![](/books_files/covers/thumbs_240/egor-biograficheskiy-roman-knizhka-dlya-smyshlenyh-lyudey-ot-desyati-do-shestnadcati-let-54493.jpg)
Автор книги: Мариэтта Чудакова
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
29. Конец детства
…Не слух и не зрение – с самого детства
Нам вера, как знанье, досталась в наследство,
– Высокая вера в иные начала…
О, как неохотно она умирала!
………………………………………….
Летели тачанки, и кони храпели,
И гордые песни казнимые пели,
Хоть было обидно стоять, умирая,
У самого входа в преддверие рая.
Еще бы немного напора такого —
И снято проклятие с рода людского!
Последняя буря, последняя свалка —
И в ней ни врага и ни друга не жалко!
Наум Коржавин. По ком звонит колокол, 1959
Итак, с неменьшей, пожалуй, силой, чем по Тимуру Гайдару, это расплющивание высоких социалистических идеалов под тяжелыми гусеницами советских танков на мостовых Праги – одного из красивейших городов Европы – ударило по его двенадцатилетнему сыну. В семье Гайдаров безразличных к судьбе своей страны не найти – эта судьба давно стала частью личной, семейной жизни.
* * *
…Ведь вот только что все было правильно и понятно с первых сознательных лет. И герои Аркадия Гайдара летели с шашками наголо – воевать за светлое будущее! И это светлое будущее – вот оно – стало уже настоящим!..
«Уютный привычный мир моего детства, где было все так хорошо и понятно, где была прекрасная добрая идея, красивая страна, ясные цели, вдруг дал трещину и начал рушиться. Детство неожиданно кончилось» (Е. Гайдар, 1996).
![](i_002.jpg)
Часть вторая Отрочество и юность: экономика навсегда
– …Но ведь это же глупо – судить человека по росту.
– Но все люди считают, что это разумно.
– А я – не все, – возразил он. <… >
– Быть может, когда-нибудь люди станут настолько разумны и справедливы, что сумеют точно определять душевный возраст человека и смогут сказать: «Это уже мужчина, хотя его телу всего тринадцать лет», – по какому-то чудесному стечению обстоятельств, по счастью, это мужчина, с чисто мужским сознанием ответственности своего положения в мире и своих обязанностей.
Рэй Брэдбери, Рассказ о любви
– Пусть ребенок еще немножко поспит – сегодня у него экзамен.
Волька досадливо поморщился. Когда же мама перестанет наконец называть его ребенком? Шуточки – ребенок! Человеку четырнадцатый год пошел…
Л. Лагин, Старик Хоттабыч (1938–1940)
Я не знаю иного наслаждения, как познавать.
Петрарка
В Толковом словаре Даля про отрочество сказано так: пора от семи до пятнадцати лет.
Этот возраст – может быть, самый важный в жизни человека. Его нельзя пропустить, потратить зазря.
В эти годы складываются привычки.
И надо проследить за самим собой, чтобы сложились хорошие, а не дурные.
В эти годы читаются такие книжки, которые, если не прочитать их сейчас, не будут прочитаны никогда.
Сами посудите – ну кто сядет читать первый раз «Приключения Тома Сойера» или «Таинственный остров» в 30 лет?! А перечитывать – летом, на даче, покачиваясь в гамаке, вспоминая с удовольствием свое первое чтение, – очень даже годится…
И еще.
Если вы прочитали лет в двенадцать-тринадцать рассказы Джека Лондона, где человек, сцепив зубы, из последних сил преодолевает суровые обстоятельства, борется с холодом, с нечеловеческой усталостью, – это еще может вам помочь формировать свой характер.
Потому что, читая, вы преодолевали эти обстоятельства вместе с героем рассказа, вместе с ним мерзли и голодали, и проверяли себя – а смог бы я так?.. И давали себе слово – смочь…
А если первый раз взяли в руки эту книгу опять-таки ближе к тридцати годам – как говорится, поздно пить боржоми…
В отроческие годы принимаются важные и даже важнейшие решения. Такие, которым человек следует потом всю жизнь.
