Читать книгу "Осколки мозаики. Роман-фэнтези"

10. Немой вопрос

Неужели мы были? Неужели мы еще будем? Неужели мы еще должны? Неужели еще можно жить? Остановите, верните время всего на один шаг, одну ступень, где подобное «еще» было допустимо, и открывшаяся дверь не известит нас – не проведет черту (пунктирной линией, по которой следует идти) над пропастью удивленного слова «неужели».

Неужели мы были? Сомнамбула водит всех за нос, овладев нашей сутью, сбегающей вниз от распростертых дверей; дома плутают, переулки бредят высоким небом и простотой прогулок, казавшихся вечными; тень останавливается внезапно и спрашивает у никого: «Уснуть и проснуться»? – Эхо повторяет слово в слово, отчаянно долго, так долго, что колокольня, стряхнув воронье, не выдержав пытки, повторяет вопрос так сильно, что стучит в висках. Об этом знает каждый листик, когда-то не замеченный любовниками, всякая травинка, засыхая, твердит ответ. Немыслимо проснуться и…

Предстоит жить, – мы обречены. О, сколько мы не сказали! И не стали бы говорить друг другу – недосуг, если б не случилось непоправимое. Неужели мы тратили время на пустые беседы о печали и тоске – сейчас далеко уже не черной? Это даже не крушение, а нечто за пределами этих понятий. Упиваясь вином вдохновенным, мы оставили бокалы – не позволили упоению быть беспредельным – губительным для обоих. Это лучше, чем злополучная дверь, где могли бы сказать – тысячу раз прокричать, что Алфеи нет, не было никогда, что витающая здесь тень мерещится многим, познавшим привкус слова «неужели». Призрачные леди находят формы в ваших мыслях, фантазиях, снах. Полчища рабов в пещерах очарования стонут забытые. Безумный Факир покинул пост, не снимая замков. И только в полнолуния, в белых ночах, звонок у этой квартиры раскаляется добела. Вы и сами знаете почему.

– Почему? Почему?! Почему?!! —

Почему что. Неужели Вы еще живы? Не дай Вам Бог осознать это. Автор уже успел рассмотреть (да-да, там, в углу за шкафом) тайно действующее существо. Щенком нашкодившим забился домовой (ребенок старый), ее так люто невзлюбивший и повинным проводивший взглядом шлейф невольного визита – последнего. Но кто же знал, что жив Злодей, и так ли это? Плывет звенящий страх уже исполненной разлуки, вселявшийся в глаза. И зверь – ненужный никому – познает грусть, живя в пыли и в паутине.

От невозможного прощания уйти, врага оставив не прощенным, достанет сил. А за пределами печали черный цвет дробится гранью на алмазы – мерцанием очей закрытых, лишь там позволено бесчувствием остыть, сокрыть слова в фигуре окаменевшей. И пусть отточенный язык фонтаном воду льет в замкнутый круг, в свой круг зловещий. – «Рано или поздно станешь палачом, так не судите». – Не помня себя, ясновидящий палач своей души добрался домой. Он курит, стряхивая пепел в ладонь. У него нет пепельницы. Тоскливо озираясь на окна, Автор проводит по вздыбленным пружинистым волосам, гладит себя, осыпая голову пеплом. Ничего страшного, древние воины так лечили свои раны, останавливали кровь.

Проскользнувший ветерок развеял не пепел, – едкая влага застилает исчезающий шепот: «Браво, неужели Вы хотели видеть мои слезы? Слезы вдохновения – чернила. Чернила черные на небе голубом».

