Читать книгу "Сидим, курим…"

Десертная ложечка выскользнула из моих рук и шлепнулась на пол.

– Маринка… Ты что забыла, что с тобой произошло?! Ты ведь чуть не погибла!

– Это была случайность, – покачала головой она. – Я не первый год в бизнесе, сама не понимаю, как так лоханулась. Говорила вчера об этом с Драконом, он пообещал меня подстраховывать, если что.

– Мне кажется, ты делаешь непоправимую ошибку…

– Глашка, не надо! Принимай меня такой, какая я есть. И на что, по-твоему, я должна жить?

– Но ты же собиралась искать работу…

– Не будь наивной. У меня нет ни образования, ни опыта. Одна смазливая мордашка. Ну сходила я на два собеседования к мужикам, которые секретарш искали. И что ты думаешь? Оба обрадовались. Увидели меня – глазки так и загорелись. Сразу стало понятно, в чем будет заключаться моя работа. Оклад восемьсот долларов! Да мне за одну сессию столько платят. А работа, между прочим, та же самая, только без камер.

Я потрясенно молчала.

– И не надо так на меня смотреть! Вообще, с тех пор, как у тебя появился Данила, ты стала какой-то… снобкой.

Я поперхнулась:

– Да что ты говоришь такое?! Между прочим, этот сноб Данила спас тебе жизнь!

– Спасибо, – криво усмехнулась она. – А теперь пусть не мешает мне жить так, как я хочу. И ты вместе с ним!

Что я могла ей сказать?

Какое-то время сидели молча. Маринка то и дело посматривала на часы – ее тонкое запястье обнимал изящный серебряный ободок. Любимое приобретение – антикварные часики, украшенные мелкими брильянтами. Несколько месяцев страстного потения перед камерами – и заветные часики в кармане.

– Ну а зачем ты меня позвала? – спросила она.

– Да так. Хотела про Лену рассказать. Она на Маврикий уехала, с Пупсиком.

И тут Марина огорошила меня во второй раз:

– Знаю, – спокойно сказала она, – Ленка мне перед отъездом звонила, советовалась.

– Что? Она тебе звонила? И ты ничего не сказала мне?!

– А смысл? – спокойно передернула плечами Марина. – Я заранее знала, что ты скажешь. Примчишься со своими страстными речами и, брызжа слюной, толкнешь речь об искренности и самооценке.

Комната закружилась у меня перед глазами. В голове вальсировали горячие оранжевые шары. Что она такое говорит? Что? С каких это пор две ближайшие подруги объединились против меня?

– Ты, Глашка, в последнее время стала какая-то… другая. Уж прости, но с тобой стало сложно.

Я растерянно на нее смотрела – Маринка прятала глаза, ковыряясь в своем незаправленном салате.

– Ленка была в истерике. Говорила, что не хочет жить, что она потерялась, что не любит своего Пупсика и не знает, что ей делать.

– И что ты ей посоветовала? – спросила я, хотя ответ был предсказуем.

– Я сказала, что в ее жизни было достаточно любви. Что нельзя годами порхать над асфальтом, потому что рано или поздно ты на него шмякнешься и больно разобьешь коленки. Надо когда-то подумать о будущем. И если в ее жизни появился такой потрясающий шанс, было бы грехом его упустить.

– Так, значит, это она из-за тебя… изменила свое решение!

– Думаю, в глубине души она была со мной согласна. Конечно, твои слова ее смутили, но в итоге победил здравый смысл. И не надо так на меня смотреть! Глаша, ты всегда была идеалисткой. Знаешь, что я подумала, когда впервые увидела тебя?

– Что? – потрясенно прошептала я.

– Я подумала: ну как такие создания умудряются выживать в этом городе?

– Но когда мы познакомились, я была другой. Я только сбежала из дому, я первую неделю жила одна…

– Поверь мне, за эти годы ты не изменилась, – усмехнулась Марина. – Конечно, наивность и вера в то, что светлое будущее придет само собой, – это здорово, но… Аглая, так нельзя! Лена свой выбор сделала.