Конечно, в том случае, если он серьезно относится к движению времени. То есть если достаточно рано поймет, что оно, между прочим, движется исключительно в одну сторону. И купить обратный билет – чтоб вернуться назад и доделать недоделанное – пока еще не удалось никому…
Ну и, конечно, если человек с должным вниманием отнесется к особой поре своей жизни – отрочеству.
1. Маркс, марксизм, ленинизм…
«Осень 68-го. Снова Югославия. Белград встречает хмуро. В Сербии традиционно доброе отношение к русским, здесь их любят, пожалуй, больше, чем где бы то ни было в мире, может быть, за исключением Черногории. Сейчас, после пражских событий, настроение настороженное. Опасаются, что за вторжением в Прагу наступит очередь Югославии» (Е. Гайдар, 1996).
А что именно произошло в Праге – в последующие месяцы, уже после того, как на августовском рассвете туда вошли наши танки?
– Поймите, – сказал молодой чешский коллега автору этой книги, пытаясь объяснить, что именно стало с его страной после нашего вторжения, – мы – не Россия, у нас маленькая страна. Когда убрали из культуры триста человек – это нанесло огромный удар по нашей культурной жизни в целом.
Всем участникам «пражской весны» запретили преподавать и вообще заниматься своей гуманитарной специальностью…
И отец, и в одно лето повзрослевший сын приехали в Югославию совсем иными, чем несколько лет назад на Кубу, – когда шестилетний Егорка вслед за отцом рвался принимать участие в кубинской Революции…
Егор Гайдар вспоминал себя в тот год: «Мне хочется разобраться в том, что произошло, в чем причины крушения уютного, светлого мира и справедливой идеи? Бросаюсь к книжкам».
С раннего детства знакомы ему книжки Аркадия Гайдара, где действительно замечательные люди – смелые, верные выбранной цели, своему долгу и своим друзьям – пошли, как Цыганенок в «Школе», «хорошую жизнь искать».
Ради этого – ради того, чтобы жизнь стала справедливой и хорошей (конечно, для тех, кто этого заслуживает!..), главный герой «Школы» даже убивает человека – «белого», который хотел убить его и уже успел ударить по голове дубинкой.
«…И скорее машинально, чем по своей воле, я нажал спуск…
Он лежал в двух шагах от меня со сжатыми кулаками, вытянутыми в мою сторону. Дубинка валялась рядом.
“Убит”, понял я и уткнул в траву отупевшую, гудевшую, как телефонный столб от ветра голову.
Так, в полузабытьи, пролежал я долго. Жар спал. Кровь отлила от лица, неожиданно стало холодно, и зубы потихоньку выбивали дробь. Я приподнялся, посмотрел на протянутые ко мне руки, и мне стало страшно. Ведь это уже всерьез! Все, что происходило в моей жизни раньше, было, в сущности, похоже на игру… а это уже всерьез. И страшно стало мне, пятнадцатилетнему мальчугану, в черном лесу рядом с по-настоящему убитым мною человеком…»
В поисках истока той справедливой идеи, ради которой приходится убивать, идеи, от которой захотели уклониться жители Праги, а в защиту ее по пражским улицам двинулись чужие – то есть советские – танки, Егор бросился к «Капиталу» Маркса и работам Энгельса…
К тому, о чем написал когда-то Сергей Есенин:
…И вот сестра разводит,
Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»,
О Марксе,
Энгельсе…
Ни при какой погоде
Я этих книг, конечно, не читал.
Есенин был поэт. Ему для его поэзии не понадобились ни Маркс, ни Энгельс (хотя критики-коммунисты уверяли, что без знания их работ, а также работ Ленина хорошо писать стихи невозможно).
А Егор Гайдар интуитивно уже тогда разворачивался от моря – к науке.
И в свои 12–13 лет он искал объективные (без них нет науки) закономерности в том, что произошло с его страной и с другими странами в XX веке.
