Читать книгу "Сидим, курим…"

– Семейный бизнес, да? Интересно, дочку они тоже в порнушку отдадут?

– Злая ты все-таки, Глашка, – нахмурилась она. – Ладно, пошли работать. Дракон не любит, когда его заставляют ждать. Оштрафовать может.

Нам выдали костюмы, если несколько лоскутков прозрачного белья можно назвать костюмами. Впрочем, мне еще предлагалось надеть пушистый махровый халатик, Маринке – длинную норковую шубу, а Олегу – черный плащ. Полный идиотизм – разве профессиональные жрицы любви разгуливают по городу в наброшенной на голое тело шубе? Но Дракону, как режиссеру, виднее.

Сценарий был незамысловат. Скучающая богатая домохозяйка (я) маялась дома, попивая кофе и почитывая глянец. Потом ей пришла в голову заманчивая идея пригласить проституток и понаблюдать за эротическим представлением. Проститутки обоих полов (Марина и Олег) живо откликнулись на ее просьбу, после чего начиналось, собственно, то, ради чего все порнофильмы и затеваются.

С первой частью фильма мне удалось справиться легко. Я даже получила некоторое удовольствие и умудрилась чуть ли не почувствовать себя звездой. На меня были направлены две статичные камеры, а еще с одной, маленькой и портативной, бегал Егор. Команда «Мотор!» – все, как у взрослых. У меня отлично получилось принять томный, скучающий вид, и за пятнадцать отснятых дублей я выпила десять чашек отличнейшего кофе и прочла в «Космополитене» статью о пластической хирургии.

А вот со второй, самой главной, частью возникли некоторые сложности. Олег и Марина работали в порнобизнесе не первый год, для них ничего не стоило раздеться и наброситься друг на друга с таким энтузиазмом, словно в комнате больше никого, кроме них, не было.

А вот я не знала, куда глаза деть, между тем предполагалось, что от созерцания их любовных игр я должна была испытать множественный оргазм.

– Нет, так не пойдет, – сказал Дракон, вытерпев минут пять этого жалкого зрелища, – придется все переснимать.

Маринка посмотрела на меня уничтожающе – судя по лихорадочному румянцу и пьянова-то блестящим глазам, она возбудилась по-настоящему. А тут я – всю малину испортила. Какой кошмар, неужели ей и правда доставляет удовольствие прилюдный секс? Я-то думала, что она вынуждена притворяться – этакая декадансная порнопринцесса в декорациях жестокого города. Может быть, Данила прав и я плохо знаю своих подруг?

– Аглая, по сценарию вы должны не прятать глаза, а жадно на Марину с Олегом смотреть, а потом еще и мастурбировать. Вы отнимаете мое время и мешаете актерам, – холодно сказал Дракон.

Я виновато развела руками:

– Мне сложно сконцентрироваться. Но я буду стараться, давайте попробуем еще раз.

– Мне рекомендовали вас как ответственного человека, и я поверил.

– Дракон, она справится, – подала голос Маринка. – Ну что ты, в первый раз же…

С недовольным видом он молча взял в руки камеру и резко мотнул головой – мол, поехали!

– Представь, что смотришь кино! – успела шепнуть Маринка. – Представь, что тебя здесь нет. Это другой человек, это не ты.

Это другой человек, это не я, сидел на краешке атласного покрывала. Другой человек, не я, неотрывно смотрел на действо, которое обычно происходит без посторонних свидетелей. Другой человек, не я, похотливо блестел глазами, старательно закусывал нижнюю губу и даже время от времени принимался прилежно постанывать. Другой человек, не я.

Кажется, все остались мною довольны. И даже Дракон под конец смягчился, угостил меня коллекционным вином и бельгийскими шоколадными конфетами и сказал, что, если мне снова понадобятся деньги, я могу на него рассчитывать.

– Вот видишь, как все оказалось просто. – Успевшая принять душ Маринка встряхнула влажными волосами и плотнее закуталась в халат.

