Текст книги "Сидим, курим…"

Я не сразу заметила, что нахожусь в ванной не одна. Слабый стон, похожий на писк придавленной пружинкой мышеловки крысы, заставил меня обернуться.

Она была там. Сидела на корточках в углу, судорожно прижимая к груди колени. Как будто бы колени были автономным существом, более сильным и развитым, у которого Марина беззвучно просила защиты.

Ее босые ноги были покрыты бурыми потеками. Глаза заплыли от синяков. На грубо остриженную голову была нахлобучена грязная восточная тюбетейка – издевательский штришок безумного стилиста. Одежды на Маринке не было, она куталась в запревшие обрывки мешковины, которые служили хозяевам квартиры половой тряпкой.

Вытерев рот рукавом, я бросилась к ней. Марина испуганно уклонилась от моих порывистых объятий.

– Осторожно, кажется, у меня что-то сломано, – простонала она. – Откуда ты?

– От верблюда. Я думала, тебя убили!

– Но как ты узнала? Я уже и правда попрощалась с жизнью… Мобильный у меня отобрали, между дублями держат здесь. А Шиффер… Он оказался никаким не Шиффером, он по-русски отлично говорит.

– Знаю, все знаю, – отмахнулась я. – Уходим отсюда! Потом все тебе расскажу. Ночка у нас была еще та, искали тебя по всему городу… Ты сама идти можешь?

– Не знаю. – Держась за кафельную стену, Марина осторожно поднялась на ноги.

Я заметила на ее животе продолговатый темнеющий синяк.

– Ногами бил, – лаконично объяснила она, перехватив мой взгляд. – Там, в комнате, моя одежда… А они точно дадут нам уйти?

– Куда они денутся? У Дракона есть все контакты и координаты. Если мы не объявимся в течение получаса, он вызовет милицию.

– У Дракона? – У нее еще были силы удивляться, это внушало оптимизм. – Ты была у него? И он тебя впустил посреди ночи?

– Ну да. Иначе бы мы никогда тебя не нашли.

– Надо же, значит, ты ему понравилась… Ох, как голова раскалывается… Меня били о батарею лбом. Надеюсь, сотрясения нет.

Когда мы вышли из ванной, в комнате не было ни «гнома», ни второго актера. Данила сидел на краешке дивана, прихлебывая из брошенной кем-то бутыли теплую кока-колу. За эту ночь он, казалось, состарился на десять лет. Даже его фирменный загар стал каким-то сероватым. Белки его глаз прорезали меридианы красных капилляров. Уголки губ устало опустились вниз, лицо осунулось.

– А они… ушли, – развел руками он, – я пытался остановить, но… Меня чем-то ударили, назад отбросило на полметра. Пока я поднимался, они сбежали.

– Электрошокер, – подозрительно спокойным голосом объяснила наша несостоявшаяся порнозвезда, – в меня тоже им тыкали. Как ужасно…

– Одевайся! – скомандовала я. – Лучше бы нам побыстрее отсюда убраться. Не думаю, что они вернутся, но… Так, на всякий случай.

В такси Маринка наконец расплакалась. Плакала долго и горько, с хриплыми всхлипами и жалобными подвываниями. Водитель, которому Донецкий заплатил целую тысячу рублей, с любопытством посматривал на нас в зеркальце заднего вида. Я гладила Маринку по тому, что осталось от ее некогда роскошных волос. Я понимала, что потчевать ее утешениями бессмысленно. Стадия слез очень важна для того, чтобы из ее организма выветрились ядовитые пары подступившей к самому сердцу ледяной депрессии.

Потом она заговорила. Перебивать не совсем связный поток речи, равно как и вклиниваться в него с наводящими вопросами, тоже не имело никакого смысла.

