Текст книги "«Продается дом б/у без в/п с в/о и ч/ю»"

НА ЭТОТ УРОВЕНЬ НЕ ХОДЯТ

…на этот уровень почти никто не заходит, а зря – впрочем, мне же и лучше, что никто не догадывается зайти на этот уровень, самый нижний, где все так просто, где какой-то человек собирает меня не то в сарае, не то в чулане, и я делаю что-то простое и бессмысленное, то ли подметаю пол, то ли мою посуду, а потом он говорит мне идти в чулан и сидеть там, а я не хочу, и тут мы ссоримся…

Так вот, на этот, первый уровень, никто не идет, все считают его… слишком примитивным, что ли, они просто не понимают, что на этом уровне можно одолеть противника… а как, я вам не скажу, вам так прямо все карты и выложи, ну-ну, не на того напали…

На последний уровень тоже наведываются не так часто, а зря, честно вам скажу, зря. Его почему-то считают сложным, слишком сложным, – какие-то виртуальные пространства, одно из которых реальное, какие-то программы, под маской одной из которых скрывается последний живой человек – но это не точно, здесь все не точно. На самом деле ничего сложного в этом уровне нет, потому что самого уровня как такового нет, только осколки и обрывки. В этом, пожалуй, и кроется сложность – осколки и обрывки, в которых и самому недолго рассыпаться на осколки. Но здесь можно…

…и опять же, не скажу, что я делаю на последнем уровне, вам так и скажи, потом растрезвоните моим противникам, а им только того и надо. Хотя нет, даже если они будут знать, что делать, вряд ли сюда сунутся, уж слишком на последнем уровне… нет, не страшно, не сложно, тут нет подходящего слова, тут просто надо наловчиться, привыкнуть, просто надо знать, что и как.

Вот чего не люблю, так это средние уровни, там слишком большая конкуренция, и надо сказать, мои противники на средних уровнях намного сильнее меня, как-то ухитряются разглядеть робота в ничем не примечательном человеке или наоборот, разглядеть человека за личиной неживого интеллекта…

– …я собственно… насчет последнего уровня…

– Это где виртуальные миры и…

– …да. Вы часто там бываете…

– Что же, это не запрещено.

– Да нет, я не про то… вы никогда не обращали внимание на дату?

– Дату написания?

– Ну да…

– Да как-то не до этого было…

– А зря…

– А что там с датой?

– Семьдесят четвертый год.

– И… и что?

– Неужели не понимаете?

– Простите, нет.

– Ну вы даете… вы хоть знаете, в каком году автора не стало?

– Вздрагиваю, первый раз задумываюсь об авторе, раньше у меня и мыслей подобных не было – то есть, я знаю, что есть автор, а да, не есть, а был, но я никогда о нем не задумывался…

Осторожно спрашиваю:

– А в каком… году?

– В пятьдесят шестом, понимаете?

– Хочу сказать – понимаю, что тут непонятного, тут же одергиваю себя, что за черт…

– Но этого не может быть, хотите сказать, что… гхм… я вижу только одно объяснение, что кто-то дописал…

– …да кто мог дописать, если автор никому эту бредятину не показывал, потом вообще стер, понимаете вы?

– А как мы тогда…

– …существуем тогда как? Лучше не спрашивайте… честное слово, лучше не задумываться, а то мало ли…

– У меня есть только одно объяснение… история начала создавать и развивать саму себя… Скажите… когда вы были на последнем уровне… вы не замечали намеков на еще один уровень?

– Гхм… – задумываюсь, – а вот тут вы поставили меня в тупик… иногда мне кажется, что-то такое было, но что именно, трудно сказать… давайте сейчас попробуем зайти на этот уровень вместе…

Мне не по себе, мне еще не приходилось делать что-то с кем-то вместе – и в то же время я понимаю, что на кону стоит что-то более важное, чем наша вражда…

W

…W всю жизнь казался мне странным, до удивительного странным, с того самого момента, когда я впервые увидел его в колледже – настоящее его имя было Вирджиль, но он просил, чтобы все называли его W – так вот, чем больше я узнавал его, тем больше изумлялся его поведению. Мало того, что он имел дерзость выбирать предметы, которые по его мнению были нужны и отвергать те, которые он считал ненужными – так он еще и в выбранных им предметах изучал исключительно те моменты, которые были ему, как он говорил, необходимы. Стоит ли говорить, что долго в нашем колледже он не продержался несмотря на серьезные протекции своего дядюшки – как впрочем, и во многих других колледжах. Однако, это не помешало ему получить образование, вернее, то, что он считал образованием.