«…Бросаюсь к книжкам. Именно тогда открываю для себя мир оригинального марксизма».
Что значит – оригинального? Это значит – не в пропагандистском упрощенном и искаженном переложении в многочисленных брошюрах советских лет, а в книгах самих авторов.
«Для многих моих современников знакомство с марксизмом прошло скучно, через школьное обществоведение, банальные, заезженные цитатки, поразительно унылые курсы исторического и диалектического материализма, нудную зубрежку».
«Заезженные цитатки» – любимые преподавателями «истмата» (исторического материализма) и «диамата» (диалектического материализма) в высших учебных заведениях страны цитаты из Маркса. Они повторялись бесчисленное количество раз. И потому лишались для студента вообще всякого смысла: «Религия есть опиум для народа», «Рабочие не имеют отечества», «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма», «Теория становится материальной силой, когда она овладевает массами»…
К тому же суждения Маркса вскоре перемешивались в студенческих головах с цитатами из Ленина: «Объективная реальность, данная нам в ощущении», «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию».
Слегка переделанное Сталиным из Ленина – «Марксизм не догма, а руководство к действию». Эти слова знали буквально все советские люди, получившие высшее образование. Трудно было встретить человека с дипломом, который услышал бы их от вас впервые…
Или вот еще ленинские слова: «Строить социализм из того человеческого материала, который оставлен в наследство капитализмом» (и человек по слову вождя на долгие десятилетия стал человеческим материалом).
И сто раз повторенное на всех многочисленных семинарах по общественным дисциплинам и довольно абсурдное по смыслу – «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».
А дисциплин этих было немало. Они отнимали время, данное для высшего образования, у «нормальных», положительных знаний – например, у тех, кто хотел быть инженером, – инженерных, у тех, кто хотел быть врачом, – медицинских.
Переписываю из вкладыша в своем дипломе (филологический факультет МГУ; но изучалось и сдавалось на всех гуманитарных факультетах):
Диалектический и исторический материализм (по семестру на каждый),
Политическая экономия (один семестр – капитализма, другой – социализма),
История КПСС,
История философии (натурально, не Бердяева и не Ясперса изучали; вообще же упор делался на марксистскую критику буржуазной философии; читать самих философов не требовалось – только критиковать).
На филфаке еще добавлялась – Марксистско-ленинская эстетика.
А в аспирантуре – Научный коммунизм.
И так далее.
Вышло так, что к тому времени, как Егор со всем этим скучным столкнулся – сначала в небольших дозах в школе, потом в огромном объеме в университете, – он все это уже знал. Только не по учебникам, а из первых рук.
Если еще проще – он познакомился с марксизмом без ленинизма. В Советском Союзе это сделать было практически невозможно – давно имелось единое учение: марксизм-ленинизм. Та самая нерасчленяемая масса.
И это знакомство с «чистым» марксизмом стало для него в отроческие годы, по его собственному признанию, «огромным событием» – «разрозненные знания по истории… сложились в единую, логичную, убедительную картину мирового развития».
Мечта умного подростка о единой, логичной картине мира – понятна. Марксизм здесь пришелся как нельзя более кстати – он рисует путь человеческого общества этап за этапом, от одной формации к другой. С виду все очень логично – но только с виду. Если поверить Марксу, придется признать, что вслед за капитализмом с неуклонностью следования утра за ночью все европейские страны ожидает социализм.
Как известно, это оказалось очень далеко от реальности. Реальность продемонстрировала во многих странах обратный путь – от социализма к капитализму…
…Но вот что для нас с вами особенно важно и интересно – Егор и у Маркса вовсе не собирался принимать решительно все на веру!
У его мамы сохранился первый том «Капитала», расчеркнутый тремя цветными карандашами. Егор подчеркивал, рассказывает она, «красным все то, с чем он согласен, синим – все, с чем он не согласен, и желтым – о чем подумать. Когда он отрицал что-то – так он знал, что именно он отрицает».
2. А был ли капитализм?