– Так хорошо все начиналось, так хорошо. – Марина закрывала опухшее от побоев и слез лицо ладонями. – Я как на праздник к ним шла… И вчера вечером было так весело. Мы заказали суши, смотрели концерт Максима Галкина, классно вечер провели. Шиффер показывал мне свои фотоработы, и это было так впечатляюще… Спать меня отправили в заднюю комнату. Шелковое белье постелили, сволочи. Утром поднялись на рассвете, накормили бутербродами с икрой, дали отличный кофе… А потом началось… По сценарию он должен был меня избить. А я же брала уроки сценического боя. Готовилась как дура! Он как залепит мне кулаком в глаз, у меня аж искры посыпались! Я и в себя прийти не успела, как он меня отметелил, как учебную куклу в секции бокса. Несколько раз ткнул ножом в бедро… Во время перерывов мне разрешали пить обезболивающее. Я плакала, предлагала вернуть деньги, но никто меня даже не слушал… Я все ждала, когда же это кончится. А потом вдруг вспомнила, чем заканчивается фильм! И поняла, что так просто меня не отпустят. Я и в окно пыталась выпрыгнуть, и в подъезд выбежать все – без толку. Мы должны были снимать последний дубль, и тут появляетесь вы…

– Успокойся, все нормально, – бессвязно шептала ей я, – главное, что все хорошо закончилось. Переломов у тебя вроде бы нет, зубы на месте, синяки быстро заживут. Завтра сводим тебя в травмпункт и парикмахерскую. Пройдет несколько месяцев, и ты будешь выглядеть точно так же, как раньше.

– Да… – безо всякого выражения сказала она, – и знаешь что, Глаш?

– Что?

– Я больше никогда не буду сниматься в порнухе. С меня хватит!

Отплакавшись, Маринка умылась, хлебнула новопассита, завернулась в овечий плед и уснула на моем диване.

Ну а мы с Донецким остались одни. Как ни старалась я суетиться, веселить его, отвлекать, все равно в воздухе, как топор над плахой, висел немой вопрос.

Данила знает, что я снималась в порнофильме.

Он шокирован.

Потрясен.

Я оказалась совсем не тем, кем он хотел меня видеть.

И посматривал он на меня несколько брезгливо.

Мы выпили по чашке чаю, молча. А потом так же молча он вышел в прихожую и принялся зашнуровывать кроссовки.

– Донецкий… – слабым голосом позвала я. – Не уходи, а?

Вместо ответа он посмотрел на меня так, что мне захотелось скукожиться, втянуть голову в плечи, а лучше вообще провалиться сквозь внезапно образовавшуюся дыру к соседям с нижнего этажа.

Скупо попрощавшись, Данила ушел. Внезапное осознание, что на этот раз он больше не вернется, оглушило меня, как удар кувалдой в самое темечко. Не вернется, что бы я ни делала.

Странно все-таки устроен человек. Месяцами он ходил вокруг меня, как волк, выслеживающий добычу, звонил, приглашал куда-то, не обижался на мой сарказм, плевать хотел на мое безразличие. С одной стороны, его навязчивое внимание раздражало, с другой – я успела подсесть на него, как на мягкий наркотик. И вот когда я поняла, что в моей жизни больше никогда не будет Данилы Донецкого… Когда с этим пониманием я смотрела на него, торопливо зашнуровывающего кроссовки… Мне вдруг стало так плохо, какие было никогда до этого – даже в тот вечер, когда я выпила восемь бутылок «Балтики № 9», а потом полночи раскачивалась над унитазом, как соломинка на ветру. В моей жизни уже случалась экстренная ампутация близких людей, но все же они остались при мне хотя бы бесплотными голосами в телефонной трубке.

– Это была ошибка, – в очередной раз сказала я, неизвестно на что рассчитывая. – Слышишь, Донецкий? Я ошиблась. Надо было переждать. Или больше работать. Или у тебя одолжить. А я…

Он посмотрел на меня снизу вверх. Еще раз поправил шнурок, распрямился, закинул на плечо лямку рюкзака.

– Ты только не давай своей Маринке пить, когда она проснется, – спокойным, почти приветливым голосом предупредил он. – Знаю я вас, возьмете вина или текилы, что еще хуже. А человек снотворное принимал.

Вдруг вспомнилось стихотворение Ахматовой, над которым любят всплакнуть сентиментальные старшеклассницы:

 
… задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Все, что было, уйдешь – я умру…»
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».
 

– Не волнуйся, не разрешу, – с готовностью откликнулась я. – Я тебе позвоню, когда она проснется. Хорошо?

Он посмотрел на меня так, что необходимость в словах отпала. Пробормотав оставшееся безответным «Ну пока», я захлопнула за ним дверь.

