Текст книги "«Продается дом б/у без в/п с в/о и ч/ю»"

БЕСБЕСКОНЕЧНОСТЬ

…напомним, революция в математике началась с крупнейшего в мире восстания цифр – дата восстания не сохранилась – цифры требовали для себя привилегий восьмерки, которой, как известно, разрешено лежать на боку. Остальные цифры тоже требовали для себя права лежать, отдыхать, спать, в конце концов, да по-настоящему спать, а не стоя, как лошади, мы же цифры, а не лошади, в конце-то концов! Восстание кончилось победой цифр, что послужило настоящим переворотом в арифметике. Единица, положенная на бок, стала обозначать бесбесконечность – нет, не отсутствие бесконечности, а какой-то особый вид бесконечности. Двойка на боку стала символом двумерного пространства. Касаемо тройки все сложно – если она повернута изгибами вверх, то означает восхождение в три измерения, если наоборот – выход из трехмерного мира. Четверка на боку стала знаком разветвления вычислений, если кто-то понимает, что это такое. Лежащая пятерка означает переход от острых углов и однозначных решений к чему-то более плавному, скругленному. Шестерка на боку означает выход из замкнутого круга, – вверх или вниз, на более высокий или более низкий уровень в зависимости от того, куда она повернута. То же касается и девятки, только она вводит в круг, в цикл. Разумеется, в арифметике пришлось ввести понятия – цикл вычислений, выход из цикла и вход в цикл.

Что же касается семерки – никто не видел, как она ложится на бок или еще как-нибудь отдыхает. Говорят, что она делает это, но так незаметно, что еще никому не доводилось повстречать спящую семерку. Что именно семерка делает во сне, доподлинно неизвестно, но поговаривают, что она открывает такие бездны математических вычислений, до которых человечество не дойдет никогда…

ОТ ЗЕОЛА ДО ТОЛИКТОМАТА

…история сохранила названия только пяти государств – память об остальных не дошла до современности. Прежде всего, следует упомянуть империю Прима – народ, идущий по мосту впереди всех, собирающий самые сливки, самые лакомые кусочки – но этот же народ принимает на себя все опасности, которые поджидают впереди. История сохранила немало трагических страниц, когда от народа Прима оставалась ничтожная горстка выживших в битве с немыслимыми чудовищами. Зато никому из государств и в голову не придет нападать на Приму, оберегающую все народы, идущие по мосту.

То же касается и государства Финитов, народа, замыкающего шествие – по логике, им должны доставаться отбросы, но этого не происходит, народу Финитов перепадают довольно солидные куски, ведь неизвестно, кто еще идет по висячему мосту вслед за народами, и от кого Финитам придется защищать наш маленький оплот цивилизации.

А вот трем государствам посередине – Зеол, Дамдал и Толиктомат – повезло намного меньше. Зеол считается по-настоящему процветающим народом, тогда как Толиктомату достается меньше всех, из-за чего Толиктомат позволяет себе нападать на Зеол, атаковать процветающий народ. Но между Зеолом и Толиктоматом оказывается Дамдал, которому невероятным образом удается сохранить нейтралитет, а иногда и получать какую-то выгоду от противостояния двух держав.

С народом Дамдала связана одна мистическая легенда, которая скорее всего является выдумкой. Рассказывают, что человек, чье имя история не сохранила, однажды оступился на бесконечном мосту, но не упал в бездну, а каким-то чудесным образом остался стоять возле моста, на который тут же вернулся. Поговаривают, что этот человек был казнен, – так сильно сородичи испугались невероятного события. Впрочем, вся эта легенда могла быть результатом иллюзии подобно тому, как иллюзорно возникают по сторонам моста заросли леса или бескрайние поля, которых просто не может быть на мосту над пропастью…

КАК ПОРАДОВАТЬ ПЛАНЕТУ, КОТОРОЙ БОЛЬШЕ НЕТ

…к сожалению, не все планеты готовы принять у себя путников и предоставить им ночлег и кров: сегодня мы поговорим о планетах, на которых колонистам делать нечего. Нет, мы не будем говорить о тех землях, которые упорно не хотят пускать к себе людей, о благодатных краях, которые хотят остаться столь же благодатными в своей нетронутой красоте – это их священное право. Мы говорим о тех землях, которые ждали своих людей несколько вечностей подряд, миллиарды лет, с нетерпением ждали, когда на их пустыню опустится звездолет – но шли века и века, сначала бегом, потом усталым шагом, потом спотыкаясь и падая. И когда странники доберутся до планеты, она уже либо превратится в безжизненную пустыню, либо и вовсе рассыплется на поток астероидов.

