрывало как с изваяния – обнажить улыбку и натуру, томящую его профессиональную бесстрастность. В свете ночника призрак, словно колеблясь в принятом решении, медлит и тает неохотно. Спрашивать о том, не чародейка ли она, пожалуй, смешно, если не глупо.

Да, действительно, она вспомнила о нем, засыпая, пришла извиниться во сне. Что тут странного? Родственность душ, гармония безупречных отношений. Она попросила оформить в раму свой автопортрет. Он согласился поберечь ее пальчики. Темно-синий квадрат выплеснул на полотно четыре фантастических «Я». Верхние лица прорастали из нижнего плана. Правый верхний и светлый лик сгорал в огненном ветре волос, вздыбленных нижней личиной в угрюмо-сосредоточенном порыве. Неожиданные контрасты и композицию он хотел бы отнести к незнанию элементарных правил, но она не студентка. И он оказался сумасшедшим, чтобы заметить это Алфее, чуть смугловатой, а не оранжевой с синими ресницами и волосами ведьмы – как на левой половине картины. Странная вольность сюжета расхвалена, конечно, но только за встречу. Увы, она не простила откровенность.

– И вечер испорчен впустую, – жаловался он приятелю по поводу неоконченного заказа.

– Улыбка не явная, не броская, но она есть! Притягивает солнечная уверенность, интригующая из-за облака. Магия тайной улыбки. – Так рассуждал друг, уже возмечтавший о новой натурщице, считая себя более удачливым любовником.

Душка сознался, что был напуган ночью. Он делал рамки и почувствовал пристальный взор, поежился, покурил и вновь приступил к работе. Необъяснимое присутствие мурашками забиралось под рубаху, он резко обернулся и лицом к лицу встретился с ней, то есть с ее взглядом. Автопортрет, наклеенный и в раме, сушился у стены. Зовущие глаза сверкали хищными белыми искрами, губы грозили вот-вот расхохотаться, довольные шуткой. Он, перекрестясь, осторожно отвернул работу лицом к стене.

– Густые контрасты неразбавленных красок, без полутеней, нарушение пропорций… Магнетизм.

– С умыслом, – заключил коллега.

Они столкнулись внезапно на бульваре и, конечно, он рад временному безрассудству (уже опоздал). Она любит этот парк, как жаль, что не успела предупредить, могли бы встретиться. Кто ж знал, что снова осень, не унывайте, Мадам.

– Вы что-то хотели сказать?

Аллея была готова сорваться в безбожную пропасть шумного перекрестка, но остановилась. Алфея остановилась, запрокинув голову и пьянея от небесной грусти рыжеющих крон, от красоты земной (желанной!), от колдовства блуждающей улыбки, ускользающей от прощального, увы, не обязательного поцелуя.

– Не унывайте, сударь, – увидимся.

24. Взгляд

Толчея, мешки, товарки, хлобысь, – поехали. Следующая станция… какая разница. Бешеный ритм московского метро растопчет прозрение уставшего психа, юнца иль мудреца.

– Осторожно, двери…

– Египетская цариня, богиня… – непростительная пауза и обращение. – Нет, действительно… простите великодушно. —

В ответ взгляд женщины, дамы, домохозяйки… вряд ли. Привычное неприятие восхищения глупцов. Без снисхождения, без слов. Взгляд – жестокие лучи мысли. Боги не бывают снисходительными, учтите, служка. Богини безжалостны. В этом их высшая справедливость.

– Вы, сударыня, не исчезнете, Вы не призрак. Вы Клеопатра, вернее, Вы из тех веков и Вы, несомненно, слышали о ней и подражали… да, века иные наступили, Ваш взгляд не смертелен, увы… И место действия – не сон, а просто ад.

Для рассосавшихся по местам и углам москвичей почти не любопытно заигрывание интеллигентного нового русского, вполне приличного и даже трезвого, условно молодого человека с приятной надменной дамой в поношенной шляпке, скрывшей взгляд. Отсутствие воспитания или высшее совдеповское позволяет ему продолжать лекцию о том, что, конечно, неприлично знакомиться в метро, но бывают исключения. Ежедневно, привычно, обыденно и просто. Никто не гадает, что процедит сквозь зубы объект повышенного внимания женского пола.