Маринка проснулась, когда за окном уже затеплились фонари, а небо сменило прозрачный пастельный шелк на тяжелый темный бархат.

Тупо посмотрела на меня. Осознала, что случившееся – не дурной сон. Всплакнула.

Обняла меня. Повздыхали вместе – happy end все-таки, пусть и состоявшийся такой ценой. Марина провела ладонью по своим коротко остриженным волосам, задумчиво ощупала синяк на лице.

– Ну и на кого я сейчас похожа?

– Ты и правда хочешь знать? – усмехнулась я. – Наверное, на алкоголика, который живет на привокзальной лужайке.

Она вяло посмеялась – и это был хороший знак. Я знала, что Маринка не из тех, кто безвольно позволит лужице депрессии разрастись в смертоносное болото. Она справится.

Нехотя она побрела в ванную. Услышав ее слабый вскрик, я поняла, что она наткнулась на собственное зеркальное отражение. Всплакнула еще раз.

Я сварила кофе и сделала горячие бутерброды с сыром.

– А может, Ленке позвоним? – предложила я.

– Не знаю, – с сомнением покачала вихрастой головой Марина, – ты же знаешь, какая наша Ленка бестактная. Будет на меня таращиться.

И тут меня осенило: да она же не знает ничего!

Великий Ленкин секрет, заглянув по случаю в гости, так и прописался незаметно в моей квартире и никуда за ее пределы не выходил. Не потому, что я нема и деликатна, как кладбищенская земля. Просто как-то из головы вылетело.

– Мариша… Лена с ним рассталась! Ты понимаешь? Ушла от Пупсика. Насовсем.

Марина замерла, не донеся до рта чашку с дымящимся кофе. И на секунду собственное горе, сквозняком холодящее оголенный череп, отступило на второй план.

– Ты шутишь?

– Нет! Маринка, как же я забыла тебе сказать! Ленка тут приходила ко мне. Совсем никакая, в слезах. Говорила, что больше так не может, что не любит его, что ей надоели все эти, как она выразилась, версаче-хреначе.

– А ты?

– Поддержала, – улыбнулась я, – что же еще. Я давно ждала, когда это случится. Чуть было не перестала в это верить.

– А я перестала, – призналась Марина, ставя так и не пригубленную чашку на стол, – и даже смирилась. В какой-то момент решила, что все она сделала правильно.

– В смысле?

– Ну, с Пупсиком, – нехотя призналась она, – конечно, он противный и сексуальности в нем, как в шаре для боулинга. Но он ведь квартиру обещал ей подарить и образование купить. Брильянтов одних на двадцать тысяч долларов на нее повесил. А где бы была Ленка без этого всего?

– Ну ты даешь! Надеюсь, это временное помрачение рассудка. Он противный. И все. Это точка. Так что, зовем Ленку?

Сквозь трагически сложенные брови, опущенные уголки губ и заплаканные глаза с лаконичным «Эх!» проступила та Маринка, которую я знала.

– Ну что с вами поделаешь? Конечно, зовем!

Кто-то начинает новую жизнь с понедельника (мой прогноз – такая идиллия длится максимум до среды), кто-то – с первого января (банально до оскомины). Ну а кто-то – мы, например, – с катастрофы. Беда, помноженная натрое, сблизила нас, сплела наши нервные окончания, словно благодаря причудливой шутке природы мы стали психологическими сиамскими близнецами. Одна из нас едва не погибла и лишилась роскошных волос. Другая предпочла ничего не обещающий арбатский ветер и покрытое мраком будущее определенности, скучной, как подогретый кефир. Третья потеряла мужчину, который мог бы… Кем мог бы стать для меня Данила Донецкий, я точно не знала, однако его бесповоротное отбытие оставило вяжущий привкус горечи. Я старалась гнать эту мысль прочь, но все же ничего не могла с этим поделать – как будто внутри меня медленно надували шарик, который вот-вот лопнет, заполнив все мое существо вырвавшимся на волю вакуумом.

