Текст книги "«Продается дом б/у без в/п с в/о и ч/ю»"

БЕГУЩИЙ ЗА ВРЕМЕНЕМ

– …сейчас… сейчас я все объясню, – он опережает меня, когда я уже готов спросить, да какого черта вы вообще делаете в моем доме.

– Сейчас… сейчас… понимаете… время… время…

Киваю:

– Да, время недетское, третий час ночи…

– Да нет, вы не понимаете… не понимаете…

– …ну как тут не понять, у меня часы правильно идут.

– Да нет, не часы… понимаете… Вот у вас соседи были через улицу…

– …но вы не от них.

– Не от них, верно. Но… вот вы заметили, что ваши соседи были, вы недавно с ними беседовали о чем-нибудь там… а теперь от них от самих могильные холмики остались, а дома руины, поросшие мхом и деревьями?

– Что поделаешь, время…

– …вот именно, время! Почему для них время идет стремительно, а для вас нет?

– Ну, вы и вопросы задаете… это жизнь, как иначе-то…

– Вот-вот, вы никогда не задумывались… что времени на всех не хватает, что время вольной птицей мечется из города в город, из дома в дом, то пробегает стремительно, то задерживается на века, то появляется на доли секунды…

– Ничего не понял, но очень интересно… а что вы в моем доме-то делаете?

– Я пришел за временем…

– За вре… а да, оно у меня сейчас…

– Да, у вас, поэтому я здесь… да будет вам, не отвлекайте меня…

Так опешиваю, что даже не напоминаю, что это мой дом, и нечего тут рассиживаться за столом, и это мой пергамент, и перо и чернильница тоже мои, нечего тут интегралы свои писать…

– Я должен доделать это… скорее… вы же понимаете, что это?

Да я в математике дальше дважды два равно не помню чему вообще ничего не смыслю, а вы мне тут интегралы какие-то…

– Вы понимаете, что это поможет остановить время?

– Помилуйте, его у нас и так не хватает, а вы последнее остановить хотите…

– …да нет же, нет… простите… не так выразился… не остановить, а удержать… А может быть, даже скопировать время, чтобы у нас было два времени, три времени, много, много времен… у каждого свое личное время, представляете? Где-нибудь в клетке на окне или на цепи…

– А…

– …но чтобы обуздать время, мне нужно время… вот я и пришел за временем… сюда…

– Может, вам… чаю?

– С-спасибо… не откажусь…

Прихлебывает чай, затравлено смотрит на меня:

– Вы понимаете… оно же куда угодно может уйти, время… а если уйдет в океан? А если на дно океана? А если поднимется в небо? А если вообще ускачет куда-нибудь на луну?

– Думаю… для этого вам нужно было бы завести фрегат… батискаф… дирижабль…

– Это было бы просто отлично, если бы у меня были средства…

– …и сколько же вам нужно?

Он называет сумму.

Присвистываю.

– Гхм… боюсь, смогу дать вам не больше половины…

– Да что вы, да как можно, как я могу обирать кого-то, чесслово…

– …никого вы не обираете, это я решаю, кому свои деньги отдавать… вот, держите… и не вздумайте мне тут стесняться, некогда, некогда, времени нет… пока еще нет…

– …и вы… и вы ему поверили?

Смотрю на следователя, только сейчас понимаю, каким я был идиотом…

– …уже десятый случай, – следователь помечает что-то в блокноте, – хитер, гад…

1-2-3

1

Дождитесь ночи.

Запрягите в карету тринадцать лошадей.

Выведите принцессу.

Набросьте на неё уздечку.

Когда принцесса превратится в лошадь, выпрягите из кареты одну из лошадей, третью в правом ряду, начиная от кареты.

Запрягите на место лошади принцессу.

Вложите в гриву лошади золотой гребень.

Когда лошадь превратится в девушку, отведите её в карету, положите на подушки, укройте одеялом.

Поезжайте через лес.

Когда разбойники остановят карету, позвольте им открыть дверцу и забрать девушку.

Гоните лошадей к замку.

Когда врата замка закроются, снимите уздечку с третьей лошади.

Отведите принцессу в покои.