– Поэты, гении, творцы – глупые никчемные подарки для свинячьего человечества. Сейчас старуху инфаркт хватит, одна из сумок забыта в вагоне и уже уехала дальше. Сумка дороже жизни, важнее того, что рядом свершается чудо – чудо узнавания египетской богини из моего прошлого. Под спертые запахи духов и перегара, свист и грохот, мат малолетних, сленг панков и просто недоумков. Рыгание пьяного эстета не омрачит нашей встречи, милая египтянка. Я разгадал Вас… Ах, как давно это было. Неужели я прав? Ваше молчание так жестоко. Лишь рабов не удостаивают ответом, замечают только отсутствие. Но – как сладко – слуг не стесняются! Все-таки, мадам, не исчезайте бесследно, это так банально не оставить телефона, имени. Банально… я не знаю слов, но знаю, кто Вы. – Подобие жалкой улыбки на холеном лице могло бы вызвать сочувствие окружающих соглядатаев, но безразличные спящие маски обязательны по дороге домой. Непроницаемость вуали «незнакомки» не сулило продолжения игры.

– Вы чудо, Вам говорили об этом? Уставшая Клеопатра наших дней давно замужем, имеет единственного отпрыска и молчаливого мужа, который будет вечно писать диссертацию, а кормить семью приходится ей. Ваши бесценные руки потрескались от бесконечной стирки и вечно грязной посуды. Вы все еще горды, хоть и обнищали донельзя. Вот и еще одна остановка, а я свою давно проехал.

В вагоне почти пусто. Уже можно рискнуть подсесть к даме, но взволнованный мужчина усаживается напротив. Глаза в глаза. И что? Вдруг откинется назойливая вуаль, неуместная в нашей жизни и вместо чудных локонов зашипят змеи Горгоны. Вы впечатлительны или начитаны?

– Я психолог, я могу Вам помочь. Вам очень трудно в современном мире. Я бескорыстно помогу Вам адаптироваться. Выслушайте же меня. Вы станете отрицать все свои прошлые жизни? Ничто не потеряно, но Вам жаль былого властвования. Но его нет и нас нет, если мы так и сгинем в огромном чреве кривобоком нашего мегаполиса. Нет, я не брежу, я ясновидец. Я – лишь я, без Вас. Не исчезайте, молю… Поверьте, Вы нужны, не столько мне, сколько мирозданью. Позвольте поделиться с Вами моей силой, деньгами, наконец!

Бомж в углу вагона сразу проснулся, заканючил хрипло: «Господин милостивый, не откажите бездомному на хлебушек, господин хороший… дай Вам Бог всего, чего хочется… и еще бы добавить». —

Дежурная обходит вагоны на конечной станции. Поезд дальше не идет. Молодой человек ошалело выскочил на платформу, замер в центре зала, ожидая, что молчаливая незнакомка оглянется, хотя бы из предосторожности. От такого болтливого наглеца следовало бы ожидать преследования. Шествие царственной особы к эскалатору не оставляло шансов на успех, да и все интуитивные прозрения казались уже неуместными.

Что ей, уставшей от бремени собственного величия красоты, земные монологи? Кто он, возомнивший о себе, о причастности к судьбе мира? Служка, всего лишь служка. Он решил, что догонять напрасно, но можно выйти на незнакомой станции, оглядеться, остыть, перекурить. Блуждая между лотков и киосков в поисках облегченного сорта своих сигарет, он внезапно встретился с ее глазами. Она откинула вуальку, выбирая что-то, подсчитывая мелочь. Он окаменел, подавился дымом. Таким взглядом его одаривала собственная жена в минуты ярости. Это длилось долю секунды, затем глаза ее смотрели сквозь него, продолжая выискивать нужный товар. Увы, она его не узнала, не заметила, прошла рядом, овеяв бесстрастием.

25. Игрок или искусство быть женственной

Вслед за ветерком, шаловливо распахнувшим полы плаща, вздувшегося недовольно и перерезанного тонким шнурком на талии, проскользнула глупая фраза. Надо затянуть потуже, чтобы мурашковым мыслям было неповадно забегать под лопатки.

– Насколько я, все-таки, женщина, – вздыхает Алфея,

придерживая шляпку.

– На сколько? – ехидно подхватывает Игрок, настраиваясь на легкий шаг.

