Читать книгу "Черный Леопард, Рыжий Волк"

Отец приходит домой, когда солнце уже высоко в небе. Он приходит домой уставший и голодный, зная, что больше ему не надо будет никуда идти, пока солнце не сядет. Он кладет свою кирку, копье свое кладет, снимает рубаху и остается в одной набедренной повязке. «Где моя еда, женщина? – говорит. – Тут ужин должен стоять, да и завтрак заодно». Мать выходит из своей комнаты. Мать нагишом. Волосы всклокочены. Из комнаты какой-то сыростью несет, и отец говорит, мол, нюхом чую, дождь должен скоро пойти. Слышит, как она подходит, и хочет знать, где завтрак и где дети. Она прямо у него за спиной. В комнате темнеет, а то вдруг свет вспыхивает, и он говорит: «Гроза идет?» А на дворе-то солнце ярко светит. Он оборачивается и видит, что это жену его молниями изнутри пробивает, как и сейчас они из нее высверкивают. Он смотрит вниз и видит на полу мертвого четвертого сына. Муж ее назад отскакивает, вверх смотрит, а она хватает его голову обеими руками и ломает ему шею. Когда молнии внутри улеглись, сознание к ней возвращается, она оглядывает свой дом и видит, что все погибли: четверо сыновей и муж, – а про мальчика и красавца она не помнит, потому как оба они пропали. Только она да тела мертвые, и она думает, что это она их убила, и ничто не убеждает ее в обратном, и молнии вспыхивают у нее в голове, и она сходит с ума. Она убивает двух стражей и одному ногу ломает, прежде чем ее схватили. И засадили в темницу за семь убийств. Невзирая на то что никто не верил, будто ей было по силам сломать шею крупному мужику, который в поле в одиночку работает. В камере она пробует убить себя всякий раз, как вспоминает, что на самом деле произошло, потому как она скорее поверит, что сама всех убила, чем в то, что маленький мальчишка, кого она в дом впустила, всех их убил. Только она почти все время не помнит ничего и лишь рычит, как гепард в западне.

– Долгая вышла история, – произнесла высокая женщина. – Кто был тот мужчина?

– Кто?

– Высокий белый мужчина. Кто это был?

– Имя его не помнит ни один гриот.

– Что за волшбу он в ней оставил, из-за чего это случилось?

Свет снова начал светиться в женщине. Она вздрагивала всякий раз, когда это случалось, будто на нее припадки нападали.

– Никто не знает, – ответил подаватель фиников.

– Кто-то знает, только не ты.

Высокая перевела взгляд на Барышника:

– Как ты ее из тюрьмы вызволил?

– Это было нетрудно, – хмыкнул тот. – Они уж давно не чаяли, как от нее избавиться. Она даже мужиков не заботила. Каждый день, как только она вставала, так говорила, что он на восток идет или на юг, и бежала в ту сторону прямо в стену или в железную решетку, о какую два раза себе зубы ломала. Потом вспомнит про свою семью и снова совсем с ума сходит. Мне ее продали всего за одну монету, когда я сказал, что продам ее какой-нибудь хозяйке. Держу ее тут до поры, как она пользу приносить станет.

– Пользу? Ты ж стоял в ее дерьме, видел червей на дохлой собаке, какую она жрала.

– Ты ничего не понимаешь. Белый человек. Он ее не убил, и что он делает, он делает и с другими. Множество баб вроде нее бегают на воле в этих землях, и множество мужиков тоже. Даже дети есть и, я слышал, один евнух. Из баб он берет все, так что у них не остается ничего, только ничего – это чересчур много, чтоб снести одной бабе, вот она и ищет, бегает, высматривает. Взгляни на нее. Даже сейчас она хочет быть с ним, она будет с ним рядом, и ей больше ничего не надо, она позволит ему съесть себя и ни за что не даст ему уйти. Никогда не перестанет она следовать за ним. Он теперь ее опиум. Взгляни на нее.

– Я гляжу.

– Когда он двигает на юг, она бежит на юг, к тому окошку. Когда он поворачивает на запад, она замирает и несется туда, пока цепь ее обратно за шею не дернет.

– Он кто?

– Ты знаешь кто.

– Эта сказка твоя уже в зубах навязла. А мальчик?

– Что – мальчик?

