Текст книги "«Продается дом б/у без в/п с в/о и ч/ю»"

ПРАЗДНЕСТВО ЦВЕТЕНИЯ ЛУНЫ

Седьмое празднество

…собирались на праздник цветения луны – нет, мы все знаем, конечно, что луна не цветет, но как иначе назвать те восхитительные дни раз в тысячи лет, когда луна возвращается из бесконечно далеких странствий, приближается к земле настолько, что занимает почти треть неба, и ночью становится светло, как днем.

Собирались на праздник цветения луны, никто не спит в эти ночи, весь народ и стар, и млад, высыпают на улицы, художники запечатлевают луну на холстах, фотографы делают снимки, – в зависимости от того, в какую эпоху луна возвращается к земле.

Собирались на праздник цветения луны – в этот раз особенный, потому что поднимали звездолет, поднимались до самой луны. Кто-то недовольно ворчал, что луна обидится и больше не придет, или свалится на землю, кто-то наоборот уверял, что луна будет польщена.

Собирались на праздник цветения луны – чтобы задобрить луну, поднимались к ней, опускались на её твердь, оставляли подарки. Не знали, что может понравиться луне, поэтому несли все, – фотоаппараты, телефоны, видеокамеры, даже возводили какие-то причудливые скульптуры и дворцы, накрывали столы, приносили печеных крылопаток, сентяблоки, восторты, назовино, – украшали шелковыми лентами.

Собирались на праздник цветения луны…

Восьмое празднество

Собирались на праздник цветения луны – годы и годы, века и века спустя, полтора тысячелетия прошло. Никто не спал в эти ночи, светлые, как днем, писали луну на холстах, запечатлевали на визиграфах. Поднимались на звездокрылах к самой луне, опускались на лунные равнины, приносили луне да…

…дары…

…дары?

Спохватились, оглядели луну, изумленно смотрели на причудливые механизмы, статуи, постройки – неведомые дары неведомого мира.

Собирались на праздник цветения луны. Писали ученые трактаты о бесконечно далеком мире где-то там на другом конце пути луны, далеком холодном мире, не знающем яркого солнца, мире, который оставил на луне удивительные дары.

Собирались на праздник цветения луны – забирали с собой причудливые механизмы, чтобы понять их суть, оставляли на лунных полях богатые дары, неумелые письмена, – это знак луны, это знак солнца, это знак земли, нашей земли, это знак хлеба, это знак человека. Отправляли луну в дальние странствия, собирались на праздник проводов луны.

Волновались, тревожились, задумывались – зачем приносили дары, зачем показывали знаки, а если там, бесконечно далеко, прочитают тайные знаки, разберут причудливые механизмы, продвинутся на своем пути от первобытных костров до межзвездных перелетов быстрее нас – и что тогда? Ждали прихода луны – ждали с тревогой, со страхом, с тревогой и страхом же брали непонятные дары, – звездокрылы, визиграфы, знаки, знаки, знаки, знак луны, знак солнца, знак человека…

Собирались на праздник цветения луны – боялись, волновались, думали, что делать, что за дары оставить луне, и оставлять ли вообще. Говорили – оставлять, говорили – не оставлять, говорили – оставлять, но что-то такое, что погубит их мир на далекой-далекой земле, не знающей жаркого солнца.

Девятое празднество

Собирались на праздник цветения луны, поднимались на неболетах к луне, оставляли дары – такие, которые погубят, если их взять. Никто не спал в ночи, когда луна занимала полнеба, запечатлевали луну на холстах, запечатлевали смотрописцами.

Собирались на праздник цветения луны, ну еще бы, раз в полторы тысячи лет так бывает – смотрели на луну в треть небосвода, запечатлевали на холстах и взглядокрасами, поднимались на небокрылах, думали, что подарить луне. Поднимали какие-то архивы, летописи, пытались узнать, что дарили луне века и века назад – да сейчас уже и не помнил никто, не понимал тайные знаки.

Собирались на праздник цветения луны, поднимались на небокрылах, смотрели на дары, что принесла луна, забирали дары с собой, вот это да, дары от самой луны, надо же…

Десятое празднество

…собирались…

…никто не собирался на праздник цветения луны, никого не было, пустые города, озаренные мертвенным лунным светом в треть неба…

ЧАЯ

15 июня 2015 года

Он заходит в кофейню…

Что значит, какую?

А что, у кофеен бывают имена?

Ну ладно, пусть кофейню зовут Марианна, согласны?