Говорят, что порноактрисы быстро стареют. Сперма сотен мужчин, перемешиваясь в их ненасытном лоне, являет собою магический концентрат возраста, вытягивающий задорный блеск из глаз и свежий румянец с щек. К Маринке был неприменим этот закон природы – сочная, как полевой мак, она выглядела намного моложе своих двадцати семи. Дитя природы, кровь с молоком.

– Может быть, хочешь попробовать еще раз? Сегодня ты получила мало, потому что секса не было. Если ты сыграешь настоящую роль, гонорар может составить и пять сотен. Как у меня сегодня, – не удержавшись, похвасталась она. – Я могу тебя порекомендовать, красивых актрис мало.

– А я некрасивая. И вообще…

– Все ясно, у тебя шок, – понимающе улыбнулась Маринка и, протянув руку, погладила меня по волосам.

Почему-то мне захотелось отстраниться и вымыть голову. Странно, обычно я не отличалась особенной брезгливостью.

– А я в первый раз вообще потом плакала, – вздохнула она. – Пересчитывала деньги и плакала. Потом привыкла. Я поняла, что сама судьба дала мне этот шанс.

Маринка с аппетитом откусила кусок огромного красного яблока, найденного в холостяцком холодильнике Дракона. Ева – наглая, красивая, искушающая. Мне показалось, что сквозь до боли знакомых черт одной из ближайших подруг вдруг проступило совсем другое, чужое лицо. Будто бы я ее темную сторону увидела. Другое эго, тщательно замаскированное под глухими покровами привычного образа.

Я вдруг поняла, что никакая она не жертва. Все это время я жалела ее вхолостую. Маринке нравится ее жизнь такой, какая она есть, и ничего менять она не хочет и не будет.

Это открытие было поразительным! Я смотрела на нее – а видела другую женщину. Она грызет яблоко, с веселой улыбкой смотрит на меня, говорит о чем-то будничном, краем глаза почитывает бульварную газету, мечтает о приближающемся отпуске в Турции – и вроде бы это знакомая родная Маринка, но как теперь забыть ее помутневший взгляд, и бессмысленную улыбку, и то, как ее нарощенные ногти хаотично царапали потную спину Олега?

– Что ты так на меня смотришь? – прищурилась Маринка. – Глань, расслабься, все пройдет. Поверь, через неделю ты будешь смеяться, вспоминая этот эпизод. Ну а пока помни, что я тебе сказала. Представь, что это была не ты. Другой человек.

Я распрощалась с Маринкой, Олегом и Драконом и поехала домой в набитом автобусе, хотя у меня были деньги на такси.

Там, среди посеревших от усталости лиц, прижавшись к чужим дешевым пальто и забрызганным грязью пуховикам, я немного успокоилась.

Сидим, курим…

И тут Len'a (crazy) ни с того ни с сего начинает вспоминать, как четыре года назад ее чуть не взяли в аэропорту Хитроу со шматком гашиша «воооот такого размера» (показывает свой кулак).

Было время, когда она не куталась в норковую шаль и не носила во внутреннем кармашке сумочки хрустальный флакон с эксклюзивными, смешанными специально для нее духами. На голове ее произрастал отчаянно-фиолетовый ирокез, асфальт сотрясался под ее армейскими ботами, а нимфеточная субтильность пряталась под воняющей табаком курткой цвета хаки, и любила она мрачного юношу по имени Антон. Не то ударника, не то басиста какой-то сомнительной панк-группы, выпустившей единственный сингл и кочующей с ним по клубам, на радость десятку обдолбанных фанатов.

– Антон был крутой, – Len'a (crazy) закатила глаза и отточенным движением щелкнула указательным пальцем по кончику тлеющей сигареты. Горстка горячего пепла отлетела в ее чашку с кофе, Len'a (crazy) откомментировала это флегматичным «пипец», но кофе заменить не попросила – у нее был почти нулевой уровень брезгливости (что неудивительно – с таким-то прошлым).