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю, достопочтенный.

Барышник ничего не сказал. Высокая женщина опять посмотрела на женщину на цепи, когда та подняла голову от измаранных рук. Казалось, высокая улыбается ей. Цепная плюнула ей на щеку. Высокая ударила ее по лицу так крепко и так быстро, что цепная врезалась в стену и сползла на пол.

– Будь у этой сказки крылья, она б уже долетела до востока, – сказала высокая. – Ты хочешь пойти по следу пропавшего мальчика? Начни с тех ребячьих насилий над старейшинами в Фасиси.

– Мне нужно, чтобы ты пошла по следу этого мальчика, того, какого эта баба видела в компании белого человека. Это он.

– Старая сказка, какой мамаши детей пугают, – фыркнула высокая женщина.

– Скажи мне правду – почему ты сомневаешься? Никогда прежде не видела бабы вроде нее?

– Я даже убила нескольких.

– Люди из Нагити на всем пути до Миту болтают про то, что видели белого человека, белого как глина, с мальчиком. И других тоже. Есть много рассказов о том, как они входили в городские ворота, но ни один из наших агентов не засвидетельствовал их уход.

Подаватель фиников заговорил:

– У нас есть…

– Ничего. От сумасшедшей, тоскующей по своей малютке-соне. Уже поздно.

Я схватил Леопарда за руку, все еще ворсистую, все еще готовую в лапу обратиться, и кивнул на нижний этаж. Мы спустились и спрятались в пустой комнате, выглядывая из темноты. Когда женщина спустилась по ступеням, мы выглянули из темноты. Она остановилась на полпути и посмотрела на нас, но тьма был такой густой, что кожей чувствовалась.

– Мы дадим вам знать о своем решении завтра, – сказал она другим.

Дверь закрылась за ней. Вскоре следом вышли и Барышник с подавателем фиников.

– Нам надо уходить, – сказал я.

– Нет, – буркнул Леопард и повернулся к ступеням наверх.

– Ты что делаешь, котяра?

Я пошел за ним и схватил его за руку, когда он уже стоял на лестнице.

– Освобождаю эту бедную женщину.

– Ту самую женщину, в чьих жилах молнии мечутся? Женщину, что ест с трупа собаки?

– Посмотри на себя. Никакого понимания того, что происходит с животным, если их на цепь сажают.

– Она не животное.

– Нет. Зови этим животным меня.

– Етить всех богов, котяра, думаешь, я желаю ссориться сейчас? Давай покончим с этим. Спросим работорговца об этой женщине, когда увидим его. И потом, цепи на шее и ногах женщины ничуть тебя не смущали всего ночь назад.

– То – другое. То были рабы. А это – узница.

– Все рабы – узники. Мы идем.

– Освободить ее я должен, и тебе меня не остановить.

– Я тебя и не останавливаю.

– Кто это идет? – раздался голос.

Цепная услышала нас.

– Неужто это мои мальчики? Мои милые мальчишки-шалуны? Вас так долго не было, а я все еще просяную кашу не сварила.

Леопард поднялся на ступеньку, и я схватил его за руку. Он оттолкнул меня. Цепная, увидев его, тут же отбежала и забилась обратно в свой угол. Может, это и из-за того, что за ним я поднимался. Не думаю, чтоб в ее памяти уцелело время, когда приближение мужчин не означало для нее беды.

– Покой. Да пребудет в тебе покой. Покой, – раз за разом повторял Леопард.

Она бросилась на него, потом на меня, потом опять на него, задыхаясь на конце цепи. Я отступил назад, не желая, чтоб она думала, будто мы загоняем ее. Она спрятала лицо и опять принялась плакать. В комнате было до того темно, что луна сделала наши тела голубыми.

Как могло какое угодно существо так запугать другое существо? Кем надо быть, чтоб учинить такое? Что они наделали? Асанбосам у меня из головы вылетел еще годы назад, но я видел, как она тряслась, подвывала, ожидая, кто еще следом явится, и от этого (а тут еще и дохлятина эта собачья!) я зажмурился и увидел себя висящим на том дереве.

Леопард повернулся и глянул на меня. Лицо его почти терялось во тьме, но я видел, как вздернулись, умоляя, его брови. Он был слишком чувствителен. Всегда был такой. Только для него все это было ощущениями. Частое сердцебиение, похотливое волнение, пот, стекающий по шее. Мы остановились у каких-то камней на втором пролете.