Человек заходит в кофейню, садится за столик, не так, чтобы совсем у окна, но и не так, чтобы далеко, не так, чтобы на свету, но и не так, чтобы в темноте – что-то среднее. К нему подходит официант, человек заказывает чашечку… а чашечке тоже имя надо давать, не знаете? Ну, пусть будет чашечка Чая, – я знаю чашечку Кофе и чашечку Чая, больше не знаю никаких.

Человек ждет, вскоре появляется чашечка в длинном платье с разрезом, на каблуках, человек слегка кланяется чашечке и целует ей руку, то есть ручку, у чашечек же ручки. Чашечка ведет человека вверх по лестнице в комнату с видом на парк… а лестнице и комнате тоже нужно давать имена? Не надо? Пусть лестницу зовут Пирамидальная Позитивная, а комната… А комнату, оказывается, зовут Спальня. А кровать зовут Двуспальная.

Чашка Чая кокетливо расстегивает платье, сбрасывает туфли…

…

…человек неторопливо закуривает, думает спросить у чашки, как её зовут, он еще не знает, что её зовут Чая.

– Как вас…

…человек не договаривает, чашка стреляет в него в упор, раз, два, три, кровавые кляксы на простынях…

Чашка Чая наскоро натягивает узкие джинсики, тонкий свитер, выбирается на балкон, с балкона на другой балкон, третий, четвертый, по лестнице (её зовут Пожарная) на крышу (её зовут Двускатная) с крыши на другую крышу по имени Плоская, в окно по имени Чердачное, вниз по лестнице по имени Винтовая, в дверь по имени Входная на улицу по имени Каштановая, останавливается на углу по имени Прямой, звонит по телефону по имени Стационарный, бросает одно-единственное слово:

– Сделано.

15 июня 2015 года.

Он заходит в кофейню, как заходил вчера и позавчера, и позапозавчера, и на прошлой неделе, и зайдет завтра, и послезавтра, и в следующем месяце. Чашка Чая сидит за столиком, человек вопросительно смотрит на неё, н выдерживает, спрашивает:

– Вы… пробовали? – делает какой-то жест, как будто стреляет.

– Пробовала, – кивает Чая.

– И…?

Чая разводит руками, то есть, ручками:

– Как видите… не получилось.

– Ну все равно… спасибо вам за помощь.

– Ой, ну что вы, мне так жаль, что я не смогла помочь… А вы не пробовали, например… поехать за пределы города?

– Пробовал, – кивает человек.

– И…

– Разводит руками:

– И ничего…

Чашка Чая обнимает человека, они поднимаются по лестнице, которую зовут Пирамидальная Позитивная…

23 сентября 2025 года.

Имя?

– Чая.

– Род занятий?

– Чашка.

– Что вы делали с человеком?

– Ну… вы хотите, чтобы я вот так откровенно сказала?

– Нет, я не это имею в виду… вы… давайте говорить начистоту, вы вроде как помогаете ему… выбраться из пятнадцатого июня?

Чая смеется:

– Да вы сами-то подумайте, как он может выбраться?

– Тогда зачем вы это делаете?

– Ну… хочется подарить ему надежду… просто… просто так…

– Вы поосторожнее с этим…

– Да не беспокойтесь… все под контролем…

БОНЗА БИЗОНОВ

Крепости следует строить на ничтожно малом расстоянии друг от друга, что бы вам там ни говорили – никого не слушайте, стройте крепости едва ли не вплотную – но ни в коем случае не вплотную. Стройте крепости – терпеливо и внимательно, обеспечьте крепости всем необходимым – пусть там будет зал с большим очагом, погреб с вином и копченым мясом, головками сыра мешками муки, пусть кровати под тяжелыми одеялами ждут странников, пусть крутятся над жаровней вертела.

Стройте крепости – и ждите, терпеливо ждите, время само все сделает за вас, когда вселенная начнет в страхе разбегаться от самой себя, – вот тогда-то и начнут рвать волосы те, кто не строил крепости, вот тогда-то и буду смотреть с завистью на вас, как вы водите караваны от города к городу, от города к городу – до бесконечности, останавливаясь на ночлег в заботливо выстроенных крепостях. Не забывайте зажигать огни на вершинах башен в каждой крепости, чтобы путники видели свет.

Однако, не расслабляйтесь, не думайте, что самое сложное уже позади: помните, что не успеете вы оглянуться, как дорога от крепости до крепости станет слишком долгой, и караван истлеет в прах в бесконечной пустыне прежде чем доберется до долгожданного ночлега. Поэтому не забывайте возводить на пути новые и новые крепости, не скупитесь на каменные стены и большие очаги, погреба с головками сыра и копченым мясом, высокие башни и яркие огни.

