Читать книгу "Осколки мозаики. Роман-фэнтези"

18. Перемена света

Белый свет, свет белый, свет белый… Белый цвет, белый. Потолок белый, ограниченный двумя линиями. Коридор. Линия над дверью, белой дверью, параллельна потолку, – значит, пол не имеет растущего уклона? То тупая, то сверлящая боль вибрирует, заполняет пространство. Скольжение вертикально. Белый… потолок белый. Устала искать себя, а посему потолок исчезает плавно, стараясь не быть навязчивым. Вот и покой – золотисто светящийся овал. Пятнышко еще пульсирует, но уже легко и мне нечем пошевелить, причиняя себе боль.

Как странно мы говорили: тот свет. Неправильно, вот он – мой свет, золотистый светлячок. Ясно вижу оголенное плечо с моей родинкой, крапчато-красный шелк моего халата. Я вижу глаза, много, знакомые, родные, но я вас боюсь. Не всматривайтесь, не приближайтесь, вы уже топчете душу. Я хорошо всех вижу, не сгущайтесь… Наверно, интуиция сдерживает ваш порыв – сделать шаг и раздавить меня. Зачем вы искали меня? Поздно. Я устала. Вы все такие разные, но сливаетесь – образуете воронку… черную. Все меркнет. Свист монотонен и бесконечен. Пятно, дрогнувшее пятно света вжимается и стремительно падает в вас! Скольжение, потолок… Уйдите! Не стойте над душой, прошу… Вспомните, однажды виденный сквозь толщу воды, морской воды, зябкий солнечный луч. Уйдите, я всплыву. Уйдите, мне больно.

В такт моим мыслям вы блекнете, рассеиваетесь где-то вокруг меня, между вами, отделенными сейчас друг от друга, хлынул поток белых снующих пятен, расползающихся по халатам. Яркий свет. Ослепительно белый, колеблющийся, разделяющий солнечный день на клетки. Окно. Обыкновенное окно… Ощущение тела приходит острой игольчатой болью. Невесомо поворачиваю голову, ищу вас. Мне холодно, а вас нет. Ледяные пальцы перебирают скользкую ткань, упрямо и зло пытаются стянуть этот несвежий покров, трогают онемевшие губы. Рука белеет, продолжает белеть, достигая ослепительно-белого цвета, гаснет нечаянно. Легкий толчок. Уплывают коридорные матовые лампы. Одна за другой, одна за другой, одна…

Неужели я здесь одна. Не может быть!

19. Мир перевернулся

Мир перевернулся и, как никогда, все встало на свои места. Друзья стали врагами, враги – друзьями, близкие стали прохожими. Чужие удобно усаживаются на край моей пропасти и так забавляют, что я все чаще и чаще отвлекаюсь от манящей пустоты, где оседает туман желанных миражей, оставляющих досадный скрежет на зубах.

Время, совершенно застывшее, сдвигается, оттолкнувшись от той самой точки, что остановила его. Но это уже не важно – мир перевернулся! Мы топчем небо, не опуская глаз, – мы привыкли, и это не пугает. Дышится легче, а кислород кончился, как сигареты в бессонную ночь. Мы забыли дышать раньше. Мы решаем, наконец-то, довериться Судьбе – гувернантке Судьбе, покориться ей, примириться. Поздно. Она не играет с нами и уже не захочет помешать.

Пожалуйте, мадам Свобода! Мы перестали бороться за тебя, а ты пришла и долго куришь, скучая в кресле, – ожидая внимания к своей персоне, листаешь старые журналы. Но ты всего лишь девчонка с короткой мальчишеской стрижкой, ты нам безразлична. Мы освобождены Забвением.

Мы очень долго шли навстречу друг другу, мечтая открыть резную дверь, одновременно, но с разных сторон. Попытка удалась! Каждый получил по лбу. Неизвестно, кто же оказался сильней, но вместо венца – развеселые запоздалые поминки.

Среди шумных гостей (благосклонный поклон великой княгини Разлуки) мы танцуем оглушительное танго прощания, радуясь такому исходу. Никто не удивлен, все счастливы… Крохи былого. Они волновали. Сейчас их уже нет, и подступает душевное равновесие – вместо смерти.

Смерть явилась раньше. Невзрачная подруга нашей жизни осталась незамеченной на балу герцогини Трагедии. Все кончилось. Ничто не сможет удержать нас. Мы летим в Бесконечность Неизвестную. И нет нитей связующих нас – мы их не заслужили. Нет причин, нет сторон, нет времен, да и всего, что могло быть. Мир перевернулся. И как никогда подступили нибудь-когда.