11. Звонок

Редакция вмиг опустела-растворилась-осеклась-замолкла-сгинула вместе с назойливо задирающимися юбками, показывающими стрелки-дырки-синяки, что выше плотных похотливых колен; корректорские знаки в мятущихся (сминаемых) листах верстки выпорхнули воробушками из ярких когтей хищниц машинописного отдела; рухнули стены, улетучились потолки, – хлынуло солнце долгожданное желанное, развеяв сомнения, предчувствия сумасшедших дней-гонок и бессонную каторгу ночей скрипящего пера! Исчезла мысль о заказе факсимильной печати-подписи-даты-сроки-номера. – «Да! Срочно в номер», – последнее, что он сказал, принимая, раздраженно принимая телефонную трубку из чьих-то липких рук. ОНА! Голос Алфеи, прорвавший восьмерки, коды, блокируемые на прием информации линии, тысячелетнее расстояние, его занятость. Чушь, какая занятость!

– Душа моя, Мадам… Мадам, близки вселенные наши, но мы ближе – мы неразделимы. Мадам, я… —

– Буду ждать Ваших писем.

Не Вас, но «Ваших писем». Он понял это по нетронутому лаской недрогнувшему голосу, по преднамеренной нежности звука в восхитившей – вознесшей его телефонной трубке в оцепеневшей руке. Он бессилен повторить движение Алфеи, изысканным жестом опустившей (может быть, уронившей?) свою руку (уронившей безвольно под чужим взглядом?) и безразлично прервавшей прощальные «целую». Целую вечность целую Вас, Мадам. Он мгновенно забыл, о чем же они говорили так долго, расплывчато, теряясь в паузах, теряя друг друга на полуслове. О предстоящей ли встрече, которая вовсе не встреча, а заведомая разлука. Разлука в разлуке, которая не состоится. Что – что не состоится?! Я уже вылетаю! Успел или нет? Да, нет же, не мог не сказать! – «Письма? Письмо получила, да-да, а ты?.. Нет. Еще нет, не сейчас. Жду с нетерпением, жду… Лучше на старый адрес, более надежно». (А встреча?) – «Я, да, получил, очень, очень давно, я… Нет, нет, еще можно успеть до отъезда (приезда?). Хорошо, пусть так, потерплю, я… Не навсегда»?.. – «Навсегда, так будет лучше для всех». – «Недолго, я скоро, милая, я…»… – «Да, буду ждать. Для писем нет расстояния – расставания, да»?.. – «Да-да, пиши. Буду ждать Ваших писем». – Пишу! Каждую ночь…

Под короткие бесконечные гудки он слушает пронизывающие сердце нотки: «буду ждать Ваших писем». Не Вас. Точка. Он проклял свой дар. Ваших писем-сюжетов-рассказов-опусов-романов-поэм-сонетов, новых венков сонетов. Все о Вас. Они будут Вам к лицу, мадам Буду-ждать-не-вас. Я привык – не удивлен. Нет, я не прощаюсь (поспешное: «Нет-нет, сударь, я не прощаюсь»). Так скоро, мадам? Так скоро и навсегда? «Да». Мадам, я привык (не убивай меня). Я привык, – не удивлен, но «ваших писем», – какой голос. Вам очень больно, Мадам Не-вас? Не уходи, не уезжай, не умирай, я («Нет-нет, я та же, пойми») … Не умирай – не убивай нас, я… Я сказал, что не удивлен – привык, что я пишу, не исчезай, я… Писем… Ваших писем. Не Вас.

12. Богадельня

Два янтарных корабля утопают в багрянце боярышниковых зарослей. Червонное золото щедрым вихрем падает в ноги высокой суховатой старушке, никогда не имевшей даже обручального кольца, но по старой памяти любовавшейся осенней роскошью. Она привычно просчитывает этажи, находит свой отворенный балкон и гадает: какой же номер нынче? Если понедельник, то в конце первой серии на ужин черная, прозванная грешной, каша с молоком. А если на обед имели рыбные котлеты, то сегодня не иначе четверг по всей стране и повторение седьмой серии на полдник. Господи, да ведь номер здесь ни при чем. Число какое и день?! Разве надо понимать номера, если устала доживать, а доживаешь в богадельне уж лет десять, никак не меньше. В каюту – за кружкой железной и ложкой ноги сами отведут.