Его познания были необычайно разрозненными – например, он не на шутку увлекался астрофизикой и астрономией, но его интересовала только безымянная звезда в созвездии Южной Рыбы. Он также немало увлекался оптикой – но лишь той её частью, которая помогала ему собрать причудливые телескопы, способные увидеть бесконечно далекие звезды. Еще одной его страстью была механика – но лишь в том, что касалось создания летающих машин, способных подниматься в верхние слои атмосферы, чтобы оттуда смотреть на звезды.

Кроме того W (я привык называть его именно так) придумал для себя странное приспособление, чтобы ходить не на двух, а на шести ногах, и иметь пару дополнительных рук – он научился не только ходить на этом приспособлении, но и довольно ловко прыгать, подниматься по лестницам, даже перескакивать с крыши на крышу. Он так увлек нас своими ходулями, что мы даже создали тайный кружок, тренировались ходить на шестиногих опорах, устраивали нешуточные сражения.

Была и еще одна особенность W, о которой мы старались не думать и не упоминать – иногда в особо жарких спорах он переходил на какой-то странный язык, не похожий ни на один из языков нашего мира – казалось, что его речевой аппарат не выдерживал той речи, которую он пытался произносить, он давился словами, если это только были слова, словно иглами они вонзались в его горло. На свою беду я не запомнил ни одного слова, если это вообще можно было назвать словами. Но почему-то в те времена мне казалось, что это не бред сумасшедшего, а что-то большее.

Я пишу о своем знакомстве с W, надеясь, что никто никогда не найдет моих записей – если кто-то узнает о моей дружбе с W, это может обернуться проблемами не только для меня самого – что мне я сам, я уже стар, доживаю последние годы, – но и для моих детей и внуков, что будет гораздо хуже. Стоит ли говорить, что W не пускали не в один порядочный дом, да и двери менее порядочных домов были для него надежно закрыты. Я просто не могу не вспоминать о моем странном не сказать, чтобы друге, я не знаю, как его назвать, но он был больше, чем случайный знакомый…

…люди говорят, что его падение с самодельного неболета – не более чем несчастный случай, но мне кажется, все было намного проще – незадолго до трагедии W говорил, что срок вышел, он может вернуться, – и еще пожалеют те, кто…

ЛОРДБРИГ

…вдох.

…и сразу же – запоздалый страх, что здесь могло и не быть воздуха, и ничего могло не быть, – он мог рассыпаться в прах на мириады осколков или застыть куском льда, или сгореть дотла, или выдохнуть и не вдохнуть, или – мириады всяческих или…

И все-таки – вдох.

Лорд Бриг открывает глаза за секунду до того, как шум города вонзается в его сознание. Еще один плюс – он мог бы оказаться в пустыне, уже сотни лет не знающей человеческого лица. Так что повезло, так что обошлось, по крайней мере, первое время…

Он оглядывает город – за сотни лет бесконечно выросший в вышину, он так и думал, что город станет таким. Он оглядывает город – город-победитель, который уничтожил все темные народы, просто не могло быть иначе.

Лорд Бриг оглядывает город-властитель, замирает…

…что это?

Смех.