Острова бриллиантовые, жемчужные – сбылись. И мечты, и досада опали как листья, тихо. Уединение.

20. Осколки меланхолии

Печальный призрак отшатнулся от встречного взгляда Алфеи. Зеркальный занавес закружил, но не открылся, не раскололся, не рассыпался, не запотел. За ним стынут свечи, стынут в неминуемом ожидании катастрофы. Катарсис строфы, открывающий иные способы существования. Извечные обрывки мыслей, презревших условности материального, ускользают в неизвестность «Я».

Несуществующие тени былого, сорвавшего завесу в иное измерение, где пыль и тлен. Там годы осядут морщинами на бессмертном лице. Это не зеркала, не трещины на них, не воображение, собирающее мозаику, это Меланхолия. – «Не закрывай глаз души, Странник». – Хаос пустыни и миражей, где нас еще нет, только досада и ночь. Сон – единственно возможное обиталище душ, призрачный миф о целостности. Неудержимое светлейшее блаженство, где никто из посторонних не заметит ничего предосудительного, ибо время остановилось и для них. Между нами тысячи лиц и лет, но мы прикасаемся друг к другу, уловив синхроимпульс. Нам некуда спешить, нам известно о часе вечного покоя, где не властвует реальность. Там мы соединимся для жизни. Мы выросли, изменились, набрали скорость. Я вижу тебя и отправляюсь в другой век. Мы не сгинем, а исчезнем – растворимся в пространствах, и ты вспомнишь небывшее. Головокружительные всполохи тают в стекленеющих гранях интуиции.

Существует интуиция времени, Странник! И возвращаются неузнаваемыми тени. Их спасает движение, перемещение в зеркалах. Я безудержно стремлюсь к тебе, спешу, падаю, бегу навстречу и просыпаюсь.

Мне мешает ветер непременного быта. Я чувствую на себе несовершенство внешней оболочки, сдерживающей наши возможности. В этом свете нет счастья, а лишь претенденты. Так страшно: потерять себя, только смутная память… Я закрываю глаза все чаще. Уединение в кошмаре творческой бессонницы не может быть непрерывным, внешность требует восстановления. Маски добродушны и обманчивы. Я отдыхаю, вырываясь в прошлую безграничность. Я помню этот бред. Обыденность. Ее прикосновение обжигает.

Ты и я – жестоко. Мы неразделимы, Странник. Мы будем искать друг друга в каждую свою жизнь. Я найду тебя во сне. И ты скажешь, как ты остановился, где обитаешь ныне. Сегодня, наверно, 17-ое, во всяком случае – здесь понедельник. Сумерки, берег оживает, а тебя еще нет. Каменные лунки лабиринтов разрушенных дворцов, удивительный холод. Я понимаю, ты заблудился, проснувшись. Высший Суфлер скомкал рукопись, отшвырнул в угол. Шелест. Дуновение. Бумаги зашуршали, выпрямляясь. Алфея распрямилась струйкой дыма, пытаясь быть хмурой, спросила:

– Что-то не так, Странник?

– Меня раздразнила пыль на зеркалах.

– Это с другой стороны… пыль, – она обошла стол, вытянувшийся вдоль одной из многих стен, просматривая рассыпанные листы. – Зачем ты звал меня?

– Мне плохо без тебя.

– Я всегда с тобой, – возразила она, удобно вытягиваясь на столе, устремив взор ввысь. Мечтательные лучики пересеклись со светом звезд, теряясь в бесконечности черного цвета.

Я искал истоки, начало Существования, но всякий раз приходит она – тайна закравшейся ошибки. Она невыносима! Я позволял себе предположить, что и Я (впервые) появился на полях первой рукописи и продолжал жить в поисках Автора. Она умела понять, но…

– Но порой этого бывает мало, – она вздохнула и потянулась внезапно исчезающей дымкой.

Я задремал. Когда-нибудь я растаю в отражении зеркал, и это станет победой над разумом. Он прижался лбом к видимой глади, созерцая смуту. В который раз он подходит к зеркалам в сумерках, протирая их рукавом. Но ткань более прозрачна, чем манящая поверхность, ограничившая его обращение к непознаваемому. Кто Ты, приходящая внезапно? Иллюзия, сон, реальность сновидений? Но я не закрываю глаз. Немеркнущий огонь напоминает о тебе. Я раскручиваю колесо времен, если становится невыносимо пусто. Ты чувствуешь это движение? Он резко оглянулся, застав свое отражение напротив: высок, статен, светел.