– Антон был крутой, – повторила она, а потом, видимо для более четкой расстановки акцентов, добавила: – Cool! Вот время-то было, а? Вечера начинались одинаково – мы встречались в арке у метро «Кузнецкий мост», пили «Балтику № 9», а потом шлялись по бульварам. У нас было много приятелей, и все почему-то обитали в районе Бульварного кольца. Какие-то безумные художники с мастерскими на чердаках. Какие-то полуолигархи – до сих пор не понимаю, зачем они привечали таких маргиналов, как мы. Наверное, для них это был бесплатный цирк. Какое-то разнообразие. В понедельник они заказывают черную икру из лучшего рыбного ресторана, во вторник – стриптизерок из «Распутина», а в среду – запускают домой панков и слушают их пьяные бредни. Иногда за одну ночь мы обходили Бульварное кольцо по три-четыре раза. Вот время-то было…

Len'a (crazy), мечтательно зажмурившись, вспоминает что-то еще, с cool Антоном связанное. О том, как они ограбили уличную палатку – взяли сигареты и несколько шоколадных яиц. О том, как Антон втянул ее в разухабистую групповушку с участием грудастой мулатки и насквозь силиконового переделанного мужика. О том, как в конце концов Антона этого нашли мертвым в луже собственной блевотины в подъезде какого-то арбатского дома. Банальная для таких типов история: передоз.

Я рассеянно слушаю, и почему-то с каждой минутой мне становится все более тоскливо. Хотя, если разобраться, ничего ностальгического в ее байках нет – сплошь чернуха какая-то.

Лена в пиджаке из стриженой норки, с цыганистыми сережками из Carrera у Carrera, в зеленых туфельках из крашеной кожи страуса – да-да, она теперь из тех, кто носит открытые туфли даже в зимнюю слякоть, ведь есть финансовый порог, за которым прогноз погоды теряет всякий смысл.

Смотрю на нее и не узнаю.

Закрываю глаза – родной прокуренный голос уютно щебечет о постепенно сошедших на нет днях круглосуточного загула. Открываю – передо мной незнакомая женщина с ботоксом в переносице и льдинкой в облагороженных фиолетовыми линзами глазах.

А ведь было время…

Однажды нам с Len'ой (crazy) приспичило во что бы то ни стало провести выходные на море. То лето выдалось пыточно удушающим – от жары буквально плавился асфальт, холодное пиво еще с утра исчезало из палаток, а москвичи медленно, но верно сходили с ума. На Арбате был настоящий ад. Я сидела на своем складном стульчике, прикрыв голову широкополой белой панамой пенсионерского фасона и каждые пять минут посылая безропотного дядю Ванечку за ледяной минералкой. Все без толку – никому не хотелось усаживаться на самый солнцепек перед уличной художницей. Прохожие снуло брели мимо, выискивая теневые места в арбатских кафешках.

И тогда Лена отобрала у меня мольберт и решительно скомандовала: «На сборы пятнадцать минут! Мы едем на море!»

Денег у нас не было. Зато безбашенности – хоть отбавляй.

Я сбегала домой, сложила в рюкзак зубную щетку, купальник, запасную футболку и несколько сторублевок – мой скудный финансовый резерв. Мы доехали до станции метро «Домодедовская», вышли на Каширское шоссе, голосуя. На мне был полупрозрачный сарафан из тонкого льна, на Ленке – ядовито-розовая мини-юбка и белый лифчик: слова «дресс-код» для нее тогда вообще не существовало. Двадцать первый по счету водитель оказался из нашей породы – слоняющийся раздолбай, он согласился спонтанно изменить свои планы и подбросить нас на юг. Правда ближе к ночи, где-то под Ростовом, нам пришлось спешно покинуть его гостеприимный «жигуль» – добрый самаритянин настойчиво лез под Ленкину розовую юбку и недвусмысленно намекал, что в его бардачке имеется армейский нож, а в Анапе у него есть родственник, подполковник милиции, который, если что, может устроить нам проблемы. Ночевали мы в поле, под открытым небом, вздрагивая от каждого шороха. Под утро договорились с каким-то дальнобойщиком, которому наврали с три короба про побег от родителей; он оказался мужчиной сердобольным и доставил нас к морю.