2

Дождитесь ночи.

Подойдите к калитке у черного хода.

Когда выйдет принцесса, набросьте на неё уздечку.

Когда принцесса превратится в лошадь, поведите её по дороге к городку.

Когда минуете мост, не торопитесь: доведите лошадь до калитки своего дома, закройте калитку, только тогда снимите уздечку.

Когда лошадь превратится в принцессу, заведите её в дом.

Закройте дверь, повесьте на дверь оберег.

Когда принцесса войдет в пентаграмму, пронзите её клинком.

Отступите, когда пентаграмма раскроется, поглощая принцессу в бездну.

3

Наденьте серебряный перстень.

Когда превратитесь в принцессу, выходите за калитку у черного хода.

…когда пентаграмма разверзнется под вами, снимите перстень, покажите свою истинную сущность, сущность Пожирателя Бездн.

ДЕВУШКА С ЖЕМЧУЖНЫМИ ПЕРСИКАМИ

– …понимаете… – девушка с жемчужными персиками комкает платок, – мне кажется, что за мной кто-то следит…

– …ну как вы хотели, вы же картина, за вами все время кто-то следит, ну не все время, но посматривают, а уж если вы в музее на видном месте висите, так и вовсе…

– Да, да, я все понимаю… но в последнее время мне кажется, что на меня никто не смотрит, понимаете, никто!

– Ну что вы хотели, сударыня, так тоже бывает, вы ведь не Мона Лиза, чтобы туристы толпами выстраивались… а пусть даже и Мона, и Лиза, а все равно всякое бывает, музей там, на ремонте, или еще что…

– Но вы понимаете, это длится уже второй год!

– Музеи и по пять лет реставрируют, а бывает, картины в хранилище уносят. Да не переживайте вы так, хорошая картина найдет своего зрителя.

– Понимаете, мне кажется… – девушка с жемчужными персиками краснеет, – что тут что-то не так, что это не только у меня… А к вам больше картины не приходили?

– Да никто не жаловался…

– А вот вы с картинами общаетесь… а можете поспрашивать у них, может, еще кто вот так чувствует, что смотрели-смотрели, а тут перестали?

– …поговорил я с картинами…

– И…?

– Знаете, и правда, все картины по всему миру… они перестали чувствовать, что на них смотрят.

– Вот я и говорю, что-то случилось… что-то… Это же плохо, да? – спрашивает девушка с жемчужными персиками.

– Ну как, это не хорошо и не плохо, это просто… стоп, что я говорю вообще, это плохо, это очень плохо, кто же теперь будет о вас заботиться…

– …а что, о нас надо заботиться?

– Ну, еще бы, если вас не реставрировать, вы рассыплетесь в прах.

– Да вы что? – ахает девушка с жемчужными персиками.

– Именно так.

– Что же… что же нам…

– Так волнуется, что даже не может договорить – делать.

– Боюсь, остался только один вариант.

– И какой же?

– Думаю, будет сложно…

– …ну что мне, наизнанку вывернуться, что ли?

– Вот именно, вывернуться наизнанку, стать реальным миром, а то, что было реальностью, станет картиной. Тогда вы сохраните себя… только не забывайте приводить в порядок картину с миром, который был настоящим…

– …что… что вы наделали?

– А что такое? – не понимает девушка с жемчужными персиками.

– А то… вы бы хоть решили между собой, какая картина наизнанку вывернется…

– А что?

– А то… почему вы вывернулись все, все?

– А что… нельзя?

– Ну… я даже не представляю, что из этого получится.

– Ну, вроде ничего страшного не случилось.

– Да… вроде не случилось.

– Жуть такая… – девушка с жемчужными персиками смотрит на картину, которая раньше была не картиной, – пустой зал… заброшенный… это же какой-то музей был…

– …знаете… мне кажется, за мной кто-то следит…

Девушка с жемчужными персиками оборачивается, смотрит на то, что теперь стало картиной.

– Смотрите!

– Что такое?

– Вы… ничего не заметили?

– Нет…

– Кто-то промелькнул там… за колонной.

– Может, ветер…

– Да нет, нет, там кто-то был!

– Честное слово, вам показалось.