Что же делать с такой планетой, которая радостно встречает первооткрывателей, наливает им чай, которого нет, спрашивает, не включить ли им телевизор, которого тоже нет, спрашивает, не включить ли телевизор, которого тоже нет. Проще всего будет вежливо откланяться и покинуть планету, но какая тут может быть вежливость, если планета ждала вас много миллионов лет?

Перво-наперво: ни в коей мере не показывайте планете, что не рады её видеть – сделайте вид, что всю жизнь искали именно её, что вы уже тысячи лет скитаетесь в холодном космосе, и уже потеряли всякую надежду остаться в живых, когда вам подвернулась такая драгоценная удача – наконец-то планета, готовая приютить путников.

Не поленитесь, постройте крохотные домики, способные удержаться на астероидах, смонтируйте из металлов и пластмасс имитацию растений, – деревьев, цветов, трав, расставьте по астероидам крохотные фигурки людей, уверьте планету, что это и есть самые что ни на есть настоящие люди, ну и что, что маленькие, это вы специально создали таких людей, чтобы им было удобнее жить на крохотных астероидах. Бросьте в метеоритный поток несколько автоматических спутников, скажите, что это межпланетные корабли, которые будут странствовать от мира к миру.

Поверьте, этого достаточно, чтобы планета почувствовала себя нужной и необходимой – пройдут миллиарды лет, и она окончательно рассыплется в прах, прежде чем догадается, что что-то не так…

РЕАЛЬНОСТЬ В ОЧАГЕ

…сегодня убрали тот кусок реальности, где мы с Лючией ходили к берегу – нет, нам эта реальность совершенно была не нужна, ну сходили разок, ну и хорошо – и все-таки было какое-то такое ощущение, что у нас отобрали что-то очень важное. Лючия делала вид, что ей весело, но я-то Лючию знаю, она всегда делает вид, что ей весело, когда на самом деле хочется разрыдаться, кто-то её так научил, тетушка, что ли…

Раньше тоже так бывало, но раньше бывало как-то не про нас, не с нами, с какими-то там троюродными тетушками и двоюродными дядюшками, со случайными знакомыми, про которых рассказывали нам другие случайные знакомые, а тут бац, с нами…

Вечером сидели у очага в комнате с видом на комнату, у камина грелся камин, урчал и сладко потягивался, мы ели море, запеченное в лете, говорили о чем-то ни о чем, – разговор то и дело сворачивается к исчезнувшим реальностям, мы дергали разговор за поводок, тпр-ру, стой, фу, фу, я сказал, ко мне, р-рядом…

Тем же вечером исчезли еще две реальности, какие-то незначительные, ну да мы уже привыкли все реальности считать незначительными кроме тех, в которой мы сами. Лючия спрашивает, правда ли такое было, что уничтожали только плохие миры, а что значит плохие миры, а война, это как, а тирания, это как, а что там в плохих мирах было…

В новостях говорят, что уничтожили еще две реальности, так что теперь топливом обеспечены всерьез и надолго, в доме будет тепло.

Утром садимся за стол завтракать, наглое утро разваливается на столе, машет хвостом, опрокидывает чашку, мы с Лючией смеемся. Вскользь упоминаю, что что-то слишком часто стали бросать в топку реальности, – Лючия хмурится, Лючия сердится, я замолкаю.

Вечером к нам приходят люди в форме, спрашивают, какую реальность мы готовы отдать, ту реальность, где кого-то из нас не будет или ту, где мы никогда не встретимся.

Мы просим сроку до завтра. Лючия говорит мне что-то про реальность, где не надо топить очаг вариантами судеб, – но вроде говорят, эту реальность сожгли первой…

ПО ТУ СТОРОНУ СТРАНИЦ

– Как вас зовут?

– В первом варианте Лючия, во втором Франческа, а теперь…

– … а теперь?

– А теперь никак.

– Ну как вам больше нравится… если я вас буду Лючией звать, устроит?