– Леопард, она не сможет позаботиться о себе. Ле…

– Им нужны мои мальчики. Все забирают моих мальчиков, – бормотала она.

Леопард прошел мимо меня и сбежал вниз по лестнице. Возвратился он с кирпичом. Обратно к стене, подальше от женщины, и он молотит по концу цепи, закрепленному в цементе. Сперва она попыталась убежать, но он успокоил ее: «Ш-шшшш». Цепная отвернулась, но была недвижима, пока Леопард молотил по цепи. Цепь звякала да звякала, ее было не разбить, зато разбилась стена: она крошилась и крошилась, пока он не вырвал из стены державший цепь гвоздь.

Цепь брякнула на пол. Я услышал бряканье в самом низу лестницы. В темноте я не увидел, как она встала, но слышал, как шаркают ее ноги. Леопард подошел к ней. Он стоял прямо перед ней, когда она перестала дрожать и подняла взгляд. Проникающий слабый свет коснулся ее мокрых глаз. Леопард тронул обруч на ее шее, и женщина вздрогнула, но он указал на пролом в стене и кивнул. Кивнуть она не кивнула, но держала голову книзу. Я видел Леопардовы глаза, хотя в комнате стояла темень, порой мешавшая видеть их. Свет, мерцавший в его глазах, исходил от нее.

Молния вспыхнула от ее головы и разветвилась по членам ее тела. Леопард вскочил, но она ухватила его за шею, оторвала от пола и швырнула в стену. Плоть впечаталась в раствор. Глаза ее, голубые, глаза ее, белые, глаза ее молниями потрескивали. Я понесся на нее разъяренным буффало. Она пнула меня прямо в грудь и выбила все дыхание. Я упал навзничь, ударился головой, Леопард катался рядом со мной. Она схватила его за сгиб руки и швырнула через всю комнату в противоположную стену. Она была молнией, сжигающей воздух. Она схватила его за левую ногу и потащила назад, стискивая колено, вынудив Леопарда завыть. Он пытался обернуться леопардом, но не смог. Она так крепко била молниями, пробегавшими по ее телу и вырывавшимися наружу изо всех ее дыр, через крик ее и гоготанье. Она пинала его, и била, и лягала, и я вскочил, и она перевела взгляд на меня. Потом быстро отвела его, словно кто-то ее окликнул. Вновь бросила на меня взгляд – и вновь отвела. Леопард, уж я-то его знал, знал, что он из себя выйдет: он прыгнул на нее, ударив в спину, и сбил с ног, но она перевернулась и пинком отшвырнула его так, что он опять полетел по комнате. Вскочила на ноги, голубой свет полыхал в ней молниями в хорошую грозу, и она издала звук, о каком и не знаю, как рассказать. Обернувшись, она ринулась ко мне, но Леопард ухватил цепь и с такой силой потащил ее назад, что она опять свалилась. Но перекатилась, вскочила и нацелилась на Леопарда. Опять вскрикнула, взмахнула руками, и тут стрела вонзилась ей сзади в плечо. Я думал, она закричит, но она ни звука не изронила. Развернулась. Леопардов малый стоял позади меня. Она пустилась бежать, но он опять выстрелил, вторая стрела стала почти продолжением первой, что торчала в спине, и она взвыла. Молнии заходили в ней, и вся комната оказалась в голубом сиянии. Она рыкнула на малого, но тот мигом пустил в нее новую стрелу. Он выхватил стрелу и прицелился в нее. Вполне мог целить ей в сердце и попасть. Будто поняв это, она отступила. Женщина-молния метнулась в окошко, промахнулась, ухватилась за подоконник, впившись ногтями в стену, подтянулась, высадила оконную решетку – и прыгнула.

Леопард, миновав малого и меня, бегом бросился вниз по лестнице.

– Это он научил тебя, как…

– Нет, – ответил малый и поспешил вниз вслед за Леопардом.

Я уже успел раздышаться. Снаружи Леопард с малым, на много шагов опережая меня, бежали по узкой улочке, где не было ни единого фонаря и не светилось ни единое окно. Они, замедлив, перешли на ходьбу, когда я догнал их.