Пройдут после этого не годы, а десятилетия.
И замечательный ученый Карл Поппер (его высоко оценит Егор Гайдар) напишет «Письмо моим русским читателям» (1992). Предисловие к наконец-то дождавшемуся своего часа русскому переводу его знаменитой книги «Открытое общество и его враги».
Там он пояснит: «Все знают, что открытые общества Запада являются “капиталистическими”. Слово “капитализм” получило широчайшую известность и всеобщее признание благодаря Марксу и марксизму…Важно, однако, то, что “капитализм” в том смысле, в каком Маркс употреблял этот термин, нигде и никогда не существовал на нашей прекрасной планете Земля…
…Определение Маркса утверждает, в частности, что “капитализм” является исторической фазой развития человеческого общества».
Ну, фаза так фаза. Но какая?
А вот такая, – поясняет критик Маркса, – «для марксизма (и в еще большей мере для ленинизма) – это прежде всего такая фаза общественного развития, когда рабочие живут в нищете, труд их изнурителен и тягостен, зачастую очень опасен, а заработка едва хватает, чтобы не умереть с голоду. Более того, их положение при “капитализме” безнадежно: до тех пор, пока “капитализм” не свергнут, не уничтожен, не искоренен, ты, рабочий, должен оставить всякую надежду (подобно тому, как оставляет ее душа, входящая в дантовский Ад)».
Напомним, что в одном из нескольких прекрасных переводов «Божественной комедии» Данте надпись над вратами в Ад гласит: «Оставь надежду всяк, сюда входящий».
«…У тебя, – продолжает свои объяснения марксизма Поппер, – есть единственная надежда, имя которой – “социальная революция”.
Действительно, ведь при “капитализме” действует железный закон исторического развития – закон абсолютного и относительного обнищания рабочего класса…» (курсив К. Поппера).
Вот этот предполагаемый «закон» был очень важным для самого Маркса и для марксистов как существеннейшая черта «капитализма». Они в него искренне и истово верили.
Поппер пишет: «Не будет преувеличением сказать, что Маркс неразрывно связал с этим законом свою надежду на социальную революцию и крах “капитализма”».
Естественно! Если «научно» доказано, что во всех решительно «капиталистических» странах чем больше будет улучшаться техника («производительные силы») – тем больше будут нищать рабочие, то какой, собственно, выход?..
Можно было бы направить рабочих на борьбу за улучшение своего положения – под началом их профсоюзных вожаков.
Но нет! Для Маркса, а в особенности для марксистов, а более всех для Ленина это был не выход. А вдруг бы удалось добиться улучшения! Как же тогда революция? Только в нее одну они верили.
«Со времени Маркса всякий раз, – пишет Поппер, – когда рабочие, профсоюзы или марксистские партии терпели неудачу (то есть когда не удавалось забастовками и прочим улучшить положение рабочих. – М. Ч.), марксисты расценивали это как шаг в правильном направлении – к революции и иногда даже были этому рады: “Чем хуже обстановка, тем лучше для революции”».
Марксисты прямо-таки загоняли рабочих в революцию.
Однако история не подчинилась Марксу. Реально существующие в мире страны пошли иным путем. Общество, которое Маркс именовал «капитализмом», неуклонно совершенствовалось. Прогресс техники вел к тому, что труд рабочих становился все более производительным, эффективным. И это, конечно, вело не к «обнищанию» рабочих, а к тому, что их реальные заработки постоянно росли…
Интересно, что в России светлые умы понимали это еще в 20-е годы XX века. Известный горный инженер В. Е. Грум-Гржимайло писал в 1928 году: «…Учение Маркса – отсталое учение, уже потерявшее всякую почву. Оно было создано в период развития мускульного труда и почти полного отсутствия технических знаний и промышленности. Теперь картина резко меняется, и я совершенно убежден, что через 50 лет никакого пролетариата не будет… Наш инженерный идеал, зарю которого мы уже видели в железопрокатных заводах Америки, это завод без рабочих. Это даст людям такое обилие жизненных ресурсов, что в классовой борьбе не будет смысла. Капитализм прекрасно справляется с задачей насаждения этой будущей культуры: правительство САС Штатов уже сейчас в 12 раз богаче русского и во столько же раз обеспеченнее жизненными ресурсами».