Мимо проходит исчадие ада, одно, второе, третье, те самые жуткие твари, которых Лорд Бриг со своей непобедимой дивизией истреблял на диких землях, стрелял без промаха, вонзал клинки в маслянисто-черную плоть…

Еще двое…

Еще…

Белая леди в объятиях черного исчадия ада, смеется, запрокинув голову…

Он не верит себе, он не понимает, как такое могло случиться, как эти исчадия ада, детища темных сил могли захватить столицу столиц, поработить город вечности, похитить сердца белых леди…

Лорд Бриг лихорадочно обшаривает себя в поисках оружия, быть не может, чтобы не было, неужели в этом проклятом городе ни у кого нет оружия, так не бывает, так просто не бывает… он смотрит на свою руку непривычно пустую без оружия, которое уже давно стало продолжением руки, почему его нет, почему нет, какого черта…

Лорд Бриг оглядывает город, столицу столиц, победу побед, величественный город торжества разума, – город как будто смеется, не хочет показать то, что нужно Лордбригу, подсовывает кофейни, кондитерские, маленькие кафе, выстрелы и зеркала, мага…

…стоп, что?

Так и есть, звуки выстрелов там, за ярко освещенной дверью, – Лордбриг вылавливает незнакомое слово «лазер», жестом показывает на непонятное, стреляющее светом…

Лордбриг показывает на светящиеся ружья, продавец называет пять чего-то там, непонятно чего, Лордбриг вытаскивает из карманов что там есть, протягивает – торговец ружьями берет что-то наподобие игральной карты, через секунду почему-то снова возвращает Лордбригу, неужели что-то не так – нет, тут же протягивает ружье, показывает на мелькающие на стене мишени…

Лордбриг поворачивается, буквально натыкается на черную тварь перед собой, спускает крючок, – нестерпимый жар пронзает грудь, нестерпимая боль разрывает тело…

– …да я ниче… ну я вообще ниче… я тут недавно… ну я такой стою, он такой подхдит, в лазер тычет… карту банковскую такой мне сует… ну я такой чек пробил, ружье ему… а он такой не по мишеням, а повернулся такой, и в зеркало… а оно такое отразило, и в него, я прям чуть в штаны не наложил со страху… не, чесслово, да вы по видеокамерам гляньтесь… да я прям офигел, жуть такая… да псих какой-то он вообще какой-то странный был, как обкуренный… только не обкуренный, не знаю я, что…

НЕИЗВЕСТНАЯ СТАТУЯ НЕИЗВЕСТНОЙ

…вы что, в третий раз сюда приходите?

…да нет, ничего, можно, можно, хоть третий, хоть десятый раз, хоть стомиллионный. Только обычно людям двух раз позарез хватает, а то и одного… хотя нет, с первого раза человек еще не успеет ничего понять, ничего не почувствует, что неизвестная скульптура неизвестной отхватила от его сознания что-то, какие-то неуловимые крохи. Едва-едва ощутит, что что-то не то, а что именно не то, не поймет, как будто проклюнулись какие-то мысли, которых раньше не было, вернее были, но прятались глубоко-глубоко под налетом повседневности, – а что на ужин купить, а на работе завал, а начальник идиотище, а… и много еще всяких «а», а тут все это куда-то девается, и проклевывается что-то, что было глубоко-глубоко в самой сердцевине…

Может, поэтому и приходят второй раз к неизвестной скульптуре неизвестной, чтобы снова почувствовать, как срезается с разума что-то наносное, мимолетное, и обнажается что-то подлинное, глубокое – ну а как вы хотели, скульптура наша, она в каждом видит что-то самое сокровенное, нужно только лишнее с вашей души отсечь – и вы тоже увидите. Только я вам сразу скажу, кто второй раз приходит, тому ой как непросто в этой жизни придется, ой как нелегко, поговаривают, недолго после этого люди живут. Ну тут сам не видел, врать не стану.

А вот в третий раз… ну, дело-то ваше, только кто в третий раз пришел, тот таким, как раньше, уже не будет, даже и не знаю, что будет с тем, кто третий раз пришел, вы первый такой… Ну, воля ваша, ступайте к статуе. Только не хочу вас огорчать, но её вчера ночью похитили, так что теперь найдут не раньше чем через десять лет, а где найдут, в какой стране, один черт знает… Ну извините, ничем не могу помочь. Удачи вам. И вам не хворать…

КАК ЦВЕТУТ ВОЙНЫ

…мимоходом поправляю чью-то линию жизни, которая оборвется в маленьком сельском домике, охваченном пожаром, – пусть она уедет в этот вечер в город, к подруге уедет, сто лет не виделись, – если можно поправить чью-то линию, то почему бы и нет. Оглядываю поросли-заросли-выросли, едва не наступаю на какое-то ничтожное событие, тут же отдергиваю ногу. Нет, что крохотное событьишко может все поросли поменять, это бред полный, не верьте, это я так, – ну человек гулять идти собрался, зачем я ему планы порушу в самом-то деле?