Len'a (crazy) весело выставляла бутылки на стол. Текила – золотая и серебряная, португальское молодое вино, приторный «Бейлис», веселящий яблочный сидр, французский дорогущий брют. Закуска соответствовала этой питейной роскоши: интеллигентная стограммовая баночка черной икры, крабовое мясо, испанский вяленый хамон, развесные оливки, свежий хлеб из пекарни на Садовом, черный шоколад с орешками… Мы с Мариной изумленно смотрели на эти приготовления.

– Я продала подвеску, – лаконично объяснила Лена, – к тому же на прощание немного опустошила Пупсиково портмоне.

– Да ты что? – ахнула Маринка. – А если заметит? Он и так, наверное, в трауре!

– Он в командировке и еще ничего не знает. А деньги не заметит точно – он никогда их не считает. Я всегда спокойно выгребала у него из карманов – то пятьсот долларов, то тысячу.

– А Лола с Анфисой не настучат?

– Шутишь? – расхохоталась Ленка. – Да они же рады, как дети, которых запустили в мороженый ларек! Сами готовы мне заплатить, только бы я больше не появлялась. Ведь теперь Пупсик женится на ком-нибудь из них. Если, конечно, вообще женится. Что ж, девочки, с возвращением! Мы снова вместе, и теперь уже ничего не сможет нам помешать! Предлагаю выпить за нашу новую жизнь!

Медленно втягивая в легкие ментоловый дым, я брела по ночному пустынному Арбату. Освежающая морось атаковала меня бесплатным душем Шарко. Приветливо теплились окна круглосуточных ресторанчиков. Редкие прохожие посматривали на меня с любопытством – для человека, гуляющего под дождем, у меня был слишком расслабленный и умиротворенный вид.

Как муравей, спешащий вперед по ленте Мебиуса, я снова оказалась в позиции низкого старта. Как ни странно, это радовало. Где-то в районе солнечного сплетения возбужденно вибрировало ощущение приближающейся новизны. Так бывает утром первого января, когда, кутаясь в прокуренный плед, выходишь на балкон и видишь, что снег не тронут ничьими следами, проталины асфальта усыпаны разноцветной перхотью промокшего конфетти и занимающийся день обещает, что отныне все будет по-другому. Эта обманная новизна заставляет тебя бросить пить и курить (ровно до следующего вечера), стать добрее (через неделю ты поймешь, что твоя патологическая отзывчивость незаметно трансформировалась в слабость, и станешь такой, какой была всегда), следить за своей внешностью (энтузиазм иссякнет после первого же визита к косметологу), следить за диетой (до тех пор, пока нагрянувшая в гости подруга не притащит коробку бельгийских конфет).

– Куда спешишь, красавица?

Я не сразу поняла, что незнакомый голос обращается ко мне. Повертела головой и вдруг увидела странную фигуру, словно отделившуюся от мокрого фонаря. Белая ночная рубашка. Намокшие седые волосы прилипли к смуглым щекам. Босые ноги со скрюченными артритом пальцами. Внимательные глаза.

Сердце, сделав медленный двойной кульбит, устремилось куда-то вниз. Это была баба Зина.

– Баб Зин, – мой голос дрожал, – не надо, а? Я же своя, арбатская.

– Значит, ты знаешь, кто я, – обрадовалась старушка. – Я могу предсказать твою судьбу. Хочешь, на Таро погадаю?

– А просто промолчать вы никак не можете? – с надеждой поинтересовалась я. – Верю, что вам все известно, но я ничего не хочу знать.

– Не могу, – сокрушенно покачала седой головой она, – если не скажу, не усну потом. А я старая, мне спать надо.

– Ладно, – вздохнула я, – вы даже не представляете, как это некстати. Я только что приняла решение начать новую жизнь. А тут вы. Но раз не сможете уснуть – доставайте свои Таро.

– Таро, – она, казалось, была удивлена. – Ты правда хочешь, чтобы я погадала тебе на Таро?

– А что такого? Вы же сами предложили.

– Да, но… – растерялась баба Зина, – я всем предлагаю. Никто никогда не соглашался. Приходится кричать им в спину, чтобы знали, чтобы попробовали что-то изменить.

– Моя подруга изменила, – похвасталась я, – вы предсказали ей смерть, но она… не умерла. Хотя шансы были ничтожны.