– Да нет же, не показалось!

– Ну, хорошо, хорошо, если вы так хотите, не показалось.

– Да ну вас, вы мне не верите… а там кто-то был…

– …а ведь вы были правы…

– Да?

– Да… другие карти… о-о-о, то есть, простите, другие миры тоже уверяют, что видели кого-то… кто-то наблюдал за ними…

– Значит, кто-то остался…

– Меня больше другое волнует…

– А что такое?

– Вы вот не знаете, а недавно пропали два мира… Мир охотников на перевале и мир вечера в сосновом лесу…

– Вот как? А что с ними… а, это потому, что мы пространство вывернули?

– Да нет… мне кажется, это как-то связано с этим… который следит за нами?

– …а в мире Десятого Вала они там острова какие-то новые открыли, а в мире Синего Треугольника он там с какими-то другими фигурами встретился, там целый мир…

Девушка с Жемчужными Персиками не выдерживает:

– Вы все врете, врете!

– Что такое?

– Да врете вы все, нет никаких треугольников с валами!

– Ну почему нет, когда…

– …потому что их нет, нет, их никого не осталось! Никого-никого!

– Откуда вы…

– …я знаю, знаю! Я же по голосу вашему слышу… вы лжете…

– Да… к сожалению… остались только вы…

– Но почему? Почему? Это он, да? Тот, кто за нами следит? Это он убивает картины?

– Да… боюсь, что так…

– Вы можете что-нибудь с этим сделать?

– Я, конечно, попробую… но даже не знаю, получится ли у меня…

– А вы сами… простите… кто?

– Я… да никто.

– Нет, правда?

– Правда, никто… я… я просто. Но… но я постараюсь разобраться… обязательно…

…расстаюсь с Девушкой с Жемчужными Персиками, открываю глаза, чувствую, что успел крепко закоченеть. Оглядываю пустую комнату, стены которой уже начинают покрываться инеем, перевожу взгляд на последнюю картину, в который раз говорю себе, что я согреюсь на секунду, на две, не больше – не выдерживаю, подношу спичку…

ВСТРЕЧИ ОКЕАНА

…когда луна опускается все ниже, океан покидает самого себя и приходит в города – поднимается огромными волнами по холмам и возвышенностям, разливается по пустым площадям и улицам, поднимается по лестницам, плещется под балконами. Океан соскучился по городу, а город по океану, им есть о чем поговорить.

Когда океан доходит до середины земли, он встречается с другим океаном, они обрушиваются друг на друга исполинскими волнами, радуются долгожданной встрече. Им тоже есть что рассказать друг другу впервые за год.

Когда луна опускается совсем низко, океан поднимается к луне, выше, выше, обнимает луну волнами, сплетается с той частью себя, которая жила на луне, две ипостаси океана встречаются, им тоже есть о чем поговорить.

Мы жили в те долгие промежутки времени, когда океан возвращался к себе самому и еще не покидал себя, чтобы снова устремиться к городу – мы поднимались из праха, выпускали ростки к солнцу, делали первые шаги, брали в руки камень и палку, строили хижины, возводили крепости, открывали золотое сечение и идеальный изгиб, который нужно придать каменным сводам, чтобы построить храм, создавали город, чтобы погибнуть в его руинах, когда вернется океан.

Мы сделали узкий мостик через время океана, между одним нашим сезоном и следующим сезоном – чтобы нам тоже можно было поговорить со следующей частью нас самих, а нам было о чем поговорить…

ПОД РУКОЙ ВЕТРА

…ветер несется по бесконечной пустыне, овевает мраморные скалы, чутко прислушивается к изгибам мрамора, ловит каждый почти неощутимый штрих, взмах, вздох. Ветер овевает скалы, точит мрамор, песчинку за песчинкой, год за годом, век за веком, тысячелетие за тысячелетием – и вот уже проклевывается изгиб груди, тонкая рука, еще не отточенные до остроты черты лица, мраморные глаза, пряди волос. Стройные девушки срываются с места, бегут по пустыне, кружатся в хороводе с мускулистыми юношами, древний старец, опираясь на посох, шагает по пустоши, мраморный конь пасется на плато, его пытается оседлать мраморная девочка, мальчик подсаживает её, смеется, мраморная птица расправляет крылья навстречу ветру, её сотворившему.