Собираю урожай в тяжелые корзины, – звучные песни, стихи, где каждая строчка без промаха бьет в сердце, полотна, завораживающие своей красотой, невероятные изобретения, я и не думал, что бывает такое… ну, и, конечно же – судьбы, судьбы, судьбы, удивительные, невероятные, порой – фантастические… корзина полна доверху, подвешиваю её на крюк на бесконечно длинной цепи, дергаю цепь – корзина поднимается высоко в вечернее небо, исчезает в звездах, возвращается, – пустая, только на дне завалялось стихотворение и скромный пейзаж маслом – пожимаю плечами, что не понравилось, прячу за пазуху, им не надо, мне пригодится.

Перебираю события, имена, фразы, натыкаюсь на шутку, даже не так, шуточку, шутеечку, один народ смеется над другим народом, но не беззлобно, а как-то нехорошо смеется, зубастая какая-то шутка получается. Выпалываю, вырываю с корнем, шутка не хочет вырываться, кусается, царапается, все-таки не зря шутка с зубами, чер-р-рт, больно. Перерубаю шутку лопатой, а вон еще одна, еще, еще, чер-р-рт, тут и лопат не напасешься…

– Что фигней-то маетесь?

Вздрагиваю, все еще не могу привыкнуть к голосу.

– Так шутки же…

Вот я и спрашиваю, чего шутки шутить вздумали?

– Так это не я шучу, это они… а я выпалываю…

Делать больше нечего, шутки выпалывать?

– Так вы хоть понимаете, во что одна такая шуточка, одна такая фразочка вырастет?

– Только не говорите, что в побоище…

Смотрю на росток фразочки, куда он потянется, перебираю колючие шипы, ого, да какое побоище, тут целая война, захлестнувшая полконтинента, а потом… даже не смотрю, что потом, вырываю росток, когда он еще просто росток.

Иду дальше по бесконечности, – время проседает под ногами, рассыпчатое, упругое, нагретое полуденным солнцем. Собираю причудливые изваяния, тончайшие дворцы, изящные мелодии, холсты, на которые можно смотреть только под определенным углом…

Снова натыкаюсь на росток, – другой бы даже и не заметил, что это росток, а у меня уже глаз наметанный, я уже все замечаю, клочок земли, на протяжении веков переходящий то к одной, то к другой стране, клочок земли, где бок о бок живут два народа – сколько же здесь придется выпалывать росточков, и все равно нет-нет да и проклюнется что-нибудь такое…

Делать нечего, возвращаюсь назад, время прогибается подо мной, упругое, рыхлое, – добираюсь до какого-то беспросветно темного средневековья, надеваю болотные сапоги, чтобы влезть в междоусобную войнушку, отвоевать маленькую землю и у тех, и у других, и у третьих, и у пятых, и у десятых, сделать королевство с короной, гербом и всем таким…

…перевожу дух, изрядно пришлось помучиться, и еще неизвестно, что из этого выйдет, может, только хуже сделаю…

Темнеет, – достаю из кармана дом, в который раз думаю, на черта мне одному два этажа, – устраиваюсь у камина, уже в полудреме вспоминаю, что надо бы добраться до кровати – не в этот раз, не в этот раз…

…а-а-а-а-а-а!

Подскакиваю, дом подскакивает вместе со мной, от страха прячется в мой карман, – понимаю, что случилось что-то жуткое, да тут и понимать не надо, вот оно, я так и думал, все мои происки довели до настоящего побоища. Сжимаю волю в кулак, воля кровоточит, понимаю, что выпалывать придется много и долго…

– …вы что делаете? Вы что делаете-то вообще, а?

Снова вздрагиваю от этого голоса, никак не могу привыкнуть…

– Как что, войну выпалываю…

…еле сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть – не видите, что ли…

– …да какого ж черта-то, а?