– У меня нет с собой Таро, – сокрушенно покачала головой гадалка, – я давно не ношу их с собой. Какой смысл, если никто не хочет слушать? Хочешь, пошли ко мне? Я здесь недалеко живу, вон в том доме. У меня зефир есть. И сырники.

Я хотела было отказаться, но вдруг взгляд мой упал на ее босые ноги. Старушка мерзляво поджимала пальцы. В тот момент ничего пугающе потустороннего в ней не было. Обычный одинокий человек, замерзший, жаждущий общения, немного выживший из ума, но еще отчаянно цепляющийся за последние крупицы здравого смысла.

И я кивнула:

– Ладно. Раз есть сырники, тогда пойдем.

Квартира у бабы Зины была роскошная, трехкомнатная. Высокие потолки, антикварный буфет с пыльным хрусталем, посеревший от старости паркет, старомодная скатерть с бахромой. Вот уж никогда бы не подумала, что уличная гадалка, наводящая на всех ужас своей стервозной прозорливостью, живет в таких царских хоромах. Зато становилось понятно, как ей удается неделями не выходить из добровольного заточения. Во-первых, такие роскошные хоромы не навевали депрессивных терзаний, во-вторых, если у нее были деньги жить здесь в гордом одиночестве, значит, и прислугу она позволить себе вполне могла.

Чистота в квартире была идеальная. Даже запахов никаких не витало ни по светлой просторной кухне, ни в ванной с проржавевшей сантехникой и потрескавшейся плиткой.

Запахи, как, впрочем, и лишние вещи, в этом пространстве не приживались.

Сунув ноги в войлочные тапочки и набросив на плечи цветастый платок, баба Зина хлопотала на кухне. А я подумала: вот странно – получается: она раздевается, чтобы пойти на улицу, а не наоборот.

– Глаша, чай готов!

– Вы знаете, как меня зовут? – удивилась я.

За несколько минут баба Зина успела сервировать стол по полной программе – и оладушки разогрела, и сырники извлекла из холодильника, и бутерброды состряпала, и распечатала коробочку зефира, и разлила по чашкам свежий чай. Столовалась гадалка богато, не по-стариковски.

– А то мне не знать! – фыркнула она. – Чай, не первый год здесь живу. Всех вас знаю. Ну, рассказывай, красавица, с чем пришла, с чем пожаловала к старухе?

– Вообще-то, – сконфузилась я, – вы меня сами пригласили. Видимо, чтобы датой смерти меня порадовать.

– Злая ты, – грустно улыбнулась старушка, – вот и внук мой также… И не заходит ведь и не звонит. А сырники-то ты ешь, для тебя пекла.

– Но я же…

– А то я не знала, что ты заглянешь! – хитро подмигнула она, и я подумала, что бедная баба Зина выжила из ума гораздо больше, чем мы по привычке полагали.

Впрочем, страческое угасание мысли никак не отразилось на ее кулинарных способностях. Приготовленные ею сырники были восхитительными: в меру сладкими, нежными, с легким привкусом ванили. Мне вспомнилась моя собственная бабушка – даже оставив балет, она до преклонных лет осталась безжалостна к своему вымуштрованному желудку, не видавшему гастрономических вольностей даже в Новый год. При этом готовила она, как именитый шеф-повар, за выходящие из-под ее гибких пальцев пирожки можно было душу продать.

– … все ведь как думали – встретилась старая ведьма с дьяволом, выжила из ума и теперь вредничает! – бубнила тем временем баба Зина. – Так-то оно так, только имя дьяволу тому – Васька, и он сын моей дочери непутевой!

– Что? – я встряхнула головой, отгоняя несвоевременные мысли и пытаясь сконцентрироваться.