И они ведут, постукивая третьей – деревянной, по каменистой дорожке, зарывшейся в листву, сначала по аллее вековых дубов, затем к березовой опушке, откуда смотрятся сказочно два пяти-палубных корпуса, присмиревших в шелестящей гавани последнего приюта, где каждый новый день – поминание, череда будней и будней, прокручивающих киноленту былого. Что ж тут поделать? Матрена Сергеевна возвращается к третьей серии: запеканка с кефиром на ужин. Косо уползающие лучи солнца позолотили непривычный для этих мест силуэт. Она сразу вспомнила этот багровый бархат, да уж нет позолоты, да уж это не платье, а летнее пальто с пелериной, шитой так себе – гарусом, да и коротюсенькое, что аж икры видать и шляпка крохотна с вуалькой траурной, – но все одно, – узнала!

– Батюшки-светы! Княгинюшка, – всплеснула она руками. – Княгиня в ответ улыбается снисходительно, оглядывая Матренку. Голос Алфеи тихий, грустный.

Матрена Сергеевна уголком казенного платочка в крапинку промакивает слезу, не веря ни глазам, ни слуху, – охает, поминая всех святых. Княгиня смеется над испугом и недоумением своей состарившейся служанки.

– Ну как Вы здесь, не скучаете? Матренушка, да время для меня ничего не значит.

– Да, грех жаловаться. Мы тут уходим помаленьку.

– Ну, полно-полно. Я здесь у вас сестрой милосердия побуду, – они присели на скамейку, не спугнув воркующих голубей.

– Помилуй Бог, да за что же Вас сюда-то, барыня? Что ж князь допустил такое?

– Сгинул князь в тридцатом. Так-то, милая.

– Да-а… граф-то думал, что титул охранит Вас. Мне ведь Полинка все рассказала, да поздно. А граф-то наш как убивался, как убивался! Ах, если бы я раньше встретила ее. Если бы знать, где вас искать, найти… Уж он-то и в Москву пробирался, и в имениях искал. Да стра… страсть-то какая, прости Господи. Как же тут не разминуться!

– Как же ты, милая, жила? – Княгиня откинула вуалетку, не тая печали.

– А что я? Я как все. Страху натерпелась. Они на другой же день пришли. Где, да где? Комиссара-то ихнего в ту же ночь уходил кто-то. Сказываю: ехали барыня восвояси. Так там один такой пожалел деток малых – отпустил меня, подумал рехнулась баба на сносях. Я в деревню скорей, по первому льду бегу, под ногами прогибается, трещит на всю округу. Я к Богородице, заступись, молю. А как на берег-от взошла, да и оглянулась, так не след за мной, а полынья стелется, и дом ваш пылат уж. Я не стала дожидаться, а в город скорей, да на Офицерской громят уж – обыск. А про Шпалерную не дознались. Почитай, и детки мои состарились, так там и живут в квартирке, где я спала прежде. А уж в ваших-то комнатах нагородили, напакостили, коммунальщики. Да что говорить-то, Смольный близко, а рядом такое видела – жуть. А Полинку из князева дворца скорехонько выставили – пионерам отдали. Но ничего, сказывали внучата, что театр целехонек, не все растащили. Вкус-мол художественный имели, теперь им сказывают на экскурсиях. Мы с ней уж как вырастили деток, так уж наладились в Москву, в метро, перед самой-то войной. Боязно было, все выпытывали – интересовались графом, князем, Вами… Княгиня прерывисто вдохнула осенней свежести.

– Выходит, что вернулся граф? Возвращался? Вот уж и не мечтала даже.

– Так, голубушка, стало быть. Теперь – одна?

– Нет, мальчик у меня растет.

– Дал-то Бог в кои-то веки. А муж кто?

– Просто инженер. Обмишурилась, как видишь.