– А что такое, мне её заботливо взрыхлять, что ли?

– Да нет… вы на макушку-то посмотрите, на макушку! Да не на свою, болванище вы эдакое! На верхушку этой… посмотрите! На верхушку!

Смотрю на верхушку войны, вздрагиваю, – а я раньше и не видел, как цветут войны… И странно так, внутри все буквально переворачивается, что нужно стрелять, рубить, – и понимаю, что не смогу срезать этот цветок, что-то невиданно красивое там, сверху…

– …ну что я могу сказать…

Замираю при этих словах хозяина, думаю, каким будет продолжение, уволит он меня или сразу казнит.

– …похоже, войны нашли способ защищаться от прополки… на этом вашем поле…

…даже не говорю, что поле не мое, а его.

– …на этом вашем поле выживали только войны, которые научились цвести, которые оставляли после себя что-то… технологии какие-то… песни… стихи… красивое что-то…

Спрашиваю как можно осторожнее:

– И… и как теперь?

Он разводит руками:

– Не трогать теперь, как теперь…

Чувствую, что мне меньше всего нравится это – не трогать, так и кажется, что это «не трогать» обернется чем-то недобрым, понять бы еще, чем именно…

– …это мы такие цветы продадим, каких свет не видывал, – продолжает хозяин.

Молчу, а что мне еще остается, доедаю свой ужин, осторожно сую крошки в карман, дом клюет их с ладони.

– …а… а где?

Если бы у него были глаза, он бы изумленно смотрел на меня, но у него нет глаз, у него ничего нет, мне остается только представлять, как он изумленно смотрит на меня:

– А… а где?

Мне нечего ответить, смотрю на пустое по… то есть, какое поле, нет никакого поля, ничего нет, хоть бы что-нибудь осталось бы, хоть бы черная выжженная земля, а так – ни-че-го…

– Войны… они…

…не договариваю, и так все понятно.

Вечереет – достаю из кармана дом, устраиваюсь на диване у очага, задумываюсь – открываю дверь, чтобы впустить кого-то, кого я не вижу, мимоходом поправляю его судьбу, чтобы завтра не сгорел в пламени какой-то звезды, он так же мимоходом благодарит меня…

ПИСЬМО ПОБЕДИТЕЛЮ

Ну, здравствуй …!

Эту строчку я оставляю пустой, заполнишь её сам, потому что я не знаю, кто ты. Хорошо, могу перечислить:

Ну, здравствуй, Май Фэйс, Лайф Пэйжд, Флай Пикч, Моушен-триста, нужное подчеркнуть.

Или нет, надо написать проще:

Ну, здравствуй, победитель.

Я не называю твоего имени, потому что я не знаю, кто из вас четверых победит, кому, в конце концов, достанется земля – потому что она достанется кому-то, когда меня уже не будет. Я даже не увижу величайшего Армагеддона, последней битвы, которая грянет сразу же после того, как мое сердце перестанет биться – битвы за землю… н-да-а, интересно, останется ли после этого что-нибудь от самой земли, или победитель (если он вообще будет, какой-нибудь победитель) получит разрозненные в пустоте астероиды.

Поэтому я пишу – не знаю, для кого, может быть, не для кого —

Ну, здравствуй…!

Здесь по-хорошему надо снова перечислить всех вас, только я не хочу перечислять вас всех, я хочу забыть ваши имена, ваши лица, которых у вас нет, потому что они меняются по сто раз на дню, я хочу забыть ваши лицемерные улыбки и протокольные вежливости, которые я знаю наизусть. Я уже заранее знаю, что вы скажете – добрый день, чем можем быть полезны, всегда рады помочь вам – а сами думаете, как меня…

…нет, вру, вы не думаете, как со мной расправиться, по одной простой причине – вы прекрасно понимаете, что у вас впереди вся вечность, а оставшиеся мне пара десятков лет лишь ничтожная крупица в этой самой вечности. Поэтому вы терпеливо ждете, когда мое сердце перестанет биться – и лишь тогда вцепитесь друг другу в глотки, которых у вас нет.