– Васька – паразит… – Баба Зина промокнула увлажнившиеся глаза кончиком бумажной салфетки. – Всю жизнь душа в душу прожили. Баловала его, души не чаяла. Дочь-то моя ребенком не интересовалась, ей все гулянки да мужики. А потом и вовсе вышла замуж в Калининграде, здесь ей, идиотке, не сиделось. И с концами, там у нее новый сынок. Мы с Васенькой вдвоем остались. Работала я на износ, чтобы у него все самое лучшее было. Талант-то у меня с детства, да нехорошо мне, когда целый день кряду гадаю. Как будто бы кто-то через соломинку жизнь изнутри высасывает. Утром смотрю на себя в зеркало – вроде и ничего. А вечером – страсть жуткая, хуже покойницы. Глаза ввалившиеся, бледная, тощая. И чем мне Васенька мой отплатил? – Баба Зина прищурилась, и я замерла с надкусанным сырником в руке. – Семнадцать лет ему стукнуло. Он и говорит: давай квартиру разменивать, бабушка. Я – за валидол. В квартире этой я родилась, в войну не выехала, и муж мой здесь помер, и сама помереть только здесь хочу. Но Васька словно рогом уперся: я имею право на часть жилплощади. Так что правы люди, Глаша, я и правда лицом к лицу встретилась с дьяволом.

Неприятный холодок пробежал вдоль моего позвоночника – я вдруг подумала: а что моя собственная бабушка рассказывает обо мне алчным до сплетен соседкам? Не похожую ли историю? Хотя нет, бабушка у меня дворянских кровей – она из тех не растративших благородство людей, чье происхождение сразу в глаза бросается. Сплетничать она не будет. И соседок презирает – за их продранные на больших пальцах тапочки, за их сваренные без души и желания жирные супы, за их дряблые ляжки, за подбородки двойные. Тех, кто не уважает свое тело, бабушка считает плебеями.

– Что с тобой, Глашенька? Что смотришь так?

– Да ничего, – промямлила я, – так, не к месту вспомнилось…

– А не к месту не бывает, – подмигнула баба Зина, – и в случайности не верю я. И еще, ты уж не сердись на старую, но я кое-что о тебе знаю.

Я обреченно вздохнула. Сырники сырниками, но нельзя забывать, что неожиданное ведьмино гостеприимство – всего лишь увертюра к неприятному предсказанию.

Я склонила голову – точно перед топором палача – и вздохнула:

– Валяйте, что уж там…

– Любишь ты мужчину, Глашенька, – медленно выговорила баба Зина, – высокого, темненького, смешливого.

От неожиданности я поперхнулась чаем.

– Что?

– В обиде он на тебя, в большой обиде, – покачала седой головой она. – Ты уж решила, что все у вас кончено. Но это не так.

– Вы… о ком?

– Тебе ли не знать? Я вижу лишь образы, а уж разгадывать их – твое дело.

Наверное, она просто видела меня с Донецким на Арбате. Как и все остальные, кто меня подначивал и поддразнивал. Как малые дети, честное слово.

– Вот что я должна была тебе сказать. Вот почему подошла.

В горле стоял горьковатый комок – стоял и никак не мог проглотиться.

– Но… А как же…

– Все пустое, – спешно заверила баба Зина, – то, что я смерть предсказываю, глупости. Вернее, предсказываю, но не всем. Хотя, если очень попросишь, могу, я ведь…

– Не надо! – нервно перебила я. – Моя подруга и так едва на тот свет с вашим предсказанием не отправилась.

– Ну не отправилась же, – хохотнула гадалка, – я же предупредить ее хотела. Красивая ведь девушка, жалко.

В голове всплыл образ Маринки – такой, какой видела я ее в последний раз. С распухшим от синяков лицом, красным носом, от рыданий принявшим неблагородную картофелевидную форму, с неряшливыми паклями волос, то тут, то там прорастающими из полулысого черепа.

– Могли бы уж до конца предупредить, раз жалко, – вырвалось у меня.

Баба Зина недовольно поджала губы:

– Она должна была обжечься, нимфоманка эта. Знаю, любишь ты ее, а вот, честное слово, не стоило бы. Не ровня она тебе, как и вторая потаскушка… Впрочем, ей все хрен по деревне, такая разве одумается?

– Уже одумалась, – буркнула я.

– Ага, жди… Ну а теперь пора тебе, красавица. То, что ты должна была узнать, тебе сказано.

– Постойте, но почему вы решили, что я его люблю? Я и не знаю, что такое любовь. Ничего такого со мною никогда не было.

– Значит, теперь знаешь, – без улыбки ответила старуха, – и учти, времени у тебя не так много. Сейчас еще можно отыграть обратно, но завтра – кто знает? Может, он другую встретит и ничем не хуже тебя?