– Но…

– И если ты хочешь по-прежнему с нами общаться, давай больше не будем это обсуждать. – В нежном Маринкином голосе появилась несвойственная ей твердость. – И насчет меня тоже. Поверь, принять это решение было непросто. Но мне это нужно, понимаешь? Нужно для выживания. Я же не хочу убраться в свой родной город, где все обо мне давно и думать забыли! Я не хочу менять свою жизнь…

… Она говорила что-то еще. Долго говорила, проникновенно. Но почему-то мой мозг не желал воспринимать смысл ее слов – наверное, то была своеобразная защитная реакция. Под убаюкивающий монолог я десертной ложечкой осторожно ковыряла пирожное и думала о своем.

А что, если я ошиблась? Если новая жизнь, которой я так шумно радовалась, означает совсем не то, что я под ней подразумевала? А вдруг… Вдруг ненормальная баба Зина права и прямо сейчас, в данную конкретную минуту, я упускаю тот из возможных вариантов будущего, который мог бы стать действительно счастливым? Ради жизни, которую я сама себе придумала и которую пытаюсь придумать для своих подруг. Не удержавшись от усмешки, я подумала, что веду себя совсем как моя бабушка. Из лучших побуждений раскладываю жизненный пасьянс окружающих меня людей.

– Глаша? Эй! Прием-прием?

Несколько раз моргнув, я сконцентрировалась на взволнованном Маринкином лице.

– Что с тобой? Тебе нехорошо?

– Все в порядке, – улыбнулась я.

– Но у тебя такое лицо… Ты меня не слушала, да? Смеешься не к месту!

– Марин, ты меня прости. – Я посмотрела на часы. – Но я должна идти.

– Ну вот, я так и знала. – Она поджала свои красивые губы. – Так и знала, что после всего этого ты не захочешь иметь со мною дело. И Ленка предупреждала.

– Маринка, милая, дело совсем не в этом! Я тебя люблю и Лену тоже! Разве я могу вас бросить? Что бы ни случилось…

Она удивленно заморгала:

– Ты сейчас говоришь то, что думаешь? Или пытаешься сделать хорошую мину при дурной игре? И почему ты тогда…

– Просто я вдруг вспомнила об очень важном деле, которое не может подождать и пятнадцати минут!

– О каком же? – подозрительно прищурилась она. – Не хочешь говорить?

– Обязательно расскажу. Но потом, когда вернусь. Марин, меня, скорее всего, не будет в Москве пару недель. Я уеду в путешествие.

Она уставилась на меня недоверчиво:

– В какое еще путешествие?

– В Южную Америку! Понимаешь, там есть один водопад… В общем, слишком долго объяснять. Надеюсь, я еще не опоздала!

Продираясь сквозь густые заросли больно жалящих кустов, отодвигая исцарапанными руками лианы, перерубая топориком лезущие в лицо ветки, я уныло материлась себе под нос. Пути назад не было – вернуться в город до заката мы все равно бы не успели. Целый день пути, мучительное черепашье продвижение вперед, ноющие колени и стертые пятки – и ничего нового. Все тот же густой, поющий миллионами голосов лес. Все та же влажная духота, оседающая на лбу солеными бисеринками. Все те же ноты беспросветного занудства в голосе моего компаньона. Пить больше глотка нельзя – у нас заканчивается вода. Остановиться, чтобы отдохнуть, нельзя – у нас четкий график пути. Отойти в сторону, чтобы сфотографировать прекрасное цветущее дерево, нельзя – там могут быть змеи. И вообще – фотографировать нельзя, нам надо торопиться.

Мои часы свидетельствовали, что наш безостановочный путь продолжается уже семь часов. Мне казалось, что прошла целая жизнь – дополнительная жизнь, спрятанная в унылом потоке моего городского существования, как идиотская пластмассовая игрушка в шоколадном яйце.