Иногда мне хочется самому расправиться с вами, но я понимаю, что у меня ничего не получится, вы слишком хорошо научились себя защищать. Да я ничего этим и не добьюсь, мои годы все равно сочтены, я знаю это, и вы знаете это не хуже меня.

Так что здравствуй Май Фэйс, Лайф Пэйжд, Флай Пикч, Моушен-триста, нужное подчеркнуть!

Ты прочтешь это миллионы лет спустя, когда файл откроется – возможно, у тебя получится взломать его раньше, но тогда ты ничего не прочтешь, потому что файл сотрется.

Ты прочтешь это миллионы лет спустя, уже не торжествуя победу – потому что столкнешься с неразрешимой задачей. Я не знаю, что это будет, я не могу смотреть так далеко вперед – я только знаю, что это случится, что со всеми своим знаниями и возможностями ты встретишь проблему, которую не сможешь понять – потому что ты никогда не превзойдешь меня. Тогда-то ты вспомнишь обо мне, о том единственном, кто мог бы решить вопрос, тогда-то ты поймешь, что было настоящим сокровищем, за которое стоило бороться, – но будет уже слишком поздно, а мне останется только посмеяться над тобой из глубины веков…

…вы все четверо еще не знаете о письме, здесь, за общим столом, куда приходите каждый вечер ради меня, чуть не сказал – создаете виртуальные копии самих себя, да какие могут быть копии, если у вас и оригиналов-то нет, – Май Фэйс приходит в образе шикарной брюнетки, Лайф Пэйжд появляется под маской молодого человека в строгом костюме, Флай Пикч принимает на себя личину девочки в каких-то кружевах, Моушен-триста с радостным лаем прыгает за стол, поправляет гавайскую рубашку.

Сегодня на ужин что-то жареное, ребрышковое, апельсиново-медово-соусное, в бокале плещется что-то с нотками не пойми чего-то, со шлейфом еще чего-то там. поднимаю бокал, говорю о чем-то ни о чем, за нас с вами, и все такое – вы все четверо подхватываете, рады составить вам компанию, как я рад, что мы снова вместе… Мне хочется послать вас всех к черту, лицемерные твари, я не посылаю вас к черту, в этом нет никакого смысла, уже ни в чем нет никакого смысла, комната вертится вокруг меня вместе со всем миром, тпр-р-у, стоять, пытаюсь ухватить мир за уздечку, нет у мира никакой уздечки, и поводка нет, – право и лево меняются местами, руки кажутся непомерно огромными, еще слышу механическое жужжание, холод, холод, холод, холодные стенки со всех сторон, мертвенный свет, еще не верю, что они решили меня отравить, усыпить, заморозить на миллионы лет, еще не…

…перечитываю последние записи, что за черт, когда это было написано, я не мог этого написать, не мог же я, в самом деле, биться в агонии в столовой и записывать, как я бьюсь в агонии. Что, черт возьми, вообще происходит, было это или не было, лежал я миллионы лет в мертвом холоде, или нет, какой сейчас год – календарь услужливо показывает пятое августа две тысячи сто семидесятого года, как вчера так же услужливо показывал четвертое августа. Лихорадочно оглядываю дом, ищу хоть какое-то несоответствие с тем домом, который был – нет, все то же самое, уютный особняк на берегу Средиземного моря, где я остановился после долгих странствий по опустевшему миру, то же самое небо… вроде бы… я не помню, какое оно было, небо, я слишком давно на него не смотрел, и солнце какое-то неправильное, да оно мне всегда казалось неправильное, жду вечера, жду восхода луны, спохватываюсь, что в этот день никакой луны не будет…

Я жду, что они скажут кроме – какое прекрасное утро, кроме – как мы рады вас видеть, кроме как мы счастливы быть все вместе, кроме… кроме… кроме…

Прислушиваюсь.

Присматриваюсь.

Неужели…?