На краю пустыни стоит скала, в которой заточено изваяние императора, когда он выйдет из камня, то отправит свой народ в дальние края порабощать другие земли. Император зовет ветер, сулит ему несметные сокровища, которые заберут в покоренных землях – но ветер тщательно обходит стороной мраморную скалу. Иногда ветер хочет обрушиться на скалу и крупинка за крупинкой стереть её в порошок век за веком – но всякий раз не решается…

КАРТИНЫ, ВЫХОДЯЩИЕ ИЗ БЕРЕГОВ

…ближе к весне в город приходит река – выходит из берегов, поднимается высоко-высоко, гуляет по бульвару, пробирается в музей, ходит по залам, плещется о стены. Картины в музее карабкаются выше, еще выше, лезут друг на друга, наконец, забираются на потолок. Река извиняется, потревожила вас, столько беспокойства вам наделала – картины понимающе кивают, да ничего, ничего, бывает.

Ближе к лету река отступает в свое русло, картины провожают её с почестями, даже сожалеют, что уходит река, – а кто их знает, может, и правда сожалеют.

А вот когда в свои права начинает потихоньку вступать осень, тут уже картины выходят из берегов, устремляются во все стороны, растекаются прочь из музея по бульварам и скверам, по улицам и проспектам, до самой реки – девушка с жемчужной сережкой гуляет по переулкам, охотники возвращаются в городок по первому снегу, рыцарь ведет своего коня по бульвару, за ним неотступно следуют дьявол и смерть, заяц затаился в кустах, жареные осетры с натюрмортов ныряют в волны реки, фрегаты и каравеллы заполняют русло, извиняются за беспокойство. Река понимающе кивает, что вы, что вы, ничего страшного, мне даже очень приятно.

Когда похолодает, картины снова вернутся в музей, – а там и до весны недалеко, и снова разольется река, заполнит бульвары и проспекты, доберется до музейных залов…

ГОРОД НЕ ДЛЯ НАС

…в тот же день из города убрали все автомобили, вернее, не убрали – они просто исчезли, провалились в каких-то неведомых измерениях. Тогда же на шоссе – на бывших шоссе – появились раскидистые деревья, настоящие лесные заросли. Город изогнули в четвертом измерении во все стороны, соединяя районы и кварталы, на каждой остановке появилась круглая тумба, на которой вращалось изображение города, и можно было выбрать любую точку, и моментально перенестись в другой конец города.

Многоэтажные дома тоже все куда-то исчезли, на их месте появились уютные домики в два-три этажа, – мы считали домики, считали самих себя, понимали, что на всех не хватит, а как же тогда мы, а куда, а когда…

Подходили к домам, где каждого из нас встречал кто-то никто, спрашивал, а кто вы, а из какой квартиры, из тридцать пятой, вот, вам на тридцать пятый уровень – менялись уровни, вот, пожалуйста, ваш, тридцать пятый, входите, это ваш дом. Ой, нет, извините, не получится… что-то не так… ах да, простите, не получается. Что-то не так… ну да, не так, похоже, что вы… вы тоже четырехмерный. Если бы вы трехмерный были, мы бы вас сейчас отправили в дом, а с четырехмерным что делать… Да не волнуйтесь, это не вы один такой, это все, все такие. Извините, мы не знали, что вы такие, мы хотели вам как лучше город сделать, а получилось вот так…

Мы остались наедине с городом, который был для нас и в то же время не для нас, мы не могли уйти, потому что были частью этого города, были самим городом, да и были ли мы вообще…