– Ты мил, – Алфея поправила его, спадающие на плечи, волосы и, заслоняя собой все, рассмеялась. – Странник, ты становишься философом. Назовем это – память времен.

– Совершенно неуместная игра.

– Не гадай, просто: ты и я.

– Странно, маски необходимы людям, играющим роль, это игра в прятки. Кто они, эти люди?

– Так не бывает, – скажут они, убеждая нас в том, что нас нет. Болезненная беспамятность – сокрушающий удар. Они найдут себя здесь и уйдут – рано или поздно. Будь добр с ними.

– А Ты?

– Это тоже Я.

Он обходит гостей, отвлекая их от холодящих стен, сквозь которые они, уткнувшись лицом и всхлипывая, желали понять мир, покинутый ими. Стенания затихали, пылевая завеса не пропускает свет исходящей печали. Голубой призрак Земли гаснет.

– Высший Суфлер это Бог? – кто-то тронул его за край балахона, робко улыбнувшись.

– Суфлер?! – впервые он растерялся, – это придумали люди, малыш?

– Но я шел к Нему, а встретил ее. Она показала мне путь. И вот я здесь, – юноша озирался в недоумении, выискивая сочувствие у других, рассеянно плутающих в непривычной обстановке. Их стало чуть больше, они спокойно проникали в зеркальный лабиринт.

– Я… я ничего не знаю. Вы можете уйти, если знаете куда, – он вспомнил предостережение и добавил, – располагайтесь, дышите музыкой снов, наслаждайтесь светом. Наверно, еще рано идти к Нему, располагайтесь, пища на столе.

Сквознячок забвения слегка покачивает кресла. Странник поднял перо, мучительно рассматривая острие, он уже не хотел вспоминать: где и когда это было. Но ведь было же! – «Не закрывай глаз, душа моя, не забывай». -Люди, не годы, не серые будни, не века, но люди, – догадался он и вышел. Ветерок, не ранящий, не опаляющий коснулся его. Редкие путешественники отвечали на его поклоны. Уже ночь. Что есть судьба и что есть глупость, – спросил он себя и тихо рассмеялся над своим побегом. На берегу лунного моря ночь оживает призраками и снами о ней, замкнувшей круг его заблуждений. Остывал раскаленный песок, засыпая сливающиеся тени, возносящиеся в безграничность мерцающего космоса.

Алфея заметила свечи, осмотрелась: какая долгая жизнь.

– Я был убежден, что нас уже не будет никогда.

– Смотри, а все ушли бесследно. Ни строчки.

– Действительно, только чистые листы и свежие чернила. Я заточу перо и начну все с самого начала, остановиться можно на любом слове, потому что мы смертны. – Она раскачивается в кресле, грустно улыбаясь в ответ. Он торопливо пишет, зачеркивает, в сердцах отшвыривает скомканный лист.

– Что-то не так?

– Ты и Я – глупо, нелепо?

– Просто. Не видеть меня, философ, слишком просто. – Алфея отворачивается, поправляя спадающие волны волос, собираясь раствориться в отражении. Он впитывает увлажнившиеся перемены на ее лице – единственном во вселенной, впитывает остывающий взор за зеркалом.

– Не уходи, душа моя. Я знаю, что было потом, но…

Дыхание остановилось внезапно, дрогнувшие губы не приоткрылись, не прошептали, подтаяв обжигающей льдинкой. В мерцании очей закрытых Автор расслышал Высшего Суфлера. Она осталась, предпочла остаться неузнаваемо-непостижимой. Алфея была в его жизни. И потом она приходила в особенно удавшихся местах. Медлительные сумерки за окном грозили наполнить стекла отражениями. Он задернул шторы, охотно добавил свечей, и чад дружеской беседы не замедлил вознестись к непознаваемому – к небесам. Иногда споры длились до утра, но не сегодня, он понял ее.

– Нет-нет, не сейчас, – кивнула она, возмущенно поднимаясь из глубокого кресла. Он напряженно проследил ее перемещения по комнате. Он боялся зеркал, друзья заметили это и, когда она скрылась на кухне, переглянулись.

– Поздравляем, старик, – они стали прощаться, – да-да, увидим, в другой раз.

– Я только хотел сказать, что конфликта, как такового, ведь и нет.

Алфея сидела, вытянув ноги на подоконник, упираясь подбородком в колени, созерцая ореолы фонарей над огромным бездумным городом.

– Нам не будет скучно в этом мире, – прозвучало оправданием.

– Нет, не будет. Там еще осталась посуда? – бесцветно справилась она.

– Может быть – я сам?

– Я вымою. Это тоже лекарство от тоски. Ее можно разбить.