Реальность воспринималась как чудо. Еще вчера наши каблуки вдавливались в размякший асфальт, а сегодня наши пятки обнимает морская пена, и воздух пахнет персиками, а вокруг загорелые тела с солеными каплями, и влюбчивые аборигены бесплатно угощают нас тягучей чурчхелой.

Мы не думали ни о том, где нам переночевать, ни о том, на что купить еды, ни о том, каким образом вернуться домой. Ошалев от неожиданного счастья и от быстрой смены декораций, мы с разбегу бросались в крутые волны, наперегонки доплывали до буев, кувыркались, брызгались, визжали. Если бы я была склонна к рефлексии, то в тот момент я бы почти физически ощутила, что такое счастье.

Однажды Len'a (crazy) объявила, что отныне она буддистка и, чтобы познать смысл жизни, отправляется в отшельническое путешествие по лесам Подмосковья. И предлагает мне последовать за ней – за компанию.

– Разве отшельническое путешествие не предполагает одиночество? – удивилась я.

– А что если мне нестерпимо захочется выпить? – резонно возразила она.

Мы одолжили у кого-то брезентовую палатку и два спальных мешка, я два дня бегала по хозяйственным магазинам, скупая походный инвентарь: фонарик, веревку, нож, крем от комаров, охотничьи спички, брошюру «Первая помощь при несчастном случае». Хозяйственная часть путешествия была целиком возложена на мои плечи, потому что Len'a (crazy) взяла на себя духовную составляющую, целыми днями она препротивным голосом распевала мантры, таскалась к каким-то сомнительным гуру, которые рассказывали ей о своем опыте искусственного одиночества и советовали дать обет молчания. Так она и собиралась сделать – как только мы прибудем на место, в лес. Надо сказать, перспектива оказаться в подмосковсном лесу с давшей обет молчания подругой вызывала у меня противоречивые чувства.

Еще не добравшись до леса, в электричке, мы познакомились с компанией студентов из автодорожного, которые, проникшись идеей отшельнического путешествия, решили последовать за нами. Так «отшельническое путешествие» превратилось в банальную попойку на природе, в процессе которой Len'a (crazy) умудрилась влюбиться сразу в троих попутчиков и переспать с ними по очереди в палатке.

– И вот прилетаем мы в Лондон, и все идет не так, как мы запланировали… – Ленкин голос возвращает меня в реальность.

Я не сразу понимаю, о чем она толкует. Потом вспоминаю, что речь шла об Антоне, которого она считала самым ярким мужчиной своей жизни.

– Антон же музыкантом был, – напоминает она.

– Ну да. Cool, – подыгрываю, и Len'a (crazy), не замечая моей иронии, невозмутимо кивает:

– Он хотел работать в Лондоне. Петь по клубам. Может быть, даже на улице выступать. Проблема в том, что бритты оказались анекдотично снобскими. Ни в одном клубе с нами даже не пожелали разговаривать.

– И почему это меня не удивляет? – пробормотала я.

– На улице тоже проблемы. Как только Антон раздевался и начинал петь, нас забирали в полицию и твердили о каком-то штрафе в пятьсот фунтов, который мы должны уплатить за нарушение нравственного спокойствия треклятых лондонцев.

– Раздевался, прости? – переспросила я.

– Ну он же концептуалистом был, – невозмутимо объяснила Лена, – мог петь только голым. Ему было что показать – такое тело! И татуировка на пенисе. Кстати, во время выступления у него всегда была эрекция.

Ужас какой!

– Ну и когда мы поняли, что деньги кончаются, а мы так ничего и не добились, у Антона началась депрессия. Ведь денег он в долг набрал. Он был уверен, что все отобьет, и тратил, не задумываясь. А потом понял, сколько надо вернуть, и ужаснулся. Тогда мы переехали из отеля в студенческий хостел и потратили все оставшееся на наркоту.

– Логично, – хмыкнула я.

– Антон решил привезти немного в Москву, толкнуть на Арбате и вернуть таким образом хотя бы часть долга. Но британская таможня – это звери, скажу я тебе.

– Видимо, не такие уж и звери, раз ты сидишь сейчас передо мной, а не гниешь за решеткой.