Вернемся к Попперу. «Суммируя сказанное, отмечу, что самая важная и, конечно, самая существенная черта того общества, которое Маркс называл “капитализмом”, никогда не существовала. “Капитализм” в марксовом понимании представляет собой неудачную теоретическую конструкцию. Это всего лишь химера, умственный мираж…В действительности существовало и по сей день существует стремительно изменяющееся общество, ошибочно названное “капиталистическим”, с внутренним механизмом самореформирования и самосовершенствования. В наших западных обществах у рабочих есть надежда. Им не требуется иллюзорная надежда на то, что коммунистическая диктатура избавит их от зла – от ненавистного железного закона обнищания.
Тем не менее советские правящие круги долгое время возлагали надежду на то, что будут в состоянии “покончить” с “капитализмом”, уничтожить этот мираж… с помощью военной силы и ядерного оружия. Эта надежда доминировала в теории и практике коммунизма даже при Н. С. Хрущеве, выдающемся антисталинском реформаторе. Ненависть к несуществующей мысленной конструкции, к чистой иллюзии чуть не уничтожила нас всех, когда Хрущев отправил на Кубу ракеты с ядерными боеголовками, на несколько порядков превосходившими по мощности бомбу, сброшенную на Хиросиму».
Поппер ссылается на А. Д. Сахарова, который обнародовал сведения о том, что одна из бомб, в создании которой он участвовал, по мощности «превосходила бомбу Хиросимы в несколько тысяч раз!».
Прямо-таки рядышком с этой бомбой, напомним, и находился Егор Гайдар вместе со своими родителями летом 1962 года, когда Карибский кризис всколыхнул весь мир и заставил с содроганием следить за переговорами двух ядерных сверхдержав…
Карл Поппер называет трагической историю марксизма.
Слово «трагическая» выбрано верно. Там, где смерть, – мы говорим о «трагедии». Десятки миллионов жизней были принесены в жертву теории Маркса, сделанной Лениным «руководством к действию».
Поппер определяет эту идеологию как «глубоко ошибочную». Она претендовала, «по замыслу ее основателя, на звание науки – науки об историческом развитии. Она снискала симпатию и даже полную поддержку ряда блестящих ученых». И надо радоваться, говорит Поппер, «что открытые общества Запада так разительно отличаются от того, как они изображаются в коммунистической иллюзорной идеологии».
Поппер вместо слова «капитализм» вводит выражение «открытое общество».
Он подчеркивает – эти общества далеки от совершенства, это никак не общества, «основанные в первую очередь на любви и братстве».
Он добивается, чтобы мы поняли наконец – это совсем не то, что рисуют нам авторы разнообразных утопий.
Но эти «открытые общества, в которых мы живем сегодня, – самые лучшие, свободные и справедливые, наиболее самокритичные и восприимчивые к реформам из всех, когда-либо существовавших».
Давайте еще раз посмотрим внимательно на выделенные на этот раз мною, а не автором, слова. Потому что в России труднее всего понимают вот это. Что речь не о самом лучшем из всего того, что мы вообще можем себе вообразить.
Нет, открытые общества – лучшие только из реально существовавших и реально существующих.
И понимать эту разницу – очень-очень важно!