Советы тем, кто хочет завести себе скрипку

…всем, кто думает завести себе скрипку, я сразу же говорю – даже не вздумайте этого делать. Я имел несчастье обзавестись скрипкой – подобрал её на улице промозглой осенней ночью, когда одинокая скрипка сидела на ветке, – и до сих пор не могу простить себе этого поступка. Вроде бы прошло три года, а я все еще не могу привыкнуть, что скрипка добросовестно приносит мне пойманные мелодии и подкладывает их в домашние тапочки или на подушку. Честно признаюсь, я иногда устаю лечить крылышки покусанным мелодиям, рассаживать их по клеткам, тем более, что и там скрипка не оставляет их в покое, хочет играть мелодии снова и снова. Труднее всего было, когда скрипка откуда-то притащила в зубах человека – зачем скрипкам нужны люди, до сих пор не известно, какая тут может быть связь, а сам человек, конечно, ничего объяснить не мог, они вообще ничего не объясняют, молчат и смотрят круглыми глазницами на костяных лицах. Человека я тоже на всякий случай посадил в клетку, скрипка иногда забирается к нему на колени, пытается примоститься между плечом и подбородком, не может…

НЕИСТОРИЯ НЕЛЮБВИ

– …как вы познакомились? – не унимается история любви, – как вы встретились первый раз?

– Ну… – говорит Хельга, – я не помню…

– Да как не помните? Как такое можно не помнить? – возмущается история любви.

– Ну, я потом обязательно вспомню, обещаю, – Хельга делает вид, что выбирает книгу, почему-то наскоро берет учебник высшей математики, уходит в гостиную.

– Ты всегда обещаешь вспомнить, и не вспомина-а-аешь! – сердится история любви.

История любви такая, она своего добьется, вот такая настойчивая попалась история любви, её не звали, а она сама пришла, проникла в убежище, сама не знает, как, ходит по комнатам, ко всем пристает, к Хельге, к Юстину, даром что Хельга с Юстином друг с другом и не видятся, так, перекинутся парой слов – а история любви пристает, не отступает, хочет быть…

– Как вы познакомились? – спрашивает история любви у Юстина, – как вы познакомились?

– Ну… – Юстин смущается, – это давно было…

– Как давно? Год? Два? Десять?

– Ну… может, десять лет назад…

– А как?

– Ну… вроде как в Женеве…

История любви не унимается, обегает все комнаты убежища, бежит к Хельге:

– Хельга, Хельга, а Женева, это где?

Хельга отмахивается:

– В Швейцарии.

– А Швейцария где? В какой комнате?

– А, не в комнате…

– А где?

– А там, – Хельга отмахивается, показывает куда-то за стену.

История любви удивляется:

– А там же… нет ничего.

Хельга кивает:

– Да, да, нету.

– А… а как?

– А никак.

Хельга демонстративно зевает, уходит спать.

– …а вы когда поняли, что любите друг друга? – спрашивает история любви.

– Да… сразу же, – кивает Юстин.

– Нет, а правда?

– Да правда сразу же.

– Неправда, неправда! – вспыхивает история любви – вы еще даже не полюбили друг друга!

История любви не унимается, история любви жадно ловит моменты, когда Хельга и Юстин пересекаются в убежище, каждое слово, каждую вскользь брошенную фразу про добрый день и добрый вечер.

– А Женева где? – спрашивает история любви.

– Да нигде, – отмахивается Хельга.

– Нет, правда, а где?

– Да нигде, нигде…

История любви перебирает записи, обрывки газет…

– Хельга, а что это приказ об атаке…

Хельга срывается с места, швыряет книгу, которую держала вверх ногами:

– Да это он все виноват! Он! он!

– …это она все виновата! Она! Она! – Юстин срывается на крик, комкает газету, – это все Хельга, Хельга, хороша гусыня безголовая!

– Вы поссорились? – спрашивает история любви, – поссорились, да?

– Ну… нет… то есть… да…

История любви радуется, вот здорово, теперь они поссорились, так надо, чтобы влюбленные ссорились, а потом обязательно помирятся, и все будет хорошо.

– …нет, ну, правда, как вы познакомились?

Юстин и Хельга притихают, уже нет сил рвать и метать, Хельга говорит:

– Ну… я на склад пошла, не могла там банку с консервами сверху достать… А тут Юстин зашел, и мне помог… разговорились, оказалось, в одном убежище живем…

История любви радуется, наконец-то она стала получаться.

– …спать пора, – повторяет Хельга.

– Ну, еще чуточку, – просит история любви, – ну Хельга, ну скажи, а почему у других историй любви вот так вот все, а у вас не так?