– Она есть у тебя? В носу твоем? Есть? – допытывался Леопард.

– Не сюда, – сказал я и свернул в проулок, шедший поперек улицы. В проулке было полно нищих, многие лежали прямо на дороге, на нескольких мы наступили, на что они отозвались криками и стонами. Она неслась, как сумасшедшая, – я чуял это по ее следу. Мы свернули в еще один проулок, этот, как сифилисом, был заражен рытвинами, заполненными вонючей водой. На земле лежал стражник, дрожа и пуская пену изо рта. Мы понимали: ее рук дело, – и ни один из нас не высказал это вслух. Мы шли по ее запаху. Она металась вдоль внешней стены, но бегала взад-вперед, переворачивая повозки и сшибая пытавшихся уснуть мулов. Заплутала.

– Вон там, – сказал я.

Мы догнали ее на южной дороге, на крутом спуске к воротам во Внешней стене. Она неслась по какой-то улочке, а мы следовали за ее голубым светом мимо сбитых ею с ног людей и животных. Бежала она к воротам. Стража была, но ни у одного стражника не было ни дубины, ни копья, какое могло бы остановить ее. Мы опять догнали ее. В жизни ни единой души не видел, бегающей так быстро, кого б бесы не несли. Два охранника со щитами и копьями, увидев ее, вышли вперед, подняли копья над головами. Не успели они их бросить, как она высоко подпрыгнула и, будто шагая по воздуху, шмякнулась о городскую стену. Вцепилась в раствор меж камней, чтоб не упасть, вскарабкалась на самый верх городской стены и спрыгнула с нее прежде, чем набежавшие еще охранники сумели бы до нее добраться. При виде нас охранники изготовили копья к броску.

– Добрые люди, мы не враги Малакала, – сказал я.

– Но и не друзья тоже. Кто б еще решился потревожить нас в канун полудня мертвых? – произнес первый страж, покрупнее, потолще, в железных доспехах, давно утративших блеск.

– Вы же тоже ее видели, не отпирайтесь, – сказал Леопард.

– Мы ничего не видели. Не видели ничего, акромя трех ведьмаков, творящих ночное колдовство.

– Мы не собираемся никому вредить в этом городе, но вы должны пропустить нас, – сказал я.

– Мы вам ничего не должны. Ступайте домой, пока мы не отправили вас еще куда-нибудь, – заговорил другой страж, поменьше ростом, похудее.

– Мы не ведьмаки, мы охотники.

– Вся дичь спать улеглась. Так что голодайте. Или отправляйтесь искать развлечений, какие в такое время мужику спать не дают.

– Вы будете отрицать только что вами виденное?

– Я ничего не видел.

– Ты ничего не видел. Обделайся все…

Я оборвал Леопарда:

– Тем лучше для нас, страж: ты ничего не видел.

Я снял с руки браслет и бросил его ему. Три змейки, каждая жрущая хвост другой, знак Вождя Малакала и подарок за то, что разыскал я то, что даже боги называли ему пропавшим.

– И я служу вашему вождю, только это ничего. И есть у меня два топорика, а у него есть лук со стрелами, только это ничего. И это ничего пробежало мимо двух мужиков, будто мимо ребятишек, вспрыгнуло на городскую стену, будто на камень речной. Отпирайте свои замки и дайте нам троим пройти, и мы все сделаем, чтобы ничего, какое вы не видели, никогда не вернулось обратно.

Стена была южной. Снаружи одни скалы и примерно шагов двести до утеса, где обрыв был самым крутым. Она стояла в сотне шагов, дергаясь то влево, то вправо, то опять влево. Будто принюхивалась. Потом упала на землю и обнюхала камни.

– Нуйя! – крикнул Леопард.

Она повернулась, словно услышала звук, не имевший, она знала, к ней никакого отношения, и опять побежала. Пока бежала, внутри нее молния ударила, и она закричала. Малый, продолжая бежать, схватился за лук, но Леопард зарычал. Мы бежали по кромке утеса к его вершине. Мы догоняли, потому как хоть она и бежала быстрее нас, но прямо бежать ей было некуда. Добежав до края утеса, она, не останавливаясь, спрыгнула.