Если вселенная так и будет разбегаться от самой себя – все будет хорошо, но горе вам, если…

…обреченно смотрю на хозяина:

– Я думал, мы будем крепости строить…

Хозяин смотрит на меня так, словно хочет сказать, что индюк тоже думал, потом смотрит так, словно хочет напомнить, что если бы не он, я бы так и истлел в пустыне, и вообще, почему интересно меня изгнали из каравана, правда ли я всего лишь украл горсть золотых монет, или провинился в чем-то куда более серьезном.

Я жду – хозяин ничего не говорит, устало машет рукой, кивает, пойдем-пойдем.

Покорно иду за ним по пустыне, невольно вздрагиваю, когда хозяин как будто спохватывается, сует мне в руки арбалет.

– Э…

– Стрелять можешь?

– Ага…

С трудом говорю, получается что-то вроде – а-а-а, долго же я не говорил…

– Вот и отлично… давай… смотри в оба…

Хочу спросить, на кого или на что я должен смотреть в оба, – не спрашиваю, чувствую, что не получу ответа, пустыня как будто высасывает слова и даже сами мысли.

– Здесь он… – шепчет хозяин, – где-то здесь…

Дрожащий кружок света от фонаря выхватывает из темноты смерчик звездной пыли, целюсь, стреляю – смерчик рассыпается мириадами искр.

– Ты… ты что творишь? – хозяин смотрит на меня так, будто думает, пристрелить меня сразу или потом.

– А… – наконец, подбираю слова, – а-ко-го-ло-вить?

– Я ж сказал тебе…

Понимаю, что не смогу сказать – нет…

– А… или не сказал? Ведь не сказал же… так это… ты знаешь, что вселенная разбегается о самой себя?

– Не знаю, но киваю.

– А про… слыхал?

Даже не понимаю, про что он говорит, бизон, нет, не бизон, бонза, и не бонза, какой-то бизоновый бонза, или что-то в этом роде, насколько я понимаю.

– Ну вот… если он существует… ты понимаешь, что будет?

– Не-е-е…

– …а то и будет… здесь уже не вселенная разбежится от самой себя, здесь сам разбег разбежится от самого себя, здесь не то, что крепости построить не успеем, а сами крепости разбегутся от самих себя… Чего смотришь, ты и сам от самого себя разбежишься, когда это случится… дороги рассыплются в прах…

Пытаюсь представить себя, бегущего от самого себя, не могу.

– Так что давай, смотри в оба…

– На… что?

– Да на …, дубинище!

Снова слышу что-то про бизонового бонзу, пытаюсь понять, не понимаю.

– А… а как…

Хочу спросить – как он выглядит, этот бонза бизонов, не могу.

– …как выглядит-то? Кто ж его знает…

Хочу спросить, а что мы тогда должны стрелять, если не знаем, как выглядит, – снова вижу смерчик, вскидываю арбалет, тут же опускаю, ах да, не смерчик надо, не смерчик…

Стройте крепости – плотно друг к другу, не жалейте для них ни камня, ни песка, ни воды, ни огня в очаге, ни сырных голов в погребах, ни тяжелых одеял для спален. Стройте крепости – и не слушайте тех, кто говорит, что вселенная не побежит прочь от самой себя или побежит, но слишком быстро, так, что вы не успеете оглянуться.

Стройте крепости – вехи на пути от города до города, от города до города, и так до бесконечности, стройте крепости, и они отплатят вам сполна…

– …его нет… – хозяин смотрит на меня со смесью обреченности и надежды, – нигде нет…

– Киваю.

– Не-е…

– Тогда почему города и крепости разбегаются все быстрее? – он смотрит на меня почти безумно, – почему, а? почему?

– Развожу руками, я не знаю, я ничего не знаю, я всего лишь…

– Или… или он есть… или…

– Киваю:

– Есть.

– Есть? Ты нашел его? Ты знаешь, где он? знаешь, да? да?

– Да-а-а…

– И снова получается какое-то нелепое «а-а-а-а»…

– Где… где?

Тычу пальцем в того, кого называл своим хозяином, всем своим видом показываю, что ловко он это выдумал, притвориться охотником на бизонового бонзу, чтобы скрыть самого себя…

Спускаю тетиву, стрела вонзается в бизонового бонзу за секунду до того, как он сам готов был пронзить меня стрелой, и зачем стрелой, можно было кинжалом заколоть, он и забыл про кинжал…

Оглядываю пустыню, молчаливую, как никогда.