– Не тужи, всяко бывает. Ну, идем– идем, покажу наших, николаевских.

13. Встреча

Промозглые ночи шуршали как ежики в листве. С конца августа шли дожди, порывистым ветром выстуживая углы. Старики спали, не раздеваясь, поверх одеял укрывшись ворохом газет. И вдруг октябрь одарил последним теплом, запоздалым бабьим летом. В старости, говорят, кровь замирает, притупляется все, но так ли? Почти юное, давно переболевшее, щемит сердце, терзает все те же салатовые стены и серые, в лохмотьях паутины, потолки убогого приюта. Ксения крестится, подобно богомолке с койки напротив, беспрестанно шевелящей губами, безропотно принявшей свое бессилие, никогда ничего не требующей и никого не замечающей. Она знает, что это выход из любого положения.

Счастливы присмиревшие, но, увы, ей неинтересно. Жить – просто жить все было недосуг, всех гнали вперед к светлому будущему, к этим вот стенам богадельни. И никто не виноват, что человек все еще ищет смысл своей поруганной жизни, ищет причину прозябания в отражении зеркала, в познании других, так или иначе замечающих обеспокоенную душу. Пронзительная тоска, понятая только этим временем года, созвучна ее думам. Забывчивая строфа путает воспоминания, наплывающие с безнадежно ушедшими близкими. Утренняя свежесть судорожно вдыхает затхлый контраст комнаты. Ночной иней осел на перилах балкона, забытом стуле, оцинкованном наружном подоконнике. Глубины непредсказуемой небо безоблачно. Опушка леса выставила картинные березки, а внизу багрово раскинулся боярышник.

Наступает день и неудержимое желание отклика. День переполненной чаши одиночества, которое, может быть, скрасит батюшка из дальней церкви. По воскресеньям он приходит причастить уходящих в мир иной, да тех, кто уже давно не выходит из комнат даже в столовую. Там, помнится, вместо меню вывешивали программку: кинофильм или концерт пионеров. В каких-то непонятных хлопотах копошится в тумбочках и сумочках терпеливое ожидание гостей. Надежда на забытую радость оживляет лица старушек и редких старичков, ныне принарядившихся, чтобы дети не ругали за неопрятность. Завтрак запаздывает слегка, повара добродушны, медперсонал медлителен. На молодых лицах следы хронического недосыпания, курения, пития. Ничего-ничего, к обеду все умело скроется под гримом. Сестричка, рассеянно улыбаясь, успевает выслушать вечные жалобы и приласкать, пожурить нахальную соседку, напомнив о совести. Сидящие в холле на диванах суетливо показывают редким посетителям искомую палату, хором указывают – куда пошла их бабуленька за кипяточком. Вечер у телевизора. Некоторое развлечение, все же, привносят выходные дни.

Вот и новая череда будней, равнозначная просмотру уставшего фильма. Стандартный понедельник: в восемь ноль-ноль резко открывается дверь. Стремительно, с дежурной улыбкой и «добрым утром», медсестра ставит на стол обжигающие металлические миски с пшенной кашей. Четкий стук: раз, два, три. Это будит соседку через тумбочку. Ксения не терпит ее скрипучих «ахов-охов-охо-хохов», неряшливого плескания у раковины. На еду летят брызги. Сейчас заорет, что хлеба не дали иль сахару забыли. Но сестра уже далеко, а няня с кофейно-молочной бурдой в чайнике гаркнет или молча ткнет ее руку в блюдце, на что Нюшка, ничуть не смутившись, поворчит под нос, да и зачавкает, неприятно царапая ложкой по дну миски. Ксения давно просится перебраться к Матрене Сергеевне, да доктор Славик все только обещает подобрать им двухместную палату. Она оглядывается на окно. Поднимается солнышко, растопив белесый туман в траве. От золоченой россыпи пробежал игольчатый озноб. Оставаться здесь – просто безумие!