– Тоску или посуду? – удивился он.

– Не все ли равно, одно переходит в другое и наоборот, а результат всегда непредсказуем.

– Они расстроили тебя?

– Нет, они просто не верят в мое существование. У них мысли столь зависимы от материи. Все понятно и обыденно. Можно мыть посуду и витать в облаках – сочинять сюжеты.

– Послушай, но когда я пишу, надеюсь, я абсолютно свободен. Уверен, это именно так. Но записанное вне меня, от меня независящее, словно кто-то надиктовал новый текст.

– Любой текст – будущая реальность, не иллюзия, все исполнимо. Ты откликаешься на зов.

– Мне?! Но я поясняю, сие от меня не зависит, следовательно, я заблуждаюсь.

– Нет-нет. Острое ощущение полета, лишь напоминает о несовершенстве пут, в которые все заключены.

– Это и есть повод для твоей грусти?

– Вероятно. В мире все спит, пора.

Он склонился над ее лицом, излучающим в темноте не земной, но теплый свет. Ресницы не дрогнули, не приоткрыли тайны. Где ты, – спрашивали осторожные прикосновения, очерчивая изысканные линии. Пытливая ласка рук исполнилась любования. Ему хотелось говорить о вечности красоты. Нет, это не плоть, это выше. Красота не передается по наследственности. Очертания, формы, движения выбирает личность. Именно человек выбирает внешние проявления своего «Я», образует телесную оболочку, столь совершенную, но не вечную. О том, что я вижу – не дОлжно говорить вслух, это личное, интимное познание мира.

Истинную реальность люди склонны искажать, не верить ей, превращая все в игру. Кровное родство – чисто земное, иное и грубое, примитивное познание. Красота духовна. Красота тела, красота тонких чувств.

Любовь неотразима, она сильнее страданий. Города и миропорядки поглощаются веками, века поглощаются пылью. Остается она или мечта о ней. Меланхоличный взгляд в бездну. Неторопливый жест в постели очарователен. Она есть. И безразличен мир внешний и его суета. Она свободна и вольна уйти. Он вздрогнул, поднимая упавшие покровы, озираясь на зеркала. Их слишком много и много пыли на них. Он никогда не будет готов к прощанию. За окном стынет звезда, стынут свечи, перекликаясь за зеркалами. Он вернулся к столу, к манящей белизне листа, востревоженного бессонницей.

Еще один день прожит в ожидании катастрофы. Нет повода, но есть строчка, к ней примкнула другая, немного неуклюжая, он не звал их. Конфликта нет. Интуиция? Интуиция – знание, рассеянное во времени. Или наоборот? Время, сокрытое в пещерах памяти. На пыльной поверхности он вывел: Ты… Он что-то хотел сказать ей сегодня, но не помнил – что же… Добавил: и Я! Поздно. Как приятно сказать себе: уже поздно, пора на покой и отказаться от притягивающего пера. Он замер, остановился – почувствовал.

Острые коленки вынырнули, откинув одеяло. Балетная вытянутость мысочков в поисках тапок. Скрывая ноги, спадает полупрозрачная туника. Она застывает изваянием у зеркала. Лишь краткий миг безумья моего?.. Я не готов, так скоро, милая? Но что я говорю?! Это незыблемо – непреходяще, неразделимо: Ты и Я.

– Ты молчишь, – Алфея не взглянула на него, задувая догоревшие свечи. Он скомкал написанное, мечтая только об одном, – забыть, навсегда забыть эту строфу: «Любовь уходит, не прощаясь, едва лишь в мыслях предаем. Любовь уходит, завещая печальный призрак…».

21. Ноктюрн забвения

Княгиня прогуливается по давно несуществующей тропе. Прикосновения божественной кисти расплываются пышными кронами сосен на влажной акварели небес. Лучезарный день прожит в непривычном душевном равновесии. Мелкое потрескивание неотступно владеет слухом как накрапывающий дождь – навевает мелодию в несколько тактов: легкие па в ранних майских сумерках, востревожившие Алфею. Густой, настоянный на смолке, воздух сливается со вкусом горячего чая. Осторожными глотками еще не найдена сладость желаемого. Она заметила, что держит чашку на отлете. Предчувствие лета, предвкушение умиротворения, неузнанного романса, ненаписанной поэмы или романа, а знать заранее – невозможно. Пожалуй, можно начать и так…