Потому что навоображать себе можно все, что угодно. Как в далекие времена наши крестьяне, создавая русские сказки, и правда верили, наверно, что где-то далеко-далеко, за семью морями, текут молочные реки в кисельных берегах – лишь бы туда добраться… А тот наш далекий предок, который первым стал сочинять сказку про по щучьему веленью, по моему хотенью? Он, может, и правда верил, что в случае особой удачи можно двинуться куда-то и достичь чего-то хорошего, не слезая с печи…
Вот, например, Никита Хрущев в 1961 году – воображал (и сам в это явно поверил), что к 1980 году (году окончательного построения основ коммунизма…) в Советском Союзе «семейные отношения окончательно (! – М. Ч.) очистятся от материальных расчетов и будут целиком строиться на чувствах любви и дружбы»…
Но коммунизм построить к 1980 году не удалось. Браки иногда, к сожалению, по-прежнему совершаются по расчету. Зато в тот год, когда Поппер писал для русского читателя свое предисловие, 1992-й – Россия явно вступила на путь, ведущий именно к открытому обществу.
И Карл Поппер радостно приветствовал ее.
3. Небольшая повесть из четырех главок про Милована Джиласа, новый класс, тамиздат, самиздат и «рыночный социализм»
Почему партия сильнее нас.
Мы по ее призывам боролись за светлое
будущее, она – за свое настоящее.
То есть мы не знали, за что.
Она знала, за что.
Михаил Жванецкий
Главка 1
«В Югославии круг разрешенного чтения был существенно шире, чем в Советском Союзе, – вспоминает Егор Гайдар. – Роясь в книгах… постепенно проделываю путь, естественный для горячего энтузиаста марксистской методологии, пытающегося применить ее к социалистическим реалиям».
Егор читает и по-русски, и – свободно – по-сербски.
И из книги Джиласа «Новый класс», прочитанной им от корки до корки, он узнает про бюрократию – новый класс, вставший над обществом. Присвоение ею государственной собственности, отсутствие у подмятых ею людей стимулов к труду…
Вот, оказывается, какой он – социализм… По Марксу, исторически неизбежная фаза развития человечества, куда должны непременно попасть в конце концов и Франция, и Англия, и Америка… Про них Егор, правда, знает еще очень мало.
Несомненно, книжка эта попала в его руки вовремя. В Советском Союзе она была только в спецхране – специальном таком отделе крупнейших библиотек, куда записывали только по особому ходатайству научных учреждений и куда подростка ни в коем случае бы не допустили.
Повезло: Егор вовремя оказался именно в Югославии. Эта книжка (да и некоторые другие) сыграла в политическом созревании подростка немалую роль. Егор читал – и ему становилось понятным то, что уже года два-три как вызывало у него недоумение, множество вопросов.
Книга Джиласа «Новый класс» – это был типичный московский Самиздат, которым в 60-е годы зачитывалась вся интеллигенция.
Самиздат – это то, что переписывается от руки (нередко – с печатной книжки), перепечатывается на машинке или фотографируется. А потом распространяется тайно, в виде машинописных страниц (нередко на папиросной бумаге – чтобы на пишущей машинке «прошло» больше копий) или фотографий. Все это – с риском распространителя попасть в тюрьму и далее – в советский концлагерь.
Часть Самиздата сначала была Тамиздатом. (И наоборот.)
Это – книжки, которые издавались в те годы по-русски, но только за границей.
Их возили в Советский Союз «под полой» иностранные туристы – тоже с немалым риском: им грозил во всяком случае отказ в дальнейших поездках в Советский Союз, а для многих эти поездки были очень важны – связаны с профессиональными занятиями, с личными обстоятельствами и т. п.
Провезенная через границу книжка затем превращалась в Самиздат – перепечатывалась на машинке по четыре-пять экземпляров и распространялась. Причем так, что тот, кому вы ее давали, обычно не знал, ни от кого вы ее получили, ни кому еще давали.
Это было такое гигиеническое правило, мы все старались его соблюдать. По известной поговорке: «Меньше знаешь – крепче спишь». Когда потащат в КГБ на допрос (а все мы жили с чувством, что рано или поздно потащат), скрывать придется только одну фамилию – того человека, который давал читать тебе лично… А больше ты ни про кого и не знаешь.
«Новый класс», свидетельствуют исследователи нелегальной литературы, ходил в Самиздате с начала 60-х.