– Да ну тебя! Такие, как я, всегда выплывают. Бедный Антон… – некстати вздыхает она. – Я ведь замуж за него собиралась. Ему было всего двадцать восемь лет…

– Такие долго не живут.

– Ты права. Но я его никогда не забуду. Не чета Пупсику, – неожиданно произносит она, хотя отрицательные стороны Пупсика – это табу.

– Зачем же ты?…

– Потому что, – сказала как отрезала.

– Лен, ну куда все это делось? Вроде бы совсем недавно…

– Не заводи опять свою волынку, Глань! Меня все устраивает.

Но…

Времена меняются. И если у тебя не получается подстраиваться, можешь автоматически записывать себя в лузеры.

Единственным в нашей троице флегматиком была Маринка – ее нордический нрав нельзя было даже сравнивать с Ленкиной патологической истеричностью и моими спонтанными психозами. Пожалуй, я лишь однажды видела ее гипертрофированно оживленной: на кассете с порнофильмом, в котором она играла главную роль. То был не просто снятый на видео примитивный трах, но целая пантомима с претензией на некоторую художественность. Маринка, играющая этакую бравую, направо и налево дающую веселушку, смотрелась крайне неестественно, я даже за нее расстроилась. Актрисой она была никудышной. Если и смогла бы кого-то сыграть, то только порно-Офелию, задумчивую, вальяжную, с печальными умными глазами.

Поэтому невозможно описать степень моего удивления, когда тем субботним утром она ворвалась в мою квартиру, точно ураган в безмятежный приморский городок.

Спросонья я ничего не поняла. Не снимая уличной обуви, Маринка носилась по моему паркету, возбужденно размахивала пакетом со свежими бубликами и что-то орала о том, что скоро она всех сделает, а заодно купит себе соболью шубу и красную «audi TT».

Я кое-как усадила ее за стол, заставила выпить успокоительного травяного чаю и только потом спросила:

– Что случилось? Тебе тоже предложил руку и сердце какой-нибудь Пупсик?

– Ты даже не представляешь, – ее глаза сияли, как будто она экстази объелась. – Все круто! Я буду сниматься в фильме Шиффера!

– А кто это?

– Ах да, ты же не из наших! – спохватилась она. – Это крутейший немецкий режиссер. Вчера была на кастинге и меня взяли! Глашка!!! Взяли!!!! – она издала маловразумительный победный клич.

После того как мне пришлось скормить ей все наличествующие в холодильнике продукты, хоть как-то соизмеримые с понятием «вредные вкусности», и споить бутылку испанского вина, Маринка наконец начала говорить более-менее внятно.

– Шиффер – режиссер, – блестя глазами, объяснила она, – он снимает эстетские фильмы. В мире немного тех, кто вкладывает в порнографию деньги. Обычно все заинтересованы в примитиве. И создатели, и, что уж там говорить, покупатели. Но есть отдельные ценители, готовые платить за по-настоящему качественное порно. И актрисе, которая в таком засветится, уготована иная, чем другим, потрясающая судьба.

– Какая же? – насторожилась я. Я считала себя давно вышедшей из возраста безоговорочной доверчивости. А вот Маринка в тот момент была похожа на восторженного ребенка.

– Открываются двери, о которых ты раньше и мечтать не могла. Тебя приглашают на party, к которым девушек вроде тебя сегодняшней на расстояние пушечного выстрела не подпускают. Звездой ты, конечно, с одного такого фильма не становишься, хотя кто знает… Но это гигантский шаг вперед.

– И он выбрал тебя, – задумчиво повторила я, – а кастинг большой был?

Маринка обиделась.

– Хочешь сказать, что в меня не верила? Не верила, что меня можно выбрать из большого количества претенденток?! О чем с тобой тогда говорить, разве может считаться подругой…

– Подругой вполне может считаться та, которая отдала тебе последнее, сохраненное на случай одинокого вечера вино, – осадила я ее, – нет, ну правда… Откуда этот Шиффер о тебе узнал?