– Донецкий, ну долго еще? – в очередной раз простонала я.

– Ты ведешь себя, как ослик из мультфильма «Шрек». – Мой проводник едва обернулся, чтобы ответить. – И так всю работу делаю я, топором работаю. Чего тебе надо? Иди и наслаждайся.

– Издеваешься? Ох, да будь проклят тот день, когда я решила тебе позвонить! Меня так раздражает, что я еле ноги волочу, а ты даже не устал.

– Я просто хорошо притворяюсь! Глаш, я серьезно! Подумай о чем-нибудь отвлеченном. Трудности – часть моего плана.

Легко сказать – подумай о чем-нибудь отвлеченном, когда твои ноги ноют и чуть ли не вибрируют, умоляя об отдыхе, когда колючая жажда навеки поселилась в твоем горле, а от духоты перед глазами пляшут зеленые человечки!

Я ненавижу этот город настолько же сильно, насколько люблю.

Я люблю лотерейный дух Москвы – каждому кажется, что именно у него есть шанс сорвать джекпот. Люблю разношерстную толпу на улице. Катки в парках, дырчатый хлеб в пекарнях и восторженных иностранцев на Красной площади. Респектабельные галереи ГУМа, помпезные сталинские дома, кривые замоскворецкие переулочки. Атмосферу праздника, пьяными пузырьками бурлящую в крови.

Ненавижу пахнущую потом и поддельными французскими духами толпу в общественном транспорте, ненавижу московский слякотный ноябрь, ненавижу предновогодние магазинные давки. И еще кое-что. Большой город утрирует эмоции, как кривое зеркало, иногда самые искренние намерения воспринимаются здесь в ярмарочном варианте. Комедия ситуаций.

Свобода, например…

Все, о чем я когда-либо мечтала, – стать свободной. Угнетаемое родственниками существо – и как же меня угораздило появиться на свет в семье, где даже домашние животные более сильны духом, чем я сама? Мягкого бунта не получилось, я огребла желаемое по полной программе.

И во что же в итоге превратилась моя свобода?!

В ярмарочном московском мире свобода – всего лишь иллюзия. Бодрые устойчивые словосочетания из глянцевых журналов – «свободная девушка за тридцать», «свободный мужчина без моральных обязательств», «свободное сердце», «свободная любовь»…

Знаю я эту свободную любовь! Одно время Len'a (crazy) брала меня с собой в диско-клубы, тщетно надеясь, что мой экстерьер придется по вкусу кому-нибудь из приятелей Пупсика. Напрасно надеялась, тут не мог сработать даже фактор модельного роста. Сидя где-нибудь в углу и скромно потягивая лонг-дринк, я наблюдала за происходящим вокруг.

Свободные мужчины снимали свободных девушек, везли их в свободные квартиры, занимались свободной любовью, потом спешно искали свободного таксиста, чтобы встретить следующий день изначально свободными.

Все были знакомы с правилами игры, никто ни на что не рассчитывал, никто ни на кого не обижался.

Мне почему-то особенно было жаль хорошо одетых девушек «слегка за тридцать». Облагороженные гликолиевым пилингом лица, замазанные кремом за триста долларов морщинки, румянец от Dior, почти свежая шея, идеально прокачанный пресс. А в глазах такой отчаянный поиск, что страшно становится! Да, они выглядят получше иных двадцатилетних, только за их плечами – расторженные браки, бросившие и брошенные любовники, воспаления придатков и аборты, разочарования, курсы антидепрессантов и сотни несбывшихся надежд. У них есть дорогие туфли, но нет в запасе и десятка шальных лет, которые можно было бы лихо истратить без надежды на дивиденды, красиво промотать в блек-джеке бытия. Они все еще невероятно хороши собой, свежи и способны вызвать желчную зависть, но уши их терроризирует навязчивое тиканье: молодость уходит, а ты все еще не устроена.

Мне их жаль.