Графиня прогуливается по уже несуществующему парку – сосновому бору за летним домом, сохранившим чужую прочность и следы номенклатурного благополучия – забытого многими. Словно угадывая тропку, она шествует к полянке вчерашнего костра, осветившего фейерверком приезд в обещанное полнолуние, увы, невидимое глазу. Граф наблюдает в последних лучах заката удаляющуюся фигурку, независимую от набегающих лет и событий. Бог ему судья, о чем он думал, вдыхая настой сосновой смолки, подтаявшей за день на солнце и слезящейся на стволах, вплотную подступающих к просторному балкону. Разлука для него была суетной и затаенно тягостной. А для нее? Затянувшимся визитом к чопорной государыне – странной Надежде. Ощущение накрапывающего дождя в тихом дворике с кустами жасмина или в цветущем саду, словно ноктюрн забвения, не покидает и сегодня – звучит рефреном их молчаливой, украденной встречи. Напеть? Но, нет, не припомнить. Что это? Откуда пресловутое – уже виденное однажды? Подойти, обнять, найти слова?

Графиня снисходительно, словно старой знакомой, открылась обожженной полянке, не оглядываясь на вечную гостью, уже присевшую поодаль, – великую княгиню Разлуку. В былые времена Ея Высочество опустила надменно вуаль, отвела пустой, невидящий взгляд от юной, недоумевающей графини, сникшей в реверансе нежданной катастрофы. Прекрасные дамы рассеянно не замечают друг друга, негласно нарушив этикет. Алфея распробовала чай: да, таков, как чудилось.

За утро граф изменил что-то вокруг, устроил искусственный бурелом, заменивший плетеные кресла. Чем он занят? Верно, сам пытается подключить летний водопровод, ведь слуг извели, извели напрасно. «Граф-ф-ф», – ей хотелось усмехнуться, извергнуть усмешку, желательно кривую, более соответствующую сегодняшнему виду. Единственные туфли без каблуков, черные скользкие джинсы, свободная рубаха художника, а вместо веера – железная кружка, лагерная, слишком тяжелая для хрупких и всегда ледяных пальцев. Зачем она здесь? Зачем с ним? Усмешка не получилась, она видит себя прежней. Улыбка, взгляд и облик – порыв нежности, жалости и невозможности помочь. В атласную туфельку впилась сухая старая игла, легкие оборки зацепились за колючий и еще безлистый прутик дикой малины, веер сжат так, что пальчики побелели и это заметно сквозь кружево перчаток. Ожерелье, самое любимое, играет в уходящих лучах, путающих отпрянувшие с виска локоны. Нелепый ужас вступить (и споткнуться!) в безнадежный хаос, символизирующий удобства реальности, – вступить в этот мир.

– О, не пугайтесь, сударыня, это каприз, просто каприз. Я прикажу подать чай в китайскую беседку, конечно же, в фарфоре.

Графиня осознала, что ей никогда не научиться усмешке, даже горькой. Прильнув к чаю, она смирилась без прежней смуты. За прозрачным зонтиком открывались забыто-знакомое родовое имение. Зелень полей и лугов изумрудных прорезала лента желтой дороги, удивленный особняк с колоннадой, уходящей в распускающийся парк, чей рассеянный шепот с дождем властвует незримо. Все правильно: впереди непредсказуемое лето, вот возвращается граф на белой кобылке, несущей в легком галопе. С прогулки или охоты спешит к ее пробуждению. Надолго ли? О, как он удивится, что она уже проснулась и заметила его отсутствие. Алфее не терпится рассмотреть его лицо, увериться: тот ли – ее неизменный граф? Не решаясь спросить себя, всматривается графиня в очертания. Не он ли воздвиг безнадежный хаос будущего у пепелища прошлого костра из сломленных стволов, осмысливших бурю времен гораздо лучше, чем он? Или?..

Игрок мягко обнял за плечи, прижался небритой щекой к запушившимся от влаги локоночкам на висках. Душа, приникшая к душе. Они впитывают, запоминают странную, неуловимую мелодию необъяснимого, невозможного прощания в сумерках осеняющих сосны – сосны напевающие голосом несуществующего дождя.

– Мэм, Вам мил сей бардак? Надеюсь, встреча не омрачила Ваших планов?

– Бог с Вами, сударь, я почему-то всегда рада Вас видеть. – Они отступают к дому, что-то напевая, угадывая слова. – Нет-нет, что-то не так.

– Может быть, может быть, – пересмеиваются сосны, – разве спросить у великой княгини?

– Нет нужды, пусть поскучает немного, – откликнулась графиня, незабвенной улыбкой предчувствуя забытое лето, исподволь надеясь там остаться или забыть след немыслимых скитаний. Она не отрекалась от своих титулов.