История любви показывает страницы какого-то журнала, где он и она на фоне заката над морем.

Хельга и Юстин переглядываются, не знают, что сказать.

– А… ну… ну, истории любви, они же разные бывают…

– А так? – история любви показывает двоих на траве в поле.

– Ну… у нас своя история любви, правда же?

– Правда, правда! – история любви радуется, ну теперь-то все получится.

– …а что значит, остаток кислорода?

– Да так, ничего, – отмахивается Хельга, – давай дальше тебя писать, как мы помирились и Юстин меня на свидание пригласил, мы вот фонарик красивый зажжем, банку с клубникой откроем, шампанское…

– …а когда у вас свадьба будет? – спрашивает история любви.

– Да хоть сейчас, – говорит Юстин. То есть, уже не говорит, нечем говорить, остался только истлевший остов.

– И правда, сейчас, – говорит Хельга, вернее, уже не говорит, скелеты не говорят.

История любви радуется, наконец-то у неё все получилось, все-все-все…

ОХОТА КВАРТИРЫ

– …я не виновата… Я ни в чем не виновата, понимаете?

Оглядываюсь, никого не вижу вокруг себя, на всякий случай ускоряю шаг, чтобы не подслушивать дальше чужой разговор.

– …да я не виновата, понимаете вы?

Чувствую, что обращаются ко мне, как такое может быть, мы даже не знакомы, или сейчас это не имеет значения, можно проболтать с кем-то много лет, и только потом так и быть поинтересоваться, а как вас вообще зовут.

– Я не виновата… это не я их убивала…

Терпеливо оглядываю комнату, почему-то там, где по-хорошему должен стоять диван, лежат огромные подушки, это что, мода такая пошла, подушки вместо дивана… неважно. Но где она, черт возьми, та, что говорила со мной…

– Я никого не убивала!

– Не убивали, не убивали, – поддакиваю просто чтобы её успокоить.

– Вы мне верите?

– Верю, верю.

– Так заходите! Заходите же, не бойтесь! Вот здесь у меня прихожая… видите, какая огромная?

Киваю:

– Жить можно в такой прихожей.

– Вот это входная дверь, выход…

Смущаюсь:

– Это намек, что мне уходить пора?

– Нет, что вы, что вы… Просто ко мне как попадают, начинают паниковать, а-а-а, где вы-ы-ыход, а-а-а, я не вы-ы-ыберусь…

– Да вы что?

– Да-да, даже стены ломали. Ну вот, я вам выход показала, если что. Правда, когда вы отвернетесь, его уже не будет.

– Значит, надо все время на него смотреть?

– Только это не поможет, там за дверью через минуту что-нибудь другое окажется…

– Вот так значит, да?

– Ну, вы извините, это от меня не зависит… во сне всегда вот так…

– Во сне?

– Ну, конечно, а вы где думали?

– Хлопаю себя по лбу, понимаю все. Смотрю на стену, на которой то ли есть, то ли нет двери, за которой то ли есть, то ли нет комнаты.

– Так что я никого не убивала…

Не выдерживаю:

– А вы… вы вообще кто?

– Да я же квартира, квартира!

– Вы…

– …квартира!

– А-а-а-а… очень приятно.

– Правда? Я вам нравлюсь?

Хочу сказать, что не в моем вкусе, не говорю, вместо этого:

– Очень. Вы очень…

(…красивая? нет, не то…)

– …уютная.

– Ой, спасибо вам большое… так я никого не убивала, точно вам говорю… а то про меня уже разнесли по всему миру, а-а-а, квартира, в которой погибают люди…

Воспоминания наваливаются сами собой, спохватываюсь, зачем меня вообще сюда занесло…

– Но вы же не отрицаете, что у вас пропали уже пять человек? И все по одному и тому же сценарию, заметьте… Во сне начиналось что-то страшное, люди бежали от страшного в дом, стучались во все двери, открыта была только ваша дверь – и вот человек, избежавший смертельной опасности, с наслаждением оглядывает ваши стены, говорит себе – я буду здесь жить, наконец-то у меня свой дом, закрывает дверь… а потом пропадает бесследно. Что вы с ними делали?