Застекленная тишина обрывается требовательным стуком, и хриплый голос в исступлении объясняет ей, что «чать не лето, балконы-то расхлебянивать». Назойливая трескотня Нюшки не находит понимания и житейского контакта. Соседка норовит достать клюкой. Дребезжание и дрожь железных прутьев загородки вливается в тело неприятным током. Невыносимо. Ксения театрально замедленным жестом снимает теплую кружевную шаль, бережно встряхивает и выпускает из рук. Плавно взмахнув краями, оседает она белым флагом на красном фоне, притягивая взор. Нюшка, недоумевая, умолкает для подбора необходимого количества слов. Ксения наклоняется ниже, пытаясь кого-то рассмотреть на тропинке. Нет, не ошиблась. Это она, весьма популярная графиня, слегка истончившаяся от работы в госпитале. Она и сейчас в белом халате сестрички. Вот машет Ксении рукой, ищет, тоже признала. Обрадовалась, рванулась к ней.

Ватным петрушкой, выброшенным из капризной игры за ненадобностью, нелепо раскинув руки и ноги, проглядывает в зарослях боярышника тело. Розоватая пена сползает по оскалу, похожему на улыбку. Пугливо и зыбко, словно сквозь толщу воды, выплывает солнечный зайчик, а вот еще один золотистый овал. Светящиеся пятна обретают контуры и плоть, склоняются к ней. Господи, как похожи муж и сын! Господи, так все просто. Разве могли они разминуться или забыть друг друга? Долгие годы они ждали ее здесь – под стекленеющим небом.

14. Ночное дежурство

Никто не встретился по дороге – хорошая примета, если в подступившей аллее не почудится трупный запах. Сторож ответит: «Вечер добрый, все спокойно». Вспышки на солнце начинаются словами: «Знаешь, вот там посмотри». Если там и где-то, значит, сразу на нескольких этажах и палатах одновременно. От всевозможных потопов до серии инфарктов и суицидов. Грохот застекленных дверей разносится ночью на все пять этажей, затаивших в едва освещенных коридорах по тридцать номеров, умноженных на два и три человека. Мадам, это все Вам.

Ложная тревога. В Париж или к Шереметову на бал, в столь поздний час, никак нельзя. Смешно? Беспокойно, но не страшно – вспышки на солнце. Погода сегодня, увы, нелетная. Метель, золотые мои, метель. Сейчас на ночлег пристрою, а завтра – завтра вечерним рейсом вместе полетим. Не надо будить соседей, всем не хватит места. Обычный дурдом общего типа: мышки-вошки-таракашки, спрессованный запах старческой плесени с прочими экскрементами, въедающимися в одежду. Как не закурить.

Вот и полная луна заступила на дежурство, светится лампою настольною. Вместе бодренько просмотрим кучу бестолковых журналов, проставим крестики-нолики-палочки-галочки. Глоток остывающего вяжущего чая освежает вдох надолго, а там пора по ожидающимся свободным местам пробежаться – обычный обход по корпусу ходячих. Белый халат чист как привидение, колпачок, маску защитную на нос, а лучше бы на душу… И только спокойствие, иначе жалость обернется собственной агонией. Сезон в разгаре – обычный, осенний. Регулярная стабильная волна – летальная. И ничто не спасает, даже если отопление успели включить до резкого похолодания. На каждом этаже есть свои зачумленные палаты, где обеспечиваемые мрут один за другим как мухи.

Алфея включает свет, окликает с порога громко и строго, стараясь не прикасаться к уходящим. Если живы, то вздрагивают – даже в агонии. Невозможно привыкнуть и не содрогаться от дыхания, ставшего чуть заметнее специально для проверяющих. Одиночество страшит в жизни и уже почти нет уходящих достойно, – зовут с собой. Еще год-другой и не останется знакомых по серебряному веку. Все реже чувствуешь за спиной шепот отлетевшей души: «Оставь, ради Бога, не мучай, не мешай молиться, выйди ненадолго из палаты». Светлое прощание близких душ. Кто-то встречает жизнь, кому-то провожать.