– Ох, да ради бога! Мне рассказал один знакомый, ты его не знаешь. Он приятель Дракона…

– Постой-постой, – нахмурилась я, смакуя на языке смутно знакомую фамилию, – а не тот ли это делец, о котором вы тогда разговаривали?

Который перед камерой выбивает девушкам зубы, а потом оплачивает протезиста?

Марина нахмурилась:

– Мир не видывал таких зануд, как ты! Ну тот, тот! Только ты так представляешь, будто он маньяк! Все же по взаимному согласию, девушек предупреждают, они даже бумаги подписывают.

– Все равно как-то стремно. Я бы не стала с таким связываться.

– Кто не рискует, тот пьет шампанское «Советское». А я предпочитаю «Crystal»! – воскликнула она. – Съемки будут уже через пару недель! Глашка, ты представляешь, что это значит?

– Что? – озадаченно переспросила я.

Маринка закружилась по комнате, вальсируя:

– Я смогу бросить все к чертовой матери! Это мой шанс! Мой Великий Шанс! Хочешь почитать сценарий? Ну скажи, что хочешь, ну я тебя прошу!.. Впрочем, даже если не хочешь, все равно придется. Если ты настоящий друг.

А ведь однажды она, Марина, чуть не стала звездой. Был в ее жизни тот самый Великий Шанс, который перепадает одному из миллиона, – был, и она его благополучно прошляпила.

Случилось это четыре года назад, она еще не замылила глаз любителям порнушки и считалась подающей надежды моделью с экстраординарными для столь низменного жанра данными.

О том кастинге ей рассказала товарка по съемкам, смешливая петербурженка Лиза, которая переехала из самого романтичного российского города в самый циничный, чтобы поступить во ВГИК и получить работу в кино (первая часть плана не сбылась, вторая – отчасти).

– В Москве сейчас Дэйв Бродер, – многозначительно обмолвилась она.

Они находились в тесной ванной обычной окраинной малогабаритки – гримировались перед съемками. Для съемок бюджетного порно редко арендуют студию – антураж и освещение не так важны, как фактура и фотогеничность главных действующих лиц.

Марине и Лизе предстояло изображать лесбийскую любовь. Лиза исподтишка злилась на Маринку – та была немного моложе и намного красивее ее самой и платили ей по более высокой ставке, хотя роль Лизы была на несколько минут длиннее.

– Кто это? – равнодушно поинтересовалась Марина, сконцентрированная на священном действии приклеивания к уголку глаза пучка фальшивых ресниц.

Лиза замерла с кубиком льда в руках (старинный испытанный способ приведения сосков в состояние боевой готовности).

– Ты, должно быть, издеваешься? – приподняла брови она. Лиза выщипывала брови максимально тонко – ей казалось, ретроштрх делает ее похожей на красавицу с антикварной открытки, на самом же деле ее по-совиному круглые голубые глаза приобретали наиглупейший вид.

«Точно два пустых аквариума, – подумала Маринка, – в которых все рыбки давно издохли».

– Вовсе нет, – пожала плечами она, удовлетворенно созерцая свое отражение.

– Это самый известный порнодеятель Америки, – важно объяснила Лиза, – фотограф, гений.

– Прямо-таки гений?

– Много ты понимаешь. Он начал заниматься этим еще в пятидесятые, когда был студентом-художником. Потом сотрудничал с «Плейбоем». Потом жестче – с «Хастлером». Потом открыл свою студию на Манхэттене. Он работает на грани порнушки и эротики. И все его на руках носят. Считают гением и чуть ли не «Оскара» прочат. Знаешь, этакий Тинто Брасс, только более высокой пробы.

Марина обернулась и задумчиво посмотрела на Лизу; впервые в ее ореховых глазах появился интерес. Она была стопроцентной реалисткой, довольно быстро разобравшейся, что на раздаче московских слонов ей едва ли светит более крупный куш. На что могла рассчитывать девушка с такой запятнанной репутацией? Ну поснимается она еще лет семь – десять, пока физиономия будет свежей да грудь не начнет обвисать. А потом… Первые заметные невооруженным глазом морщинки, и несвежий цвет лица по утрам, и материнский инстинкт, проснувшийся точно грудной младенец – внезапно и некстати, – и громогласно требующий своего. Что дальше – замуж? И с замиранием сердца ждать, когда коллеги супруга случайно наткнутся на откровенную фотосессию добродетельной супруги?