– Совершенно ничего.

– Вы могли их отравить…

– Ну, сами-то посмотрите, где у меня какая отрава?

– Исчезла. Это же сон.

– Ну, тогда уж обвините меня, что я кого-нибудь на гильотине порубила или атомной бомбой взорвала, а что её нет нигде, так это же сон…

– Не удивлюсь, все может быть… оглядываюсь, – разрешите посмотреть вас?

– Пожалуйста, пожалуйста, вот, как я уже говорила, тут прихожая, вот в ней шкаф, вот тут одежду складывают, вот тут в ящике три пары брюк… а вы смотрите, смотрите, это во сне очень важно, что три пары брюк, именно три, а вот тут кухня у меня…

– …как в рекламе.

– Ну а как вы хотели, вы в рекламе какой-то кухню увидели, вот она вам и приснилась. А вот здесь спальня, а из окна можно увидеть сад, а в нем редких животных, только надо на цыпочки встать… вот так… видите жирафа? А на ночь на окна надо обереги вешать, а то страшное придет…

Меня осеняет:

– Так может это страшное людей забирает?

– Нет-нет, что вы, страшное, оно снаружи, там, на улице, а тут что-то внутри случилось… но это не я, не я!

Распахиваю неприметную дверь за кроватью, оторопело смотрю на бесконечно длинный коридор, почему-то полный пластиковых окон, которые хлопают, то открываясь, то закрываясь – квартира отмахивается, успокаивает меня, бормочет что-то вроде – не обращайте внимания, это с ними бывает…

– …стойте… куда вы?

– Дальше посмотреть.

– А дальше уже не я…

– Как не вы, тут вы, за стеной вы, а за дверью не вы?

– Так это же сон…

Иду за хлопающими окнами, выглядываю на темную лестницу, которая появилась из ниоткуда, почему она залита кровью, почему весь кафельный коридор внизу залит кровью, что за чертовщина здесь вообще происходит, они (кто они? Черт их пойми, кто они во сне!) оборачиваются, видят меня, бросаются ко мне, черт, черт, бежать, бежать, выскакивать из этого лабиринта…

– Это не я… – бормочет комната, – это уже не я…

Мне некогда слушать её бормотание, хватаю ножницы, вырезаю кусок реальности, да какой к черту реальности, как будто здесь может быть реальность – сон кровоточит, обагряя все вокруг, прижигаю факелом обнаженные раны сна, просыпаюсь…

– …ну что?

Он даже не оборачивается, даже не смотрит на меня – вот что мне нравится в моем шефе, даже не обернется, даже не посмотрит на меня, да и то правда, эка невидаль, я, не стою я того, чтобы на меня оборачиваться…

Выдыхаю:

– Успешно. Квартира… не виновата.

– Да?

– Точно не виновата. Это не она… Это…

– Что это?

– Внутри той квартиры было что-то… лестница какая-то, подземелье, залитое кровью, куски мяса на крючьях…

– И…?

– Вот… – показываю вырезанный кусок сна, – я… удалил его.

– Вы что…?

– …удалил его, удалил, как раковую опухоль, понимаете? Вот…

– Ты идиот.

– Простите?

– Идиот… крючья он увидел, коридор, залитый кровью… перепугался… Ты хоть понимаешь, что этот коридор ничего не значит?

– Ничего не…

– …квартира нарочно создает внутри себя вот эти куски жуткой реальности… даже не создает, она заглатывает куски реальности, которые выглядят устрашающе… и когда сонострелы приходят уничтожить сон-убийцу, они ловят жуткие коридоры, окровавленные комнаты, темные лестницы… а настоящая квартира-убийца остается нетронутой…

– Что же, я вернусь туда, и…

– …не вернешься.

Ёкает сердце, ага, увольняет…

– Но…

– …не вернешься.

– Но я…

– …а где ты видел, чтобы мертвые в сны возвращались?

– Мертвые?

– Ну а ты какой же? Сам не заметил, как тебя квартира прикончила… нет, надо завязывать с этим, еще не хватало человека потерять…

– …а я все равно туда вернусь.