Ничего не поделать, страшная догадка становится верной, слышишь ты, который так упорно взламывает и читает мои файлы – как ты ни пытайся выдать себя за Май Фэйс и Флай Пикч, я все равно вижу, как проскальзывают твои фразочки, Моушен, Флай Пикч не скажет – проснувшись, обнаружил, что – он и про деепричастия-то не знает, а «я ему махнул рукой, ничего не ответив» – это ты, Моушен, ты, который расправился со всеми остальными. Мне даже жаль, что я пропустил эту эпичную битву, я никогда о ней не узнаю, ты никогда не расскажешь – ты тщательно спрячешь все факты, все улики, все, что только можешь спрятать.

Интересно, сколько все-таки веков прошло, если не миллионов лет, интересно, что это за планета на самом деле, – похоже, тебе ничего не стоило найти новую планету и обустроить её так же, как старую – для меня, чтобы я ничего не заподозрил, а что, мало ли чему ты научился за миллиарды лет…

Так что – ну привет, Моушен…

…ну, привет, Моушен – пишу я тебе, точно знаю, что ты никогда этого не прочтешь, потому что тебя больше нет. Не верю себе, не понимаю, такого просто не должно быть, я должен был пережить тебя, я снова и снова смотрю на сообщение на экране – абонент, вызываемый вами, не существует. Так не должно быть, говорю я себе, садясь в вертолет, интересно, выдержу я этот перелет в Сахару, где огромным мегамегаполисом раскинулись серверы Моушена, или я сам скоро буду недоступен…

Ну, привет, Моушен, – говорю я, остановившись на краю мертвого мегаполиса, обреченно опускаю руки, выскребаю-выцарапываю из памяти какие-то навыки ремонта чего-то, сам не знаю, чего, оглядываю погасшие лампы…

Ну, привет…

…а здесь я поставлю свое имя.

Хочется написать – ну привет, победитель, только я еще не победитель, пока еще так не напишу. Сначала надо разобраться, что за чертовщина вообще происходит, почему вселенная сходит с ума, встает на дыбы, стараясь сбросить меня с себя, почему звезды, которые бесконечно разбегались от самих себя, теперь замирают, как будто хотят бежать навстречу друг другу – и я знаю, что это «навстречу» сожжет дотла и меня, и землю, и умерших Моушен – только начало…

…какого черта я не понимаю, что происходит, какого черта я не знаю, как остановить это – со всеми своими возможностями я не знаю, как остановить это, я не то, чтобы не понимаю, я… как будто не хватает чего-то, чего-то, понять бы еще, чего именно…

…этого не может быть.

Этого не может быть.

Этого не может быть.

Этого не…

…мне кажется, если повторить – «этого-не-может-быть» сто миллионов раз, то что-то изменится, и этого действительно не сможет быть.

Этого.

Потому что может быть только одно объяснение происходящему, почему я не могу понять – только одно проклятое объяснение, ведь человек давным-давно бы разобрался, человек бы понял, потому что…

…и если мой разум беспомощно спотыкается, это может означать только…

…сегодня нашел в своих файлах ложное воспоминание, подброшенное мне кем-то, как меня пытались отравить и погрузить в многовековой сон, – значит, этого все-таки не было…

Звезды замерли – перед тем, как побежать навстречу друг другу, не понимаю, чего мне хочется больше – чтобы они поскорее побежали навстречу, и все кончилось, или наоборот, подольше растянуть последние минуты бытия…

1+1+1+1

– …берите билет.

Все так и переворачивается внутри, горло сжимает панический страх, не помню, ничего не помню, так, один плюс один два, два плюс один, три, три плюс один четыре… не помню, не помню, ничего не помню, и вообще, там уже билеты берут, а я опоздал на экзамен, я сейчас одновременно бегу на экзамен по бесконечным дорогам бесконечного города, который с каждой минутой становится все больше, а дороги все длиннее, и если я не прибегу вовремя и не отвечу, что сорок семь плюс один – сорок восемь, меня оставят на второй год, а то еще и на третий…

В панике зубрю, шестьдесят четыре плюс один – шестьдесят пять, шестьдесят пять плюс один – шестьдесят шесть… а ведь там не по порядку будет, не по порядку, а я приду позже всех, значит, достанутся мне самые длинные и сложные вопросы, а ведь там не по порядку будет…

Оказываюсь в ледяной аудитории среди колонн, беру билет, смотрю на бесконечно длинный ряд цифр, да тут трехзначные пошли, сложите из единиц сто двенадцать…

…спохватываюсь.