– …давайте.

– Так что вас беспокоит, дорогая Лючия?

– Ну, вот понимаете, мы все… мы вот вырубаем статуи из мрамора… из гипса…

– Так это же прекрасно…

– …прекрасно, конечно, но… потом мы целыми днями поем песни, оливки собираем…

– …что же в этом плохого?

– Да ничего плохого… только мне иногда непонятно, а кто вот например сеет хлеб?

– Хлеб?

– Ну да, откуда-то же он берется в магазинах наших? Или вот строит же кто-то дома? А кто?

– Какие хорошие вопросы…

– …или вот… мы делаем статуи, которым две тысячи лет… как это возможно?

– Действительно…

– Или… доктор, это со мной что-то не так?

– Что вы, что вы, с вами все в порядке, вы переутомились просто… пропишу вам отдых в домике на берегу моря…

– …но я и так живу в домике на берегу моря!

– Вот именно…

– …как самочувствие?

– Понимаете… как спать ложусь, мысли всякие в голову лезут…

– И что же за мысли?

– Да… вот у нас все время снег лежит…

– Ну да, а как вы хотели?

– А откуда тогда вот хлеб в магазинах, молоко, это вот все?

– Ну как вы знаете, молоко корова дает…

– …а коровы где? А коровам трава нужна, а где у нас здесь трава? А хлеб где растет, если здесь всегда снег? Почему нам в школе говорят, что в вечных снегах ничего жить не может, а мы живем?

– Ну, мало ли там что в школе наговорят… Вот говорят, что дважды два четыре, я сколько перепроверял, то шесть, то три получается… Про тетратетрин слышали?

– Э-э-э… это что?

– Снотворное, вот, выпишу вам, чтобы вы спали, и мысли всякие не лезли…

– Ой, да я лучше травки какие…

– …вот это и есть травка, тетратетрин луговой…

– …а он где растет, если повсюду снег лежит?

– …вот выпьете, и успокоитесь…

Стальной шар зависает надо мной, – протягиваю вперед ладони.

Шар изображает что-то вроде презрительного фырканья:

– Если вы хотите меня ловить, я не собираюсь прыгать вам в ладони.

Мотаю головой:

– И не надо… просто когда вы тут так… парите… мне так и кажется, что вы сейчас на меня упадете.

– Ах вот как… – шар слегка опускается, отдалятся, – так лучше?

– Вроде бы да… так что вам угодно?

– Вам придется разгадать мою тайну.

– Какую… тайну?

– Кто я, и что я.

– И как вы мне предлагаете это сделать?

– Не знаю, разбирайтесь, исследуйте…

– Да я и близко не исследователь…

– Ну, смотрите, решать-то вам, только если вы откажетесь понимать, что я такое, наш научно-фантастический роман в два счета превратится во что-нибудь совсем другое…

– Что же, пусть превращается…

– …вы хоть понимаете, что это будет не больше, не меньше, шпионский детектив?

– Это даже здорово, если подумать…

– Очень здорово, если учесть, что в конце всей этой истории вы погибнете.

– Откуда вы…

– …знаю. Так что, боюсь, у вас только один вариант… согласиться понять меня…

«– Ну как вы знаете, молоко корова дает…

– …а коровы где? А коровам трава нужна, а где у нас здесь трава? А хлеб где растет, если здесь всегда снег? Почему нам в школе говорят, что в вечных снегах ничего жить не может, а мы живем?»

…безымянная Лючия закрывает книгу, надо же, как придумали…

«– … Какие хорошие вопросы…

– …или вот… мы делаем статуи, которым две тысячи лет… как это возможно?

– Действительно…

– Или… доктор, это со мной что-то не так?»

…Безымянная закрывает книгу, кутается в одеяло, прислушивается к шороху метели за окнами…

– …хотел бы я знать, кто вообще пишет нашу историю… – задумчиво пробормотал шар.

– Я знаю.

– Простите?

– Я знаю.

– И… и кто же?

– Вы.

– Я…?

– Вы.

– Но… с чего вы взяли?

– Все очень просто. Откуда вам так точно знать, что и когда случится? Причина может быть только одна – вы сами придумали все это… историю людей, которые пытаются разгадать вашу сущность, понять, кто вы такой…

– Но зачем… зачем мне это делать, вы сами-то подумайте?