Восемь

Образ мальца в воздухе завис три года назад. По пути к Рухнувшей Башне я раздумывал, сильно ли можно измениться за три года. Мальчик в 16 до того не похож на себя в 13, что их можно счесть разными людьми. Это я сам видел много раз. Одна мать, не перестававшая плакать или искать, совала мне деньги, чтоб я нашел ее украденного сына. В этом трудностей никогда не было, легче легкого найти украденное дитя. Трудность в том, что ребенок никогда не оказывался таким, каким был, когда его украли. Для того, кто его украл, – часто по великой любви. Для его матери – тоже не диво. Мать дитя получает обратно, только постель его останется пустой. Похититель дитя теряет, зато живет в дитячьих желаниях. Вот истинные слова, сказанные ребенком, какой пропал, а потом нашелся: «Никому не загасить ее, мою любовь к матери, что меня выбрала, и ничто не способно вызвать любовь к женщине, из кхекхе какой я выпал». Мир странен, и люди без устали делают его еще страннее.

Ни я, ни Леопард не заговаривали о той женщине. В ту ночь на утесе я только и сказал:

– Скажи малому спасибо.

– Что?

– Спасибо. Поблагодари малого, что твою жизнь спас.

Я пошел обратно к воротам. Зная, что Леопард благодарить не станет, сам сказал малому спасибо, проходя мимо него.

– Я не для тебя это делал, – ответил он.

Вот так.

Теперь мы шли к Рухнувшей Башне. Вместе, но не разговаривали. Леопард впереди, я позади, а между нами малый, что нес его лук и колчан. Коль скоро не разговаривали, стало быть, и не договаривались, и я по-прежнему мысленно наполовину говорил «нет». Леопард правду о деле не сказал. А ведь одно дело, если тебе на войне не повезло, по низости рождения или рабом угораздило родиться, но сажать женщину на цепь как узницу – это нечто другое, пусть даже она и одержима каким-то бесом молний. Но о женщине мы не говорили, мы ни о чем не говорили. Меня так и подмывало закатить малому оплеуху за то, что впереди меня шагал.

Из обитавших на этих улицах ли, тропках ли, закоулках ли никто, похоже, не знал о приезде Короля. За все свои годы в Малакале я на этой улице не был ни разу. Никогда не видел смысла наведаться к старым башням, миновать вершину и спуститься вниз, чтоб застать побольше солнца. Или вверх подняться: подъем поначалу был такой крутой, что глиняная улица ужималась в узкую дорогу, а потом в ступени.

Спуск вниз опять был крутой, там, где мы проходили, окнами в домах давно не пользовались. Еще два дома стояли по обе стороны дороги и казались прибежищами нечестивости: их сплошь покрывали знаки и картинки всех видов про соитие со зверями всех видов. Даже спускаясь, мы оставались достаточно высоко, чтобы видеть весь город и равнину за ним. По правде, на самом деле мы были всего лишь городом башен, что старался сделать высокие горы еще выше. Услышал я как-то, что первые строители этого города во времена, когда он еще и не был городом, а сами они еще не вполне мужчинами, просто пытались строить башни такие высокие, чтоб попасть обратно в царствие небесное и начать войну в земле богов. Я потерял счет дням и не мог вспомнить, почему в тот день улицы были пусты.

– Пришли, – сказал Леопард.

Рухнувшая Башня.

Само по себе это оговорка. Башня не рухнувшая, она вот уже четыреста лет как рушится. О том старики и говорят, что в те времена строили две башни в стороне от остального Малакала. Мастера-строители ошиблись в тот самый день, когда стали строить на дороге, шедшей вниз, а не поднимавшейся в горы. Две башни, одну толстую и одну тощую, построили под жилье для рабов на время до прихода корабля с востока, какой увозил их. А тощей башне предстояло стать самой высокой во всех землях, такой высокой, что, как некоторые говорят, с нее горизонт юга было видать. По восемь этажей у каждой, но та, что повыше, тянулась вверх дальше, будто маяк для великанов. Одни говорят, что главному строителю видение было, другие говорят, что он безумен был: с курами сношался, а потом рубил им головы.