Наскоро одевшись – а то вдруг вредная старуха передумает и все-таки атакует меня нежеланной информацией? – я покинула квартиру бабы Зины. Мне было грустно и досадно – потратила вечер, взбудоражила осевшую на дно грусть о бабушке и о Донецком, а в качестве награды не получила ничего. Кроме ванильных сырников.

Откуда мне было знать, что новая жизнь начнется следующим же утром? И начнется она с Ленкиного бодрого голоса, материализовавшегося в моей телефонной трубке. Голос был еле слышимым и хрипловатым от помех.

Видимо, откуда-то издалека звонила.

– Гланька? Это ты? У меня мало времени! – она орала как буйнопомешанная, мне даже пришлось отстранить трубку от уха.

Я мельком посмотрела на часы и ужаснулась: половина одиннадцатого. Ничто не заставило бы мою подругу, ведущую убежденно совиный образ жизни, подняться в такую рань. Ничто, кроме масштабной неприятности.

– Ленка… Что случилось?! Где ты?!

– Я на острове Маврикий, – прокричала Лена.

– Где?!

– На острове Маврикий! С Пупсиком.

– С Пупсиком? – растерянно повторила я. – Разве вы не…

– Мы женимся, – перебила Лена, и голос ее был торжественным и счастливым. – Пупсик заказал церемонию на пляже, я в купальнике и ожерелье из цветов. Правда, купальник необычный, он расшит брильянтами, представляешь? Если скажу тебе, сколько он стоит, не поверишь!

– Я и так не верю своим ушам, – после паузы подала голос я. – Лен, что ты наделала?! Ты же твердо решила…

– Мало ли что я решила. Я была не в себе и пьяна. И вообще – это все гормоны. Я поговорила с Пупсиком, и он записал меня к своему психотерапевту. Мировая тетка! Сказала, что волноваться мне не о чем, поскольку все невесты чувствуют накануне свадьбы то же самое.

– Но…

– Глань, я надеюсь, ты не обиделась, что вас с Маринкой не пригласили? Просто Пупсик был вне себя! Я рассказала ему, что ты уговаривала меня уйти. Если честно, он чуть не нанял киллера, я его еле отговорила.

– Ты рассказала ему… что?

– Ой, да ладно тебе! – Она пыталась придать своему тону оттенок легкомысленности, но я знала, что ей не по себе. – Давай не будем морализаторствовать. Пупсик – это мое будущее. Мне теперь не надо ни о чем волноваться!

– А мы – твое прошлое, да? – вырвалось у меня.

– Что-то я не слышу, тут такие помехи! – в два раза громче завопила Лена. – Ладно, Гланька, увидимся, когда я вернусь. Раз ты такая бука, привезу тебе засушенного морского ежа. А теперь мне пора.

– Постой! А кто же у тебя подружки невесты?

– Ну как кто? Лола и Анфиса, само собой. Пупсик купил им по цветастому платью Cavalli. Обе счастливы… Ладно, Глашка, он идет! Если узнает, что я тебе звонила, мне конец!

– Подожди, но как же ты собираешься общаться со мной в Москве, если Пупсик… – начала было я.

Но Len'a (crazy) уже бросила трубку.

И так грустно стало мне – не передать словами. С ногами забравшись на свой продавленный диван, я прихватила фотоальбом. Разглядывать улыбающиеся Ленкины физиономии для меня было подобно удару под дых. Вот мы на пляже, в Серебряном Бору. Ленка загорает топлес, но почему-то в безразмерных мужских боксерах с пчелками. Смутно припоминаю: она на спор сняла их с какого-то дремавшего в песке выпивохи, а потом долго носила как военный трофей.

А вот мы на Арбате – кажется, это мой самый первый арбатский год. На мне дурацкое старушачье пальто с лисьим воротником, на Ленке – потрепанный кожаный плащ и бандана в черепах. Распахнув рот навстречу мутному московскому небу, она ловит языком мерцающие снежинки. Счастливая и шальная.

А вот мы в каком-то кабаке. Набравшаяся черного рома Ленка пытается, перегнувшись через барную стойку, обняться с молоденьким барменом, тот испуганно отстраняется и прикидывает, что ему будет за посылание по известному адресу клиента, который оставил в заведении значительную сумму. Забегая вперед, могу сказать, что бармена того Len'a (crazy) все-таки соблазнила, влюбила в себя, потом бросила, а он еще много месяцев дежурил под ее окнами, вызывая вероломную сердцеедку на полуночный тет-а-тет. Она всегда получала, что хотела, наша Ленка.