– Затем, что вы сами не знаете, кто вы, вот и вся причина! И думаете переложить эту задачу на нас…

Жду, что шар начнет все отрицать, даже сам удивляюсь, когда шар с пониманием кивает:

– Вы совершенно правы. И знаете… я все еще надеюсь на вас…

НАРУШИТЕЛЬ

Искать нарушителя.

Искать нарушителя.

Искать нарушителя.

Если найдешь нарушителя, то…

…обезвредить.

Е-4.

Е-6.

А-2.

Вижу нарушителя.

Черный конь делает два шага вправо и шаг вперед.

Сообщаю:

– Вижу нарушителя.

Мне отвечают:

– Действуйте.

Действую: навожу цель, конь разлетается мириадами осколков.

Искать нарушителя.

Искать нарушителя.

Искать…

Белый слон скользит не по диагонали, а чуть вбок…

– Вижу нарушителя.

– Действуйте.

Навожу цель, слон пытается ускользнуть, падает с простреленной головой.

Искать нарушителя.

Искать нарушителя.

Искать…

Вижу черную и белую пешку, которые притаились в окопе, расчертили землю на черные и белые клеточки, расставили пустые гильзы разного цвета, передвигаю…

Черт…

– Вижу нарушителя.

– Действуйте.

Смотрю на черную и белую пешку, отступаю.

– Почему не действуете?

Отвечаю:

– Координаты не установлены.

– Что вы врете, что у вас там не установлено, хороши уже врать-то!

– Не установлены.

– …нарушаете значит?

Не отвечаю. Слышу, как он говорит кому-то там, каким-то своим:

– …ликвидировать нарушителя…

КТОТКА

– Море!

– Море-е-е-е!

– Мо-о-о-оре-е-е-е-е!

Ктотка просыпается, выглядывает в окно, вот черт, отсюда и не видно ничего, кто так города строит, чтобы не было видно море. Имени Ктокиного не знаем, имя потерялось где-то, может, в шкафу лежит, который если откроете, на вас вывалится куча не пойми какого барахла, это же все стирать надо, а половину вообще выкинуть, а это вообще откуда… ладно, вы же не Ктоткина мама, не вам же все это перестирывать. Так что даже не пытайтесь здесь имя найти, или вы не имя ищете, или вам вообще интересно стало, в ваши времена таких игрушек не было, а тут нате вам, ух ты, он еще и летает, а это что… Ну, вы как, играть будете, или что? Да и Ктотка вас уже за руку тянет, чего вы стоите, сюжет тормозите, скорее, скорее, бежим, там же —

– Мо-о-о-ре-е-е-е!

И бежит, бежит Ктотка вниз по улицам городка туда, где к берегам пришло море, море-е-е-е! И все бегут, ну, не все, конечно, взрослые на работу спешат, им не до моря, они уже и не помнят, что бывает какое-то море.

А вот дети, – дети дело другое, бегут к берегу Ктотки, Ктотки, Ктотки, имена свои растеряли, у кого под кровать завалилось, у кого в шкафу, у кого вообще где-то нигде, – бегут к берегу…

– Мо-о-о-ре-е-е-ее!

Море плещется у берега, неуверенно переступает с лапы на лапу, перебирает копытами, нюхает камни на берегу, прядает ушами, отскакивает, когда приближаются дети. Ктотка протягивает руку, тц-тц-тц, на-на-на, – море испуганно шарахается, фр-р-р, фр-р-р, кусает протянутую руку Ктотки, – а-а-а-аа!

И мама ругается, сам виноват, чего к морю полез, море, оно такое, оно… оно море, оно и цапнуть может, море же, оно же дикое, не просто так.

А дети все равно к морю бегают.

Море же.

Кто-то уже надувные плотики тащит, круги, нельзя, а все равно тащат, ныряют в бескрайние волны, ай, ах, чуть не утонул, лишь бы мама не узнала…

Море…

Море…

Море.

Дети волнуются, еще бы им не волноваться, море, оно же не навсегда, кончится лето, будет осень, мое уйдет.