– Ровно на столько, сколько я не буду звонить тебе, Хитрец!

– А что бы ты хотела сказать?

– Что есть решение твоей загадки… Но такового нет, значит, нет и причины беспокоить тебя.

– Вот как! Твои глаза таят иное.

– Неужели ты их увидишь по телефону? Хватит гадать. И не ходи за мной, соблюдай правила игры. Я устала от навязчивых мыслей: любишь – не любишь. Не могу ничем заняться. Я не позвоню. Это будет первым гениальным ходом. Ты оставишь меня в покое?

– Да-да. Ты не обманешься и будешь счастлива.

– Ты совсем не боишься меня потерять. Я приучу тебя скучать.

– Если бы боялся, то давно бы потерял. А ты хочешь проверить это? Так просто набрать мой номер, услышать ласковый голос. Представь свою радость. Ты сразу перестанешь бить посуду, извини, ронять (ха-ха) нечаянно.

– Я не буду лишать тебя интриги умолчания. Ты не узнаешь о количестве осколков. Тебе как в детстве хочется новой опасной игрушки. Я знаю, что Игрок всегда в поиске. Все же ты проиграешься – потеряешь меня.

– Да-да. Правило второе: ты убегаешь, я – догоняю. И мне не надоест подобное старье?! Запомни: я не умею терять! А, если бы хотел, то давно уж расстались.

Игрок плюхнулся на скамейку, заметив раздраженно, что даме не следует курить, тем более на ходу. Мужчины – все зануды – при давнем и близком знакомстве. Алфея демонстрирует медлительность балетного шага, не боясь утопить каблучки в иссохшей траве, срезая треугольники газонов, мечтая уйти (забыть?), – уйти навсегда. Глаза имеют свойство – преследовать. Мадам вступает в игру, браво! На Вас смотрят и просто смотрят. А дома, в гордом одиночестве, пользуйтесь неслыханной свободой и топайте – топайте как слоны.

Игрок замечает свою оплошность и, накинув плащ Дон Жуана, – шпага на месте, шляпа с алым пером, шпоры: «шек-щелк!» и он уже расшаркивается, вынырнув ей навстречу в аллее, еще не решившей довериться осени. Пора бы уже. Холодный тон королевы, спешащей укрыться в, простите, коммуналке.

Записывай, Игрок, пункт пятый: «И во дворце и в хижине истинная женщина пребудет королевой». Сударь, я предаю Вас заботам леди Забвения, этой очаровательной сумасбродке. Не будьте назойливы.

– Вредная девчонка, тебя никто не ждет. Ты сумасшедшая, ты никому не нужна! Остановись, я расскажу, что ты мила, Афродита, в искрящейся пене, а я слеп и глуп. Глупее твоих долгих волос, которые мне приходиться убирать из ванны после Вашего визита, Мэм. Мне суждено быть вечным студентом здесь, а не жить на Ваших (г-хм) чудных островках. О, верь мне, дева, я могу увлечь на облака, подарить небесное блаженство! Ха-ха-ха!

– Послушайте, дорогой, не повторяйтесь. Главное средство успеха. Черный демон моей страсти ненасытен и памятлив, но не скуп и заплатит за удовольствие нового восторга чистой, искренней валютой.

– О, чаровница! Я же не успеваю сочинять Вам новых песен, знаете, сессия, зачеты, дела. Остановись, сыграем в кошки-мышки!

– Извини, я не люблю, если меня дурачат и путаются под ногами. Если кому и дано обойти меня, то пусть поспешат закрепить свою победу дистанцией недосягаемости для моего презрительного взгляда, иначе могут споткнуться. Нечаянно.

– Ты хочешь стать жестокой или пугаешь меня?

– А что мне остается? Я не согласна на неравноценный обмен. Слишком мелкие ставки, копеешные выигрыши и нет достойного партнера.

– А я?! Разве плохо играю? Разве не ценю твои достоинства и недостатки? Ты славный управитель – все знаешь и умеешь, но делают другие! Я не хочу быть в их среде. В твоем тайном саду есть любые цветы – цвета и оттенки, от простых одуванчиков и фиалок до скромно-горькой полыни и прихотливой розы. Каждый раз ты преподносишь такие букеты – такие сюрпризы, которые никак не ожидаешь увидеть! Разнообразие до утомления, новизна до умопомрачения, восторг и боль. Ты слишком умна, чтобы просто любить! Ну, хоть бы один серый, неуместный лопушок глупости – чисто женской привилегии, хоть бы чуточку поверить в твою нежную слабость.