Только вот что видели все. В день, когда последний камень был положен (после четырех лет гибели рабов от несчастных случаев, железа и огня), назначили торжества. Военный правитель крепости (а Малакал был всего лишь крепостью) явился со своими женами. Явился и принц Моки, старший сын короля Кваша Лионго. Главный строитель, этот трахаль ебарь куриный, уже собирался оросить основание куриной кровью и выпросить благословение богов, как вдруг башня, что повыше и потоньше, качнулась, заскрежетала, пылью фукнула и закачалась. Она раскачивалась взад-вперед, с запада на восток, и до того размашисто, что два раба, все еще завершавшие работы на крыше, слетели с нее. Тонкая башня накренилась, наклонилась и даже согнулась немного, пока не легла на толстую башню и они не слились, словно любовники, в страстном поцелуе. Поцелуй тот потряс и бахнул, что твой гром. Башня, казалось, рухнула, только этого так никогда и не случилось. Две башни ныне смялись в одну, но ни та, ни другая не поддались и не упали. А после десяти лет стало ясно, что никакая башня не падет.

Людям даже понравилось жить там. Потом это стало гостиницей для усталых путников, потом крепостью для рабовладельцев и их рабов, а после, когда три этажа тощей башни рухнули один на другой, это было ничем. Ничто из этого не объясняло, почему наш Барышник пожелал встретиться тут. На трех верхних этажах многие лестницы были снесены. Малый остался снаружи. Что-то погромыхивало в нескольких этажах ниже, словно основание башни вот-вот поведет.

– Эта башня в конце концов брякнется вместе со всеми нами, – сказал я.

Мы ступили на пол, какого я в жизни не видел, на нем был узор, как на кентской ткани[29]29
  Кентская ткань — традиционная ткань ряда западноафриканских племен, особенно в Гане. Кенте готовится из переплетающихся полосок шелковой и хлопчатобумажной ткани, составляющих единый геометрический узор. Считалась королевской и сакральной тканью, которую носили только по особо важным случаям и из которой шили одеяния царей. Со временем использование кенте стало более распространенным. Однако значение ткани как торжественной сохранилось, и она высоко ценится.


[Закрыть], только в виде черно-белых кругов и стрелок, что вращались по кругу, хотя все на месте стояло.

Перед нами оказался дверной проем без двери.

– Три глаза, смотри, как в темноте светятся. Леопард и полволка. Это так ты свой нюх обрел? Тебе по вкусу кровь, как и этому котяре? – раздался голос Барышника.

– Нет.

– Входите и говорите, – произнес Амаду.

Я было рот открыл, чтоб сказать кое-что Леопарду, но тот уже обратиться успел и затрусил на всех четырех в комнату. Внутри факелы бросали свет на белый потолок и синие стены. Похоже было на реку ночью. На полу лежали подушки, но никто на них не сидел. Зато какая-то старуха сидела прямо на полу, скрестив ноги, ее коричневое кожаное платье пахло животным и выглядело так, будто кто-то только что ее в шкуру укутал. Голова ее была кругом выбрита, кроме волос на макушке, заплетенных в длинные седые косицы. Серебряные круглые серьги, большие, как блюдца, свисали с ее ушей и лежали на плечах. Шею ей окружали несколько ожерелий из красных, желтых, белых и черных бусин. Старушечьи губы шевелились, но она ничего не произносила и не смотрела ни на меня, ни на котяру, что трусил вкруговую по комнате, словно еду выискивал.

– Мой пятнистый зверь, – сказал Барышник. Леопард повернулся к нему.

– Во внутренние покои, – махнул рукой Барышник, и Леопард убежал.

В комнате находились пятеро. Подаватель фиников – рядышком с хозяином и готовый скармливать ему плоды. Еще один мужчина, до того высокий, что, пока он своей левой ногой не двинул, я принимал его за подпиравшую потолок колонну, вырезанную в виде человека. Вид у него был такой, что казалось: топни он ногой, и башня эта окончательно завалится. Кожа у него была темная, но не так темна, как моя, больше напоминала цветом неподсохшую грязь. И блестела даже при скудном свете. Я разглядел красивые пятнышки шрамов у него на лбу, одна их цепочка огибала его нос и расходилась по щекам. Никакой рубахи или иного покрова, зато множество ожерелий на голой груди. Юбка вокруг талии, вроде как пурпурная, и два кабаньих клыка в ушах. Никаких сандалий, или башмаков, или сапог, да никто и не пошил бы их для человека с такими ногами.