.. Представляю себе, как шепчет удивленно наш юный читатель: «Какая еще машинка?.. Какие фотографии? Совсем с ума посходили… Почему же не ксерокопировали? Не сканировали? Сколько хочешь экземпляров можно…»
Возможно, он никогда не видел пишущую машинку.
Ему трудно даже представить себе, как она выглядит.
Еще труднее ему представить себе, что сканеров тогда не было совсем. А немногочисленные ксерокопировальные машины (очень большие!) стояли – в тех немногочисленных учреждениях, где они были, – практически под замком в «первом отделе». То есть в одном из миллионов филиалов КГБ на каждом предприятии.
И доступ к ним «простых» сотрудников – докторов наук, академиков, кого угодно – был совершенно невозможен. Или требовалось множество разрешительных подписей.
«Почему же?!» – опять спросите вы.
Да потому что советская власть боялась, что если так называемая множительная техника попадет к нам в руки – мы сразу начнем печатать на ней листовки против советской власти, и главное – большими тиражами…
…Биография Джиласа волновала Егора – как взволновала бы она любого подростка.
Судите сами. В 1932 году, еще будучи студентом Белградского университета, Джилас вступил в компартию Югославии. И тут же попал в тюрьму – на три года. Как вы понимаете, эта компартия до войны не была еще у власти, а, напротив, подвергалась гонениям.
Затем, в годы Второй мировой войны, он воевал – и на войне погибли два его брата и сестра.
После войны, когда компартия пришла к власти, Милован Джилас стал в ней вторым человеком после Тито. В начале 1953 года стал даже председателем Союзной народной скупщины – то есть главой законодательной власти в Югославии.
И тогда же стал писать резко критические статьи в главной партийной газете. Причем критиковал-то он саму партию – за переход на сталинские методы управления. И даже предлагал создать вторую партию – не коммунистическую, а социалистическую.
Но коммунисты, как только приходят к власти, не терпят рядом никакую другую партию – зачем она им, когда они владеют конечной истиной?
И эта их особенность здесь, в Югославии, тоже проникала в сознание Егора гораздо быстрее, чем это случилось бы на родине. Именно в книге Джил аса он и вычитал это – «Ленин уничтожил все партии, даже социалистические – кроме собственной».
Он узнал, что родная партия погнала Джиласа в январе 1954 года со всех партийных и правительственных постов, а в марте того же года исключила из своих рядов. В январе же следующего года приговорила – пока условно – к 18 месяцам тюрьмы за «клеветнические заявления, в которых он изображал положение в Югославии в злонамеренно искаженном виде».
Егор уже постигал цену этих советских формулировок. «Клеветнические», «злонамеренно искажал» – то есть читай: писал правдиво.
А в год рождения Егора, осенью 1956-го, Джилас открыто одобрил венгерское восстание. Заодно покритиковал Тито и коммунистическую власть вообще. За что и осужден был на три года тюрьмы – уже не условно. Через 20 с лишним лет после первой, «буржуазной» посадки.
Там-то, в тюрьме он и написал свою главную книгу – ее Егор сейчас держал в руках: «Новый класс». И то, что книга написана в тюрьме, конечно, увеличивало ее цену в глазах подростка. Как сказали бы его сверстники сегодня (а тогда так не говорили, в ходу были другие молодежные словечки) – это было круто!
И именно за эту книгу в 1957 году Джиласа осудили еще на семь лет.
В 1961 году освободили досрочно. Но через три месяца снова арестовали и посадили – уже за книгу «Беседы со Сталиным»…
Он отсидел еще почти пять лет.
И вышел на свободу за полгода до приезда Гайдаров в Белград.
Возможно, Егор даже и видел его – одного из первых послевоенных диссидентов «социалистического лагеря». Того, у которого родная власть забрала 12 лет жизни – за иной, чем у нее, образ мыслей…
Но встречаться с Джиласом его отец не мог – очень быстро об этом узнали бы «там, где надо».
И тогда ему – тоже очень быстро – пришлось бы вернуться из Белграда в Москву.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?