Сбрасываю с себя одежды, испещренные рубиновыми бисеринками крови, расправляю крылья, начинаю вращаться в безумном вихре, в бешеном танце, все быстрее и быстрее, разметывая, разбрасывая вокруг себя вселенную, города, крепости, выворачивая каждую крепость в бесконечность, в бесчисленное множество залов, переходов, лестниц, анфилад, города вырастают немыслимыми исполинами, без конца пускающими новые и новые ветви улиц, тяжелые гроздья домов, башни, у которых нет начала и конца.

Еще пытаюсь вспомнить свое имя, данное мне теми, кто строил крепости – уже не вспоминается ни бизон, ни бонза, а ведь так и не смог научиться всем этим – да, нет, все получались какие-то а-а-а, э-э-э, только какое теперь имеет значение…

ОПОЗДАВШАЯ СМЕРТЬ

…ну, где ты, смерть, где ты уже – задержалась, проспала, валяешься в постели, в спешке собираешься, задумалась, надела один носок, так и сидишь, смотришь в стену, потом нехотя плетешься на кухню заварить кофе, а кофе кончился, да вроде бы еще в шкафу был, ладно, один хрен уже опоздала, надо бы душ принять, не идти же так, еще голову вымыть и укладку сделать и накра… то есть, тьфу, где вы видели накрашенную смерть с укладкой, самим-то не смешно…

Так что опаздывает смерть, опаздывает – думает он, смотрит на часы, которых у него нет, мысленно кричит смерти, ну давай уже, последняя твоя работа осталась, и все, пойдешь на заслуженный отдых, что ты там заработала за миллионы лет, будешь сидеть в кресле-качалке или ездить по свету, хотя по свету ты и так уже намоталась, пора отдохнуть…

…стоп…

…он одергивает себя, это еще что, это еще откуда – постель, носок, кофе, шкаф, душ, – в его жизни не было и нет ничего подобного, откуда это, откуда, откуда. Он прислушивается к себе – опять лезут какие-то души, постели, кофе, носки, укладки, макияжи, все равно опоздала, позволить что ли, сказать, что не придет…

…позвонить.

Поз-во-нить…

Он пытается понять, что это такое – понимание приходит смутное-смутное, это контакт, но контакт не просто, а на расстоянии, зачем для этого брать что-то плоское и прямоугольное, если это можно сделать просто силой мысли в любую точку планеты… Брать… что значит, брать, почему для этого надо использовать какие-то отростки, можно же просто почувствовать любой предмет и притянуть его к себе… телекинез? Ха-ха, насмешил, так не бывает. Он вздрагивает от этого – насмешил, не бывает, откуда это лезет вообще, что он удивленно смотрит на себя (откуда это – смотрит, как это вообще – смотреть?), как будто первый раз видит приплюснутый ореол света, парящий над городом, вернее, паривший, сейчас уже не парит, беспомощно висит над обломками Святилища Разума (откуда это, он никогда его так не называл), упавшего из пустоты, медленно тускнеет, – слишком медленно, хочется побыстрее, вот он и зовет смерть, которая задержалась где-то, должно быть, в пробку попала, стоп, какие пробки, какой автобус не пришел, это еще что…

Кто-то оттуда, где укладки, кровати и автобусы, не хочет, чтобы приходила смерть, кто-то там хочет чувствовать приплюснутое сияние, парение над обломками, а почему не падаешь, как не можешь, и даже когда умрешь, не упадешь, а покажи город, ой, не, я так не понимаю, а ты покажи в этих… в электромагнитных волнах… ну… на разной частоте… ой, не помню я, как это в физике…

Он терпеливо перебирает частоты, слышит голоса космоса, последние хрипы даже не умирающего, а уже умершего города, в какой-то момент он ловит свет, отраженный от домов, – та непонятно откуда возникшая часть него восклицает в восхищении, в-вау, ух ты, здорово-то как, а это что, а это, а это…

Он с удивлением смотрит на мир, который стал таким непривычным, на стены, обломки, еще вращающиеся в пустоте или уже лежащие на земле, на город, ставший вдруг таким непривычным. А почему никого нет, спрашивает он сам себя, ну как почему, сколько миллионов лет прошло, город не может существовать вечно, он отгорел свое, он истлел, он рассыпается в прах – последняя крупица цивилизации. Он с удивлением смотрит на самого себя, как он мог ждать смерти, сколько еще нужно успеть…