«Престарелые» поступают в богадельню, живут долго – если сразу приживаются, исчезают по разным графам в журнале выбывших, а ей оставаться. Это угнетает при всей хладнокровности. Сегодня повезло, все дотянут до утренней смены, рядом пустое место, даже прибрать постель не успели, значит, дело было под вечер. Не дыша, на цыпочках она обходит лужи, пробираясь к дальней койке. Всхрап – без сознания, но дня на три, не больше. Лечить некого, пора и на покой.

Снится, что ускользающие, спадающиеся ниточки вен на запястье лопаются, а подкожная иголочка кивает в нехотя набухающей сливе. Что за бред?! Алфея с шестнадцатого года, с первого раза в госпитале, научилась улавливать подушечками пальцев самое слабое биение жизни. Подруга по институту благородных девиц – Мари, так неуместно и шумно восторгалась этаким пустяком в салоне молодого князя…

Мария, княжна Мари, занемогла под новый год, ночью некому было подать воды. Здоровая соседка, запирала дверь на ключ и ворчала, если Полинка, едва ползающая до туалета, вставала к ней. Бедняжка, она так и упала замертво с кружкой в руке, так и осталась лежать до утра. На лицо было страшно взглянуть, а надо челюсть подвязать. А к вечеру и княжна преставилась. Прошли праздничные и выходные дни, забеспокоилась Матренушка, что-то не видать ударницы колхозной в столовой. То ли самовольно, без уведомления дежурных, укатила к дочке в гости, то ли… Дверь взломали. Мрак ледяной в комнате, а на полу в лужах мочи валяется кто-то и мычит хрипло. Все загажено – чуть не до потолка. Наказал же Господь за жестокосердие, теперь ей еще лет десять гнить в лежачем корпусе тварью бессловесной, без движения. И все нашлось: рубли для няни, трешки для банщицы, сережки и кольца обручальные, и, главное, крестики новопреставленных Марии и Полины, – благо племянники не успели их схоронить.

– Бай-бай, княгиня, утром поболтаем.

– Бай-бай, – отвечает Алфея, не оглядываясь на Факира.

Утром сердобольная Матрена Сергеевна разбудит, поможет раздать завтрак, не отщипывая масла от подтаявшего кубика, соберет посуду и помоет до прихода санитарки, которая начнет злобно громыхать пустыми кастрюлями и ворчать о том, что опять ничего персоналу не оставили на завтрак, а из зарплаты, все одно, вычтут. Будильник услышать также сложно, как и проснуться в шесть утра. Надо записать, чтобы в спешке не забыть – сделать Матрене вливание, чтобы подкормить сердечко. Ну как же сказать: «Уезжаю, милая, не горюй, свидимся, если…»

– Безрассудный поиск, Мэм, столько всего минуло. Даже, если и встретишь кого. Нет, не узнать, – подул в лицо Факир. Подаренные звезды лучами коснулись его лба и скрылись в тучи свилеватые. Управителю не нравились подобные жесты.

– По одной аллее пойдете – рука об руку – на своем же собственном острове, и не узнаете друг друга, – вспыхнул он.

– Чем еще удивит сей безумный век?! Очередное заблуждение, предательство, одичалость душ или отсутствие оных? Все круги ада я прошла здесь. Душно. Я уйду до закрытия занавеса. Это лучше, чем стать Иудой или… Киты, даже белые, иногда выбрасываются на берег. Последний способ остаться собой. И это их право.

– Что ты вздумала?

За спиной Факира-управителя, сгущая краски, выросла чопорная свита, способная не только шуршать кринолинами и листами Свода Правил и Этикета, шушукаться, но и наводить порядок в мыслях, ратуя за благоразумие.

– Я говорю, что постигла тайну перевоплощения. А вы?..