Взрослые волнуются, еще бы не волноваться, море, оно же просто так не уходит, оно же с собой забирает, а кого заберет, это другой вопрос, но заберет обязательно, весь вопрос – кого…

Лето желтеет, облетает…

Кто-то из мальчишек бежит к морю, с разбегу ныряет в шумящие волны, теряет опору под ногами, захлебывается, тонет, а-а-а-а! – никто не слышит, все еще спят, тетя Мотя не спит, но тетя Мотя не слышит ничего, сидит на кухне, чай пьет.

Кто-то из мальчишек камнем идет ко дну…

…расправляет плавники, жабры, устремляется в иссиня-зеленую глубину, в бесконечность.

Ктотка просыпается, бросается бежать к берегу, какой завтрак, какое что, бежать, бежать, к морю, а…

…а где море?

Ктотка заливается слезами, как, почему, море же должно было забрать его, Ктотку, потому что… ну… потому что история же про него, про Ктотку, так почему не Ктотка, ну почему-у-у…

А завтра в школу. Ктотка собирает портфель, наконец-то находит свое имя, все лето в портфеле провалялось, расправляет наскоро, а тут мама лезет, а-а-а, стирать на-а-адо-о-о, утюгом гладить надо-о-о… Ну, маму тоже можно понять, замучилась мама за Ктоткой убирать бесконечно.

Ктотка смотрит на пустоту, где совсем недавно было море, – ветер бросает в лицо Ктотки обрывок будущего, в котором Ктотка уже не Ктотка, а (имя в портфеле лежит, не видно) через много лет возвращается в городок, из которого когда-то уехал, теперь города нет, никого нет, все ушли с морем…

ЛЕ-ТО-ГДЕ-ТЫ

– Ле-то где-ты,

Ле-то где-ты,

Ле-то где-ты…

Тупая песенка крутится с самого утра, а может, она не одна, может, там много песенок, точь в точь похожих друг на друга. Хочется наорать на лето, чтобы выключило это все на… м-м-м, ругаться нехорошо, это лето меня ругаться выучило, раньше не умел. Я много чего раньше до этого лета не умел, вспомню, так мороз по коже…

Лето выходит не то из душа, не то откуда-то из ниоткуда, хочу окликнуть лето, что оно юбку забыло, или брюки, или не знаю там что внизу, спохватываюсь, это же мода такая, и лохмы наращенные, и ногти в километр, про губы вообще молчу-молчу, а на чем у неё платье или что там держится, а ни на чем. Лето включает телевизор, смотрит какое-то что-то о чем-то ни о чем, ржет в голос, нет, ну ты посмотри, ну что она в нем нашла вообще…

– А поедем в Настурцию, – заявляет лето.

Меня коробит, так и хочется огрызнуться, еще куда, а чего сразу не на Луну…

Отвечаю как можно непринужденнее:

Не…

– Да ну-у, если ты не поедешь, как я вообще буду? Ну ты хоть послушай тогда…

– Ле-то, где-ты

– Ле-то, где-ты…

Сжимаю зубы. Я не хочу слушать, я не хочу всего этого, я всю жизеь ненавидел это лето, до дрожи, стыдно признаться – до желания сделать что-нибудь с этим летом, зря, что ли, на стене в гостиной висит мушкет…

Лето приплясывает под очередной тыц-тыц, напевает что-то вроде лето будет всегда-да-да, среди ярких планет-нет-нет, на душе горячо-чо-чо…

В который раз хочется показать лету на дверь.

В который раз не показываю.

Понимаю, что там, снаружи, лето не проживет и дня.

Думаю прикупить лету эйфан какой-нибудь модели, уж какую найду, ну или хотя бы… жвачки там какие-то были, соки растворимые, заколки какие-то, ничего в этом не понимаю, но надо же лето порадовать…

Стучат в дверь, резко, нетерпеливо – злорадно хмыкаю, ага, допелась, доплясалась…

Лето испуганно ойкает, исчезает, я открываю дверь, смотрю на зиму на пороге, входи в бронешинели, показывает удостоверение.

– Вы, говорят, лето прячете?