Он прислушивается к той неожиданно возникшей части себя, где укладка и макияж, где все равно опоздала, где кофе где-то в шкафчике, надо искать, и сахар тоже где-то там в шкафчике, тоже надо искать. Он ловит ощущения – непонятные, пугающие, горячее, влажное, сыпучее, ощущаемое тем, чем касаешься земли, отталкиваешься от неё снова и снова, вперед и вверх, вперед и вверх, отталкиваться, отталкиваться – до бесконечности, отталкиваться тем, что внизу, а тем, что вверху, отталкивать тяжелое и круглое, чтобы взлетало вверх, а когда начнет опускаться, надо снова оттолкнуть, снова и сно…

…накатывает стена чего-то, проходящего насквозь, с шумом и грохотом сбивает с ног, и надо поймать опору, пока стена не унесла совсем, опору, опору – и прошибает запоздалое ощущение близкой-близкой смерти, это она хватала за ноги…

Он хочет рассмотреть эту свою непонятную часть себя от начала до конца, от первых проблесков сознания – со всполохами света и зеленым трепетанием огромного мира – до…

…до…

…а почему так, почему все обрывается в тот же день, когда проспала-кровать-чулок-кофе и сахар в шкафчике…

…как обрывается, почему обрывается, – снова страх смерти, которая где-то рядом, уже застегивает сандалии, чтобы выйти из дома и мимолетно задерживается, чтобы найти ключи. Сейчас узнаю, хлопочет та его половина, которая медленно тает над обломками умершего города.

Он смотрит вперед – ошибается, промахивается на несколько веков, оказывается в огненном смерче какой-то битвы, потом промахивается еще, врывается в сознание человека-творца – всего на несколько секунд, ой, извините, ошибся – выскакивает, хлопает дверью, но этих нескольких секунд творцу достаточно, чтобы уловить мимолетные отблески мира далекого будущего, умершего города и умирающего разума – он торопливо бросается записывать еще невнятные штрихи, которые разрастутся в величайшую трилогию всех времен…

…наконец, он бережно-бережно выискивает завтрашний день, пытается понять, что там случилось – прошлое подсовывает черные закорючки на белом фоне, – он не понимает, закорючки не уходят, настойчиво лезут и лезут в сознание. Та непонятная часть него, которая опоздала-кофе-автобус – подхватывает, не беспокойся, я все объясню, вот, смотри, это Гринтаун, город наш, это вот значит, погибли, это смерть, да-да, а это пиранья… это рыба такая… ну да, водится, я каждый день по мостику над рекой хожу, что, хочешь сказать, я оступлюсь, упаду там где-нибудь, и меня пираньи… ну ничего себе…

…телефон – это плоское такое, блестящее, приятное на ощупь, податливое под пальцами, когда набираешь черные закорючки – Я СЕГОДНЯ НЕ…

…две кое-как скреплённые половинки снова распадаются на самих себя, он еще пытается уловить последние проблески влажного, горячего, сыпучего под ногами, бликов света, мира кроватей, кофе и сахара (да вот же они, позади пакетов с фарофой, все фарофой завалила, не заметила), – уже не успевает ощутить, фарофа смешивается с фарфором, сахар с Сахарой, кофе с кафе.

…неважно…

…уже неважно…

…теперь она не пойдет, не упадет, пираньи ничего не сделают, и завтра снова будет влажное и сыпучее, от которого надо отталкиваться, отталкиваться, отталкиваться, и стены, проходящие насквозь и сбивающие с ног, если подойти близко…

Он замирает над руинами упавшего с небес Святилища Разума, ждет смерть, которая наконец-то… как там было… он не помнит, то мимолетное ушло, ушло безвозвратно…

Он пытается поймать хоть что-нибудь оттуда, снова вылавливает черные закорючки, пытается понять, вылавливает слово «Пиранья», почему в кавычках, почему с большой буквы, это что-то значит, почему остатки той чужой памяти подсказывают что-то огромное, летящее в небе, обрушивающееся на город, рвущее его на мириады огненных кусков…

Он тускнеет – еще и еще, он ждет смерти, смерть идет медленно-медленно, по каплям – он догадывается, что смерть тоже умирает, обессиленная многовековым трудом, что она тоже умрет, когда умрет он, последний, – и обессиленная смерть тянется за своей обессиленной жертвой, пока оба не растают навеки…