Будучи натурой прагматичной, иногда она, тем не менее, лелеяла несбыточную мечту – а вдруг в один прекрасный день на фильм с ее участием наткнется какой-нибудь Стивен Спилберг или Квентин Тарантино? Наткнется и ужаснется – что делает девушка с таким красивым и одухотворенным лицом в этой помойке? На этом месте Марина, как правило, себя жестко одергивала, но желанные образы отравленным газом насильно прорывались в ее сознание. Вот он сажает своего секретаря на телефон – обзванивать московских порнодельцов. В конце концов невероятными стараниями ему удается найти телефон самой Марины. Он звонит ей, представляется, говорит, что всю жизнь искал такую девушку, как она, которая непременно станет украшением его следующего шедевра… А Маринке сначала кажется, что это чей-то жестокий розыгрыш, она кричит в трубку: «Fuck off!» – и дрожащими руками жмет на «отбой». И тогда Стивен (ну или Квентин, что даже еще более заманчиво) заявляется к ней домой с охапкой белоснежных тюльпанов и… О дальнейшем мечтать было совсем уж неприлично, в конце концов, она была не наивной школьницей, по-церберски стерегущей невинность для принца, а взрослой женщиной, порноактрисой…

И вот когда Лиза независимым тоном рассказала об этом Дэйве Бродере, кем бы он ни был, что-то екнуло у нее внутри, что-то щемяще шелохнулось…

Увидев, с каким выражением смотрит на нее Маринка, Лиза вдруг сообразила, что наговорила лишнего. Но было уже поздно. Марина вцепилась в нее, как питбуль в грабителя. В итоге ей удалось узнать, что Бродер разыскивает восточноевропейских девушек для съемок в своем новом фильме, который будет полнометражным, что для порножанра большая редкость.

Внешность Марины никоим образом не относилась к восточноевропейскому типу, тем не менее ей удалось пробиться на кастинг, который проходил в одном из люксовских номеров отеля «Националь».

Дэйв Бродер оказался субтильным мужчиной неопределенного возраста, издали его можно было принять и за подростка, только с расстояния двух шагов становились заметны шероховатости, которое время позабыло на его лице: обколотые ботоксом линии морщин, слегка опущенные уголки тонких губ, глубокая грустинка в чего только не повидавших глазах. Он был типичным американцем – белозубым, улыбающимся во всю ширину рта, не употребляющим кофе и черный чай, маниакально работающим над линией квадрицепсов и расчетливо карабкающимся к затерявшемуся среди облаков Олимпу общественного признания.

Сначала он и разговаривать с ней не захотел. Его интересовали славянки – полевые цветочки с широкими скулами, каштановыми бровями вразлет, веснушками на белоснежной коже и мягкими русыми волосами.

– You are very beautiful, – покачал головой он, – but…

И тогда у Марины – впервые в жизни – произошел настоящий истерический припадок. Внезапный, как летняя гроза, начавшийся с трогательного дрожания подбородка и за доли секунды воплотившийся в яростную бурю с метающими молнии глазами, сдавленными рыданиями и заламыванием тонких рук. Марине повезло – оператор Бродера был эстетом, рыдающая красотка произвела на него впечатление, и он быстро включил камеру, чтобы не упустить ни одной секунды волнительного зрелища.

Ну а Маринку тем временем охранники Дэйва Бродера под белы рученьки выпроводили из номера. И в тот вечер она впервые в жизни напилась – как следует, по-мужски. Не какой-нибудь кокетливый ликерчик, возлияниями которого сопровождаются розовые девичьи трагедии. Лаконичная ледяная водка с черным хлебушком и консервированными оливками. До потери памяти, до бешеной центрифуги в голове.