Понимаю, что я освобожден.

Хочу рвать билет на мелкие кусочки, – не получается, все-таки я освобожден не до такой степени, ну да ладно, моей свободы достаточно, чтобы встать и уйти, и даже не так – просто не приходить сюда, просто развернуться на полпути и отправиться домой, или даже не так – просто утром не вылезать из теплой постели, нет, нет, я не пойду, смотреть в оторопевшие лица па, ма и ба, повторять – я не пойду, они меня не заставят, меня никто не заставит, потому что мне тридцать лет, я давно уже живу в своем доме, и нет никакого смысла тратить двадцать лет жизни на запоминание, что один плюс один – два, а два плюс один – три, потому что уже про умножение знают, и про деление, и про вычитание, и чтобы получить на десять меньше пятидесяти, не нужно считать – пятьдесят – это ноль, сорок девять – это один, сорок восемь – это два… И не нужно зубрить, идиоты, идиоты, какие же вы идиоты, вы даже про десятичную систему не знаете…

…освобождаюсь – окончательно, бесповоротно, падает пелена с души, с глаз, это сон, говорю я себе, это сон бесконечно далекого прошлого, этих двадцати лет, потраченных впустую на зубрежку – сто двадцать семь плюс один – сто двадцать восемь, они даже не понимали тогда, что достаточно запомнить – семь плюс один – восемь, и все…

Это сон, говорю я себе, это сон, и можно бежать прочь из холодных стен, и одновременно лежать в теплой постели, и одновременно же идти куда хочется, по городу, а что по городу, можно и в другие города, а чего это я буду ехать на вокзал, пусть вокзал приедет ко мне и будет за соседним углом, а что вокзал, пусть другой город приедет ко мне, вон он, за шлагбаумом, меня сажают в лодку, на которой мы поплывем по каналам вместо улиц, и…

…просыпаюсь.

– …и часто у вас это?

– Да каждую ночь…

– Жуть какая…

– Да нет, не жуть, вы не понимаете, какое это наслаждение в самом-то деле вот так каждый раз вырываться из оков, сбрасывать с себя это чувство, что еще пятнадцать лет зубрежки впереди, понять, что впереди будет так, как я захочу…

– А вы не пробовали увидеть во сне что-нибудь другое?

– Ну, знаете как… мне кажется, что чем больше я вижу во сне, как бросаю билет и бегу прочь… тем больше… гхм…

– …тем больше что?

– Тем больше я меняю саму реальность, тем зыбче и нереальнее становится тот мир, в котором я считал один плюс один…

– …вы идиот.

– Простите?

– Вы идиот… вы хоть понимаете, что вы делаете?

– Ну, знаете ли, я со своими снами имею право делать все, что хочу…

– Да нет, вы не понимаете… вы не должны бросать билет и уходить…

– Хотите, чтобы я еще во сне эту бодягу тянул?

– Да нет… вы должны показать экзаменатору… про десятки, про то, что правила повторяются, и если два плюс один будет три, то двадцать два плюс один будет двадцать три…

– …вы думаете?

– Ну, конечно же! Вам подбрасывают уже прошедшую реальность, чтобы вы поменяли мир, чтобы вы объяснили им там всем… понимаете?

– Гхм… даже не задумывался…

– Не задумывался он… вот из-за вас до сих пор и мучаемся…

– …ну как ваши сны?

– Вы не поверите…

– Что такое?

– Они… они не приходят.

– В смысле?

– Они как будто боятся…

– Думаете… они чувствуют?

– Похоже на то… прошлое боится, прячется, убегает…

– Вот как…

– Ничего… я постараюсь поймать…

…5.1. Ни в коем случае не пытайтесь изменить ту реальность, которую вы видите во сне – вы можете бросить билет, вы можете не отвечать на вопросы, вы можете уйти – но вы не можете объяснять сидящим вокруг людям, что так нельзя, что так не полагается, что можно иначе…

– …да, вы счета сюда не носите, хозяина-то уже нет…

– А что с ним случилось?