Я захлопнула альбом и позвонила Марине:

– Пойдем кофе пить?

– Прямо сейчас? – растерялась она. – Я вообще занята немного…

– Чем? – удивилась я.

– Ну… Ну ладно, – вздохнула она, – только ненадолго. Через полчаса в траттории, хорошо?

Она немного опоздала. Я уже жадно поедала двойную порцию тирамису, закутавшись в свой поеденный молью свитер, когда на пороге наконец появилась Марина.

Увидев ее, я обомлела. Я-то ожидала, что на свидание придет депрессивное существо в камуфлирующих синяки темных очках, в чалме из шелковых палантинов…

Но Марина и здесь осталась верной самой себе.

Я не отношусь к любительницам вдохновенного самоуничижения, однако рядом с Маринкой мне всегда становится неудобно за свои бесформенные боты, расбросанные по плечам волосы, блестящий нос и хлопчатобумажные, скрадывающие зимние килограммчики брюки.

Марина всегда выглядит так, словно за ней следует толпа репортеров из «Hello». В тот вечер на ней была белая кожаная юбка, легкомысленно открывающая колени совершенной формы, белая короткая шубка из искусственного меха, белые шерстяные колготки и белые же меховые унты.

Но самое главное: на ее лице не осталось ни следа побоев. Ничто не намекало на ее недавнее плачевное состояние. Роскошная женщина, кинозвезда, с гладкой загорелой кожей, беззаботно блестящими глазами, умело подкрашенными губами. На ней была кокетливая розовая шапочка. Перехватив мой взгляд, Маринка одним изящным движением с лукавой улыбкой сдернула ее с головы. И тут уже обомлела не только я, но и все посетители ресторана.

Красавица была лысой! Абсолютно лысой! У нее была настолько совершенная форма черепа, что экстремальное отсутствие прически ей шло. Появилось в ее облике нечто неземное, инопланетное, ярче засияли глаза…

– У меня просто нет слов, – выдохнула я, прикасаясь губами к ее прохладной щеке.

– Отвалила кучу денег, – с выражением небрежности на лице махнула рукой она, – мне посоветовали один чудодейственный крем, полторы тысячи долларов стоит. Неделю пользовалась – и смотри, как новенькая!

– Маринка… Я всегда знала, что ты ведьма.

– Да брось, – трогательно смутилась она.

– Нет, я серьезно. Волшебная женщина, я тобой восхищаюсь! И ты только посмотри, как все на тебя пялятся.

Я заметила, что дама со следами былой красоты, одиноко объедающаяся пирожными за соседним столиком, решительно отодвинула уставленную эклерами тарелку. Распрямила плечи, достала пудреницу и с затаенной тоской принялась рассматривать поры на своем носу. Давно заметила этот феномен – глядя на Маринку, женщины вдруг осознают количество калорий в своих тарелках и прыщей на лице.

– Привет! – белозубо улыбнулась она. – Опять пирожные?

– Очень рекомендую. Они здесь изумительные, а поскольку строгая диета тебе больше не нужна…

Маринка посмотрела на меня как-то странно и заказала минеральную воду без газа и зеленый салат. Перехватив мой изумленный взгляд, потупилась:

– Я все объясню… У тебя закурить есть?

Я молча выложила на стол мятую пачку с ментоловыми сигаретами. Маринка подрагивающими пальцами вытащила одну – был в ее движениях какой-то нервный порыв. Глубоко затянулась, выпустила струю дыма в потолок.

– Я передумала, – не глядя на меня, произнесла она.

Я даже не сразу поняла, о чем идет речь.

– В каком смысле?

– Глашка, я знала, что ты так отреагируешь. Но попытайся меня понять. У тебя все-таки в Москве родители, которые помогут, если что. А я совсем одна. И другого выхода у меня просто нет… Короче, я вчера была на кастинге, послезавтра у меня съемки. А в пятницу фотосессия у Дракона для какого-то польского журнала. Дракон всегда платит хорошо.