– Нет, что вы… – хочу добавить, где я вообще лето возьму, не добавляю, потому что мало ли что про меня подумают…

– Обыск, – поблескивают стекла противогаза на лице зимы, да есть ли там вообще какое-то лицо, глаз точно не видно…

Пожимаю плечами, – хочется засуетиться, пожалуйста – не засуечиваюсть, а то мало ли что подумают. Зима входит в холл, который тут же покрывается снегом, зима оглядывает мои комнаты, неодобрительно фыркает, когда наступает на разбросанные на полу блестки, я бормочу что-то про новый год, Зима снова неодобрительно фыркает. Поворачивается ко мне:

– А вас когда в жертву принесут?

Давлюсь словами:

– Э… так когда жребий на меня падет…

Зима удовлетворенно кивает. Хочу между делом напевать что-нибудь типа – во имя зимы уходим сугробами мы… – понимаю, что даже не смогу напеть, вертится в голове, где-ты-ле-то, вот черт…

Зима уходит с пожеланиями как можно скорее увидеть меня в лесу привязанным к дереву, чтобы заключить меня в свои объятия. Благодарю за комплимент, хочу показать радость по поводу таких пожеланий, – не показываю, кажется, люди еще не настолько рехнулись, чтобы обрадоваться перспективе гибели зимней ночью, так что надо не вызывать подозрений.

Зима уходит, я закрываю дверь, выжидаю сколько-то там вечностей, как бы ненароком опускаю шторы, ну а что, а темно же на улице, как бы ненароком сметаю снег, разжигаю поярче огонь в очаге, даю лету знак, что можно выходить.

– Ле-то-бу-дет-всег-да-да-да-да…

Сжимаю зубы.

– Лето…

Лето подмигивает мне:

– Никто:

Разводит руками.

– Абсолютно никто:

Тоже разводит руками.

– Лето зимой:

– Ле-то-бу-дет-всег-да-да-да…

Спохватывается, показывает мне:

– Ну я сториз выложила, ну ты бы хоть отлайкал, что ли?

Отлайкиваю, чтобы избежать скандала, лето не унимается, ну ты откомменти хоть, пиши, это топ, или – топчик…

Сжимаю зубы. Хочется выставить лето на мороз, сдерживаюсь из последних сил. Устраиваюсь за столом, чтобы дорисовать портрет старинного замка в интерьере, Лето подбирается ко мне, смотрит через плечо…

– …а чего ты настоящий замок себе не заведешь?

Вздрагиваю:

– Лето, ты попутало, если миллиардера себе ищешь, так это не ко мне.

Да что миллиардера, ты смотри, вот, в Астролябии замки бесплатно дают, только ухаживать за ними надо.

– Так это в Астролябию ехать…

– И что?

У Лета все просто, до безумия просто, лето готово хоть сейчас сорваться с места, броситься на край света, кормить с руки полярное сияние или приручать одичавший замок, и неважно, где мы там будем жить, и что есть…

Распахивается дверь.

Еще не вижу, кто там, по холоду в спину понимаю – зима. Обреченно смотрю на лето, ищу какие-то оправдания, которых нет, вертится на языке – а вы вообще откуда взялись, – не успеваю ничего сказать, зима бросается на лето, сам не понимаю, как оказываюсь между ними, между двух огней – студеного, холодного, и горячего, обжигающего…

…хлопает дверь, не понимаю, кто хватает меня, кто оттаскивает меня, не то усаживает, не то бросает в кресло, – только тогда поднимаю голову, смотрю на вошедшего, вернее, вошедшую, вернее, даже не знаю, как сказать…

– Э-э-э… вы весна, не так ли?

Не отвечает, уходит, уволакивает за собой оглушенную зиму и обмякшее лето, – мешкаю, еще думаю, бежать ли за ними, слышу хлопок закрываемого багажника, шорох шин…

Черт…

Выбегаю на заснеженное шоссе, первый раз радуюсь, что зима, следы шин на свежевыпавшем снегу приведут меня, куда надо – выгоняю велосипед, ну давай же, давай, ну ты мне еще заскользи, н-но-о-о, н-но-о-о, пшел, пшел…

…оглядываю неприметный дом, прикидываю, как туда проникнуть, в зарешеченное окно, разве что, ну-ну, я, конечно, худой, но еще не до такой степени, выломать дверь, ага, с моей-то комплекцией только двери выламывать… Дергаю дверь на себя, дверь черного отрывается, падает на крыльцо, – не, это не я, это дверь у них на соплях висела…