Проснулась она в полдень в прихожей собственной квартиры – оказывается, подушкой ей послужили грязнющие сапоги. Проснулась – и обнаружила на автоответчике мигающий красный огонек. Каково же было ее удивление, когда она услышала бодрый голос русскоязычной секретарши Бродера, который приглашал ее снова явиться в отель «Националь».

Наскоро почистив зубы и вымазав на лицо весь тюбик антистрессовой маски за пять тысяч рублей, который она держала в хозяйстве на всякий случай, Марина помчалась в центр.

Дэйв Бродер встретил ее приветливой улыбкой. На этот раз в номере не было ни оператора, ни конкуренток, ни секретарши – только он сам и снулая переводчица старого советского формата, которая смотрела на Маринку с недобрым прищуром и явно мечтала скорее получить свой гонорар и уйти из этой развратной компании, в которой говорят о вибраторах так непринужденно и светски, как о погоде за окном.

– Признаться, вы произвели на меня впечатление, – сказал он, – когда я вчера отсматривал кассеты и увидел вашу истерику… Я понял, что это именно то, что я так много лет искал. Вы непрофессиональная актриса, и это как раз хорошо. Ваша страсть такая искренняя, что это подкупает.

Сердце Марины колотилось так бешено, что казалось вот-вот – и грудная клетка взорвется многоцветным фейерверком.

– Есть у меня один проект, я мог бы попробовать вас на главную роль.

– Главную… – зачарованно повторила она.

– Это будет фильм о девушке, которая приехала в Голливуд в поисках счастья и устроилась в стриптиз-бар. Знаете, что-то вроде «Шоу-герлз» Поля Верховена, только менее водевильное. И на главную мужскую роль я планировал пригласить какого-нибудь известного мачо. Мэтта Дэймона, например. Или Орландо Блума.

– О-орландо Б-б-блума? – Марина вдруг начала заикаться, в горле у нее пересохло.

Американец с улыбкой протянул ей стакан ледяной минералки.

– Понимаю, для вас это неожиданность… Съемки будут проходить в Лос-Анджелесе, планируем начать где-то месяца через полтора. Надеюсь, у вас загранпаспорт есть?

– Да, – прошептала Маринка, – за границей я ни разу не была, но паспорт в прошлом году на всякий случай сделала.

– Ну вот и замечательно. – Бродер посмотрел на часы. – Вчерашнюю сцену ваших слез мы обязательно включим в сюжет. А сейчас мне пора. Мой секретарь с вами свяжется.

– Так это… Точно? – осмелев, спросила она. – Вы точно берете меня на главную роль?

– Девяносто девять процентов, – сверкнул унитазно-белыми винирами Бродер, – конечно, есть еще несколько претенденток, но вы, Марина, подходите просто идеально.

Окрыленная, она покинула «Националь». Все, что случалось с ней раньше, показалось мелким, как пересохшее болото. Неужели, неужели, неужели сказки о золушках иногда сбываются?! Да еще и с такими порнозолушками, как она…

Она не выдержала – рассказала обо всем Лизке, хотя в глубине души понимала, что ей обеспечена крепкая, как выдержанное вино, ядовитая, жгучая зависть. Но не смогла ничего с собой сделать – люди, много лет через себя переступавшие, особенно вожделеют психологического реванша.

– Так и сказал? – потухла Лиза, которой на бродеровском кастинге удача не улыбнулась.

– Он сказал, что мужскую главную роль исполнит известный актер. Может быть, даже Орландо Блум!

– Ну поздравляю… А я послезавтра снимаюсь у Рогова. Там, кстати, и вторая девушка нужна. Платят неплохо – двести долларов за сет. Пойдешь?

Марина едва удержалась от презрительной усмешки. Ха, двести долларов за сет! Что ей какие-то двести долларов, когда весь мир лежит у ее ног!

– Извини, – вздохнула она, – мне надо привести себя в порядок перед голливудскими съемками. Отдохнуть, в SPA сходить, волосы в порядок привести, прикупить кое-чего.

– Ну, дерзай, – окончательно потухла Лиза и вместо прощания, не удержавшись, процедила: – Звезда…