– Ты…?

– …все равно вернусь. Кто сказал вообще, что мертвым нельзя возвращаться в сны?

– Ну… я даже не могу просить тебя попробовать это…

…устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза, – и вот уже бегу куда-то по заснеженной улице, даже не обулся, а тапки мои где, ищу их среди кучи тапок, нахожу – не мои, но во сне считается, что мои, некогда надевать, надо бежать, бегом, от чего-то страшного, скорее в дом, в дом, вот он в двух шагах, дверь в подъезд не закрывается, чер-р-рт, дергаю двери квартир, вламываюсь в последнюю на пятом этаже, а ничего здесь, уютно, тут я и буду жить, тут страшное до меня не доберется, – квартира приветствует меня, хлопочет, вот у меня прихожая, вот шкаф для одежды, тут сложены три пары брюк, три пары, это очень важно…

ПОЧЕМУ ПАДАЮТ ПТИЦЫ?

– …почему умирают птицы?

Он спрашивает это вот так, в лоб, ни здрассьте, ни до свидания. Мне не по себе, в конце концов, так это не делается – ну хотя бы подходят на улице, извините, можно вас спросить, и все такое, а не так – врываться в мысли, спрашивать в лоб:

– Почему умирают птицы?

Вы где, вы кто, вы откуда, вы как со мной мысленно разговариваете, что ли – в голове вертятся мириады вопросов, вместо этого спрашиваю, как ни в чем не бывало:

– Какие… птицы?

– Ну, какие, птицы и птицы… – говорит так, что ну что тут непонятного, птицы и птицы, что значит, бывают какие-то разные птицы, птицы, они у него все одинаковые, все как на подбор.

– Почему умирают птицы?

Понимаю, что не отстанет, спрашиваю:

– А что вы с ними… делаете?

– Да я все для них делаю! Вы посмотрите, какое небо, вы посмотрите, сколько сил я потратил, чтобы создать это небо! А облака!

Смотрю на бездонное небо, чуть подернутое облаками, киваю, и правда, надо немало потрудиться, чтобы сотворить такое небо, хотя что я вообще знаю о том, как создают небо, я и не знал, что его можно создать…

– А вот на это небо посмотрите… на закатное…

– Потрясающе… можно я снимочек сделаю?

– Да, пожалуйста, пожалуйста, мне не жалко, я же так старался… А вот посмотрите, рассветное небо… у меня их тысячи вариантов, и ни один не нравится птицам!

– Ну, это вообще немыслимо…

– А хотите взглянуть на ночное небо?

– Да, с удовольствием…

– Вот, посмотрите… какие звезды… какие галактики… облака… луна…

– С ума сойти можно… это же Орион? А это Большая Медведица?

– Совершенно верно.

– А птицы…

– …им не нравится, понимаете, не нравится!

– Они что… улетают?

– Да некуда тут улететь, у меня больше ничего нет…

– Только небо?

– Небо… на любой вкус небо, и зимнее, и осеннее, и летнее, и весеннее, и знойное, и прохладное, и рассветное, и полуденное, оно меняется, и остается неизменным… а они…

Киваю:

– Они…

– …они погибают, понимаете?

– Погибают.

– Но почему, почему? Что я сделал не так, чем им не понравилось небо?

– Что вы, чудесное небо…

– …но им не нравится… они погибают… Сначала летают, потом падают, обессиленные, бесконечно летят в бездну…

Что-то подсказывает мне, что даже если я скажу ему правду, он не поймет, не сможет её принять. В его мире нет ничего кроме неба и птиц…

– Так вам нравится небо?

– Да… очень.

– Отлично… тогда вы будете птицей.

Уже готовлюсь ответить – нет, тут же понимаю, что это не вопрос. Еще хочу что-то возразить – поздно, поздно, расправляю крылья, взмываю в бездонную лазурь, выше, выше, приветствую небо громким криком…

– Вы стали птицей, – говорит мне кто-то. Не тот, с кем я беседовал раньше, а кто-то другой.

– Я стал птицей, – говорю я себе. И почему-то добавляю —

– Я стану птицей, которая не погибнет…