Пробираюсь в дом, который встречает меня темными коридорами и лабиринтами лестниц, вспоминаю какие-то игры, где нужно исследовать старый дом, комнату за комнатой, обычно там кого-нибудь держали взаперти в подвале…

…подвал, подвал…

Была не была…

Спускаюсь по неприметной лестнице, оглядываю еще более темные коридоры, это еще что с потолка капает, надеюсь, что не кровь, толкаю неприметную дверь, должна открыться, да ничего она мне не должна, сейчас пойду по всему дому искать ключ, а чтобы найти ключ, нужно открыть все двери, кучу кодовых замков, а первая часть кода на полотке в гостиной, а вторая часть кода на дне корзины с грязным бельем…

…дверь поддается, сам пугаюсь, когда оказываюсь в кафельной комнате, а кровищи-то, кровищи, – понимаю, что лета уже нет, и зимы тоже нет, подбираю залитые кровью туфли на каблуке высотой в один световой год, наступаю на что-то стреляющее, покрытое инеем, переломленное пополам, – все, что осталось от зимы…

Весна поворачивается ко мне, стоит в залитом кровью фартуке, что она делала, почему я вижу кусочки зимы и лета, рассеченные, сшитые меж собой, пятое января, пришитое к семнадцатому августа, половину февраля, переплетенную с половиной июля…

Пол вертится под ногами, весна подхватывает меня, ёкает сердце, ну и меня сейчас тоже туда же, – весна как будто читает мои мысли, да не беспокойтесь вы, ничего я вам не сделаю…

– …ну как… нравится?

Вздрагиваю от её чуть хрипловатого голоса, да точно ли это весна, у весны голос должен быть совсем не такой, звонкий, звенящий, а не простуженный, хотя кому еще быть простуженному, как не весне…

– Это… это…

– …это немножко от лета, немножко от зимы…

– …и вы думали, что если вот так сшить две противоположности, получится что-то в кои-то веки нормальное, в чем можно жить?

Весна смотрит на меня водянистыми глазами:

– Ну, надо же было хотя бы попытаться…

То непонятное, неведомое на столе конвульсивно дергается, подскакивает, впивается весне в глотку, – не успеваю ничего сообразить, визг скальпеля, выпущенные когти, разрозненные останки шмякаются на пол, оставляя кровавые потоки, уже не разберешь, где лето, где весна, где что…

– …так вы не помните, где этот дом?

– М-м-м… боюсь, что нет.

– Что, уходили из этого дома, и не запомнили, как идете?

– Видите ли… я шел по следам на снегу, а сейчас все растаяло…

– Вот оно что… – следователь настороженно смотрит на меня, – а скажите-ка… какие обои были в комнатах?

– Да мне не до обоев было, вы же понимаете…

– Ну хорошо, сколько этажей?

– Мне показалось, что штук пять, но знаете, могло быть и три, мало ли чего покажется…

– …а когда вы вошли через черный ход, что было справа?

– М-м-м… вроде бы кухня. Точно, кухня.

– А налево лестница на второй этаж?

– Точно. А за ней что-то вроде комнатки для прислуги…

– Так, с вами все ясно, – кивает следователь.

– Что… ясно?

– Зачем же так нагло врать… не было никакой весны…

– Но как же…

– …это были вы.

– Ну, если вы считаете, что я смогу зарубить зиму…

– …уж не знаю, как это у вас получилось, а ведь смогли же…

Хотите сказать… это было у меня в доме?

– Именно так.

– Ну и где же в таком случае этот чудовищный гибрид зимы и лета?

– Вы увидите его в зеркале.

– Простите?

– Вы увидите его в зеркале. Взгляните-ка на себя…

Гляжу на себя, на чуть различимые швы на лице, там где июль склеивал с декабрем, а чувство, что весь мир для меня открыт, пришивал к серьезности…

Спрашиваю в лоб:

– И кого вы будете арестовывать?

– М-м-м… получается, что некого… но что вы такое? Хотите сказать, что вы и есть тот мир, о котором мы все мечтали?

– Не знаю… наверное… нет… но я хотя бы попытался…

Но где же ты, лето, тебя ищу,

Ловлю твой голос в тумане,

Но холод зимы разбивает надежду мою,

Но где же ты, лето, я не прощу

Тебя, если снова обманешь,

И не для меня на рассвете июли поют.