– Никогда не встречал О́го так далеко на западе, – сказал я. Он кивнул, так что я, по крайности, узнал, что он О́го, великан высокогорья. Но сказать он ничего не сказал.

– Он не помнит ни одного имени, данного ему, – сказал Барышник, – вот мы и зовем его Уныл-О́го.

О́го промолчал. Его больше занимали мотыльки, летевшие к лампе посреди комнаты. Пол дрожал, стоило ему лишь ступить.

В углу, у закрытого окна, на табурете сидела высокая худая женщина, которую мы той ночью видели. Волосы ее были все так же растрепаны и торчали во все стороны, будто б не было ни матери, ни мужчины, кто уговорил бы ее укротить их. Платье на ней было все таким же черным, но уже с белой полосой, кольцом обвивавшей шею, а потом шедшей вниз между грудей. Под рукой у нее стояла чаша со сливами. Вид у женщины был такой, будто она вот-вот зевнет. Посмотрев на меня, она произнесла, обращаясь к Барышнику:

– Ты не говорил мне, что он из речных людей.

– Я вырос в городе Джуба, а не у какой-то речки, – выпалил я.

– У тебя все повадки ку.

– Я из Джубы.

– Ты и одет как ку.

– Эту одежду я в Малакале нашел.

– Украл, как какой-нибудь ку. На тебе даже запах их. Вот, уже чувствую, будто я по болоту пробираюсь.

– По тому судя, как вы нас знаете, может, это болото сквозь вас пробирается, – усмехнулся я.

Тут Барышник рассмеялся. Она же вцепилась зубами в сливу.

– Ты ку или стараешься быть им? Одари нас мудрым речным присловьем, что-нибудь вроде такого: тот, кто идет по следу слона, никогда росой не обмочится. Чтоб могли мы сказать, мол, малый из речных, даже обсирается мудростью.

– Наша мудрость – дурачество для дурашливых.

– Как же иначе! На твоем месте я не очень бы кичилась этим, – посоветовала она и принялась за другую сливу.

– Моим острословием? – спросил я.

– Твоей вонью.

Поднялась и подошла ко мне. Была она высока, повыше большинства мужчин, выше даже искателей львиных шкур в саванне, что до неба прыгают. Платье ее до земли доходило и расходилось так, словно бы она по глади скользила ко мне. И это еще… Красавица. Кожа темная, ни пятнышка, и маслом благовонным пахнет. Губы темнее, будто ее в младенчестве табаком вскармливали, глаза до того глубоки, что черными были, лицо сильное, словно из камня резано, но гладкое, видно, хороший мастер резал. И волосы, всклокоченные и торчащие во все стороны, будто отлетали от ее головы. Масло благовонное, о нем я уже упомянул, но было и еще что-то, что-то, ставшее известным мне с той ночи, что-то, прятавшееся от меня.

Что-то мне известное. Куда это, подумалось, Леопард подевался.

Подаватель фиников подал Барышнику посох. Тот стукнул им оземь, и мы подняли взгляды. Ну, кроме О́го: тому смотреть выше было некуда. Вернулся Леопард, пропахший свежей козлятиной. Барышник заговорил:

– Скажу вам правду и скажу вам мудро. Три года уже как забрали ребенка, мальчика. Он только начинал ходить да, может, «баба» мог сказать. Забрали прямо из дома, отсюда, ночью. Никаких следов никем не оставлено, никто выкупа не потребовал – ни запиской, ни посредством барабанов, ни даже через колдовство. Возможно, продали его на тайном рынке ведьм, маленький ребенок принес бы ведьмам немало денег. Этот ребенок жил со своей теткой, прямо тут, в городе Конгор. Потом однажды ночью ребенка украли и мужу теткиному горло перерезали. Всю семью ее, в какой одиннадцать детей было, убили. С первым светом мы можем отправиться к тому дому. Тем, кто верхом ездит, будут лошади, только вы должны будете скакать вокруг белого озера, вокруг Темноземья и через Миту. Еще в Конгоре…

– Что тебе в том доме? – спросил Леопард.

Я не заметил, как он, обратившись, сел на пол возле старухи, что по-прежнему молчала, хотя открыла глаза, глянула влево-вправо, потом вновь закрыла их. Воздела руки в воздух, как делают, когда куражатся, старики вниз по реке.