– Одним словом, найди золотую середину, не став серой посредственностью. Да ты просто боишься жить и быть счастливым.

– Хочешь, я научу – как удерживать нас, блудливых игроков, если любишь?

– Последнего я не говорила никогда. Но могу выслушать, если нам по пути.

– Итак, насыщая – не пресыщай, пусть остается легкий голод фантазии. Желание и возможность, но недоступность по причине…

– Твое драгоценное время, твоя провинность, забота о тебе же, твои дела и забытые обещания, Хитрец, – продолжает она.

– Да-да, но не перебивай мысли… А так же прочие заморочки: уловки стихов и музыки, тающих жестов в тумане вдохновения – на прощание.

– Согласна: прощание обязательно, даже если женаты лет десять.

Во взгляде Алфеи отчуждение, неприкосновенность, словно еще не знакомы, но по твоей вине, Игрок.

– Лучше уйти в монастырь и там преподавать дамские искушения. – Она шутливо присела в реверансе и закружилась в такт нехотя осыпающимся кронам. Осенняя одежда не позволяет декольте, овеявшее Игрока алмазными всполохами и вкусом персика обнаженных плеч, но!..

Музыка встречных лучей. Кто же поверит, что это сверкнувший взгляд вседозволенности, посуливший легкую добычу охотнику до проказ, что длится наваждение ровно полтакта надежды на непревзойденное наслаждение. Заманчивая искорка увлекает без тени насмешки, сети вуали препятствуют, напоминая о недопустимости подобных мыслей в прозе.

Игрок, Охотник, Шут взбешен. Аллея кончилась давно, на шумном перекрестке вспыхнул красный свет, а она уже на той стороне улицы и беспечно выцокивает каблучками для прохожих, чужих глаз. Странно. Прежде чем я придумал – как отвертеться от неминуемого брака, сам оказался в роли отвергнутого, да так ловко, что один – ноль! Она не дала повода уйти, а я, кажется, только об этом и думал. Неужели острая коленка, оголенная ветром, спутала все карты? Это уже искусство, браво, мадам! Способная ученица, самоуверенная. То есть, уверена в себе, особенно, если не совсем права. Друзья завидуют, но побаиваются ее милых улыбок и высокопарности во всем. Впрочем, мужчине лестно обучать дурочек искусству любви. У нее и прошлого-то не было, несмотря на два брака и возраст. Странный возраст.

– Умей уступать, не отступая. – Игрок расслышал провоцирующий голос – иронию неизреченного и ринулся за ней. Их разделяет суета, потоки машин ревущих (несколько рядов). Да разве в этом была помеха?

– Кто был палач, кто был виновен, – воскликнул Поэт, давно познавший эту древнюю охоту.

Алфея улыбается, вспоминая его. В затейливой беседе он видит тщательно скрытую усталость. Смертельная усталость придает новые черты красоте. У нее дар осознанного выбора линий, очертаний, движений. Мысли и паузы находятся в гармонии, и вдохновляют искушенного зрителя, нехотя отвлекающегося на изящные вещицы в ее доме, где он впервые. Да, неприемлемость зависимого положения знакома Поэту, но внутренняя свобода более надежна, чем внешние ее проявления. Он соглашается с ней. Ни при каком соблазне нельзя попустить материальную, духовную, душевную и так далее – зависимость. Нельзя, нельзя позволить догадаться о привязанности к кому-либо, с кем интересно провести век и более. Да, все может рухнуть. Мир отвернется мгновенно от банкрота. Все мы – актеры, но высшее искусство – не обнаружить игры. Да-да, тот между колес. Видел-видел. Кто думать не желает, тот и между колес.

Поэт наблюдает невзрачную маску серой мышки, с притушенным взором разливающую кофе, словно ничего не произошло, словно за спиной не черные крылья, а локоны и сетования чужой девы, опаленной (опалившей?) любовью к Игроку, который что-то давно не звонит. Он потрясен загадкой: простой на вид и никогда неразрешимой. Один неосторожный жест, оттенок слова вмиг обратят ее в разъяренную черную пантеру, гордую львицу или мягкого послушного котенка, умеющего убедить самого черта в своей изумляющей непричастности к приписываемой катастрофе. Нет уж, об искренности позже или в стихах. Намек будет понят, и она заплатит откровенностью, питающей поэтов. Она умеет показать себя в яркой эстетичной упаковке и ура: шум-гам – все делами поддержали ее. Ну а ей слов, видимо, не жаль.

Все верно: женщина – катализатор всех деяний мужчин. Их беззащитные позы и взоры наивные дают нам право быть сильными и славными. Они позволяют нам это в своих интересах. Поэт досадливо замечает, увлекающее его, философское течение беседы, а цель всегда иная, чем просто дружба беспощадно разделенных полов, стремящихся к слиянию – воссоединению, восхитительному соединению!

Она неуместно (преднамеренно?) называет его другом. Другом – означает – поверенным, что будет мешать. Поверенный может знать все, возлюбленный – не должен! Закон ей известный. Алфея ставит барьер, чувствуя стремление. Но, мадам Непроницаемость, стремление вечно, вечно только стремление. Он не впервые видит это на красный, да-да, на тот самый красный свет. А она не оглянулась! И не хочет знать, что сталось с Игроком или как его там.

– Не оглядываться – хороший тон, не правда ли, мадам? – Поэт вглядывается в ее реакцию, спокойно созерцательную.

– Хладнокровное умение необходимо, чтобы отсекать прошлое, – невозмутимый ледяной взор кобры замер в ниспадающих сумерках. – Леди Забвения, моя приятельница, готовит удивительный коктейль, хотите испытать? – Она неторопливо удержала шаль, вздрогнувшие кисти которой зашевелились от властно шуршащего кринолина, пальцы тонко тронули ядовито сверкнувшее граненое стекло в медной окантовке, дверца антикварного буфета скрипнула, таинственный сквознячок звякнул хрустальной подвеской канделябра.

Побледневшая, она обернулась, сжимая горлышко томного графинчика. Звенящий страх бокалов в другой руке выдал ее. Нет, она не боялась неизбежного – невольного свидетеля. Она знала, и испугалась себя. Она исчезает, достигнув совершенства. Смерть предшествует рождению. Бесспорно, это лучше, чем проигрыш, но, все-таки, жаль.

Напиток ласкает вкус, струится дымок светской беседы. Сонеты длятся, снисходительно меняя маски на ее лице, упоение дрожит за ресницами, косметический трюк ловко искажает истинное выражение, вскользь проверяемое в услужливом отражении зеркал и гостей, которых всегда больше, чем нужно, чтобы не закричать вслух. Губы едва улыбаются торжеству печали. Стол давно сдвинут, и сумасшедшему вальсу отчаянья не снился такой простор. Поэт, целуя выглянувшую ножку, читает ей на коленях.

Рыдает пьяная гитара, и шаль в цыганском порыве хлещет ошалевший ото лжи призрак: виновен! Виновен! Виновен! Виновен! Всем давно ясно: Игрок виновен в своей игре. Алфея не умеет лгать. Она хотела просто жить. Она действительно права. И в доме уже нет трезвых, нет грустных, только вино и безрассудство забвения. Что же еще?

Признание случится позже, пусть через год, а хоть бы и через три. Поэт, как водится, был сослан на Кавказ. А гости? Гости случались не чаще нескромных вопросов. Телефон звонил и будет звонить, когда уже не ждут. А в ее доме не ждут всегда. А что же было? Было искусство, и была женщина, постигшая его гнетущую силу. Следуя второму правилу, Игрок часто беспокоит ее, изощряясь в надуманных играх, ничуть не задумываясь, не сомневаясь, что все еще любим Алфеей. Она не лишила его иллюзий – не стала жестокой.

Нахлынет воспоминаниями осень и алле-ея, ведущая к ея дому через опасный перекресток трех дорог, едва ли покраснеет. И уже скоро вернется Поэт, и поспешит исчерпать суету проспекта, где вновь встретит ее. И новый венок сонетов ей, конечно, будет к лицу. И он верит: Алфея никогда не станет жестокой.