– Это дом, где мальчика видели в последний раз. Вы не намерены начать путешествие с первого шага? – сказал Барышник.

– Первым шагом прежде всего был бы дом, где мальца отдали, – заметил я.

– Кто эти люди, видевшие мальца в последний раз? Твое дело продавать в рабство потерянных мальцов, а не отыскивать их, – добавил Леопард. Забавно, насколько котяра готов был усомниться в мотивах нашего нанимателя, когда желудок его был полон.

Барышник рассмеялся. Леопард обращался, и не в себя. Я уставился на него, надеясь взглядом сказать, мол, что еще за игру ты затеял?

– Кто он и кем тебе приходится?

– Мальчик? Он сын друга, а тот умер, – ответил работорговец.

– А значит, скорее всего, и малец тоже. Зачем тебе нужно разыскивать его?

– Мои резоны – мое дело, Леопард. Я плачу тебе, чтоб ты его отыскал, а не меня допрашивал.

Леопард поднялся. Мне знакомо было выражение, появившееся на его лице.

– Говоря собственными твоими словами, скажи правду. Кто такая эта тетка? Почему этот малец был с нею, а не со своей матерью? У кого его украли?

– Я собирался рассказать вам. Его мать с отцом умерли от речной болезни[30]30
  Речь, видимо, идет об онхоцеркозе, речной слепоте, тяжелом инфекционном заболевании, особенно распространенном в странах Африки к югу от Сахары.


[Закрыть]. Старики говорят, что он ловил рыбу не в той реке, выловил рыбу, предназначавшуюся водным владыкам, и нимфы бисиси, что плавают под водой и стоят на страже, поразили его этой болезнью. Он заразил ею мать мальчика. Отец был старым моим другом и партнером в делах. Его состояние мальчику принадлежит.

– Ты не хочешь его себе брать?

Барышник замолк, прежде чем ответить. Лучший ли ответ подыскивал или думал, как признаться, ничего не раскрывая, – этого я не знаю. Я заговорил:

– Знаешь ли ты, как поведать добротную ложь, хозяин Амаду? Мне известно, как донести дурную. Когда люди говорят неправду, слова у них путанные там, где быть должны отточенными, отточены там, где должны быть неясными. Такими, что звучат так, чтоб можно было за правду принять. Только всегда это неправда. Ты хотя бы понимаешь, что все, только что тобой сказанное, ты раньше по-другому говорил?

– Истина не меняется, – буркнул Барышник.

– Истина меняется между двумя людьми, что говорят одно и то же. Я верю, что малец существует. И верю, что он пропавший, а если он много лет в пропавших, то – умер. Только три дня назад этот малец жил с домоправительницей. Сегодня ты говоришь – с теткой. Ко времени, когда мы до Конгора доберемся, окажется – с обезьяной-евнухом.

– Следопыт, – подал голос Леопард.

– Нет.

– Дай ему закончить.

– Хорошо, хорошо, чудесно, превосходно, – заговорил Барышник и вскинул руку.

– Только перестань врать, – предупредил Леопард. – Когда ты лжешь, он и это нюхом чует.

– Три года уже как ребенка украли. Мальчик, он только ходить начинал да, может, «баба» говорил.

– Поздновато для ребенка, даже для мальчика, – заметил я.

– Я скажу вам правду и скажу вам мудро. Прямо из дома, отсюда, ночью. Никаких следов никем не оставлено, никто выкупа не потребовал – ни запиской, ни посредством барабанов, ни даже через колдовство. Возможно…

Я вытащил из-за спины два своих топорика. У Леопарда глаза побелели и усы становились длиннее. Высокая женщина встала и направилась к работорговцу.

– Слышал его? – обратился я к Леопарду.

– Да. Та же сказка, почти слово в слово. Почти. Но он забывает. Етить всех богов, рабий барышник, ты ж все это заучивал – и все равно забываешь. Ты, должно быть, наихудший из лгунов, или ты просто эхо лгуна плохого. Если это ловушка, то я вырву тебе глотку еще раньше, чем он пополам ее разнесет, – почти рычал Леопард.

Мы с Леопардом стояли плечом к плечу. О́го увидел нас с Леопардом по одну сторону комнаты, а Барышника и высокую женщину – по другую и застыл, глаз его прятался в кустистой чаще его брови. Старуха раскрыла глаза.