Len'a (crazy) познакомила меня с мужчиной неопределенного возраста по имени Яков Антонович – не то партнером, не то кредитором Пупсика. Яков Антонович развлекался так: с вечера четверга по воскресный полдень шлялся по злачным заведениям в поисках таких вот дев.

«Приходишь в средненький кабак… Средненький, потому что в местах с претензией типа vogue cafe телки совсем обнаглели. Не успели узнать твое имя, как уже заказывают шампанское за триста баксов! И я должен платить, ага. Тьфу, ничего святого! Нет, я хожу в демократичные клубчики, там телочки попроще. Хватаются за последнюю надежду. Некоторые даже сами готовы за тебя платить, типа самостоятельные. Меня это заводит – такое отчаяние! Садишься у барной стойки, заказываешь двойной коньяк и начинаешь терпеливо присматриваться. Обычно уже в начале вечера находишь глазами с десяток дамочек, к которым можно подкатить и не остаться в накладе. Обычно они сами так и рыскают глазенками по сторонам, типа, ищут большую и чистую любовь. Подходишь, знакомишься, нежно гладишь локоток, угощаешь пинаколадой. Такие телки почему-то к сладким коктейлям неравнодушны. Молодятся, наверное, косят под пятнадцатилетних. Ты делаешь вид, что не замечаешь ни морщинок, ни закрашенной седины, ни желтоватых зубов. То есть они, конечно, все красивые, уцененный товар меня не волнует. Но все равно если рассмотреть их поближе, то сразу станет виден и возраст, и стоимость крема… Шепчешь комплименты, они радуются, как маленькие. Потом увлекаешь их в дальний зал, заказываешь пожрать. Что-нибудь не очень дорогое, чтобы бабонька уж в конец не разомлела, а то потом сложно будет отделаться. И начинаешь рассказывать о своем одиночестве. Три года назад развелся, влюбиться не могу. Да, любовницы есть, но это все не то. Хочется романтики, хочется целоваться на морском берегу, хочется детей. Как правило, ты еще до морского берега не успеваешь дойти, а объект готов. Тут главное на нее не давить, до самого конца играть мрачного романтика. Ну, в крайнем случае можно предложить покататься по ночной Москве. Если дама соглашается – дело сделано. Ловишь такси и сразу называешь водителю свой адрес. У меня есть несколько съемных квартир, туда их и вожу. Знаешь, что еще смешно? Вечером они ведут себя как девочки – хлещут шампанское, хохочут, заигрывают, пляшут, ложатся спать с румянами. А утром просыпаются раньше тебя и тихонечку крадутся в ванную. И у каждой при себе косметичка со штукатуркой. Уходит в ванную баба-яга с дурным запахом изо рта и осыпавшейся тушью, а возвращается типа юная принцесса. Ага. Ложится тихонько тебе под бок и начинает имитировать сладкое пробуждение, как будто она с утра так здорово выглядит. Как будто ты полный придурок!»

«И что дальше?» – спрашивала я, озадаченная.

«Ничего, – хохотал Яков Антонович, – выдаешь ей чашку кофе и йогурт, суешь триста рублей на такси, записываешь ее телефон. Как только она уходит, спускаешь бумажку с телефоном в унитаз, отсыпаешься, чтобы вечером опять отправиться в какой-нибудь средний клуб. Иногда и sim-карточку выбрасывать приходится. Очень уж навязчивые попадаются бабцы».

Эта история меня неприятно царапнула. Может быть, женская солидарность всколыхнулась? Хотя не думаю, что когда-нибудь я превращусь в желтозубую принцессу дешевых дискотек, шастающую по клубам, чтобы встретить свою последнюю и единственную любовь. Но слушать такое все равно было неприятно. Тем более что Яков Антонович вовсе не был похож на брата Антонио Бандераса. Обычный малоприметный мужичок, разве что дорого одетый. Лишний вес, спасательным кругом обнимающий талию, двойной подбородок, бритый затылок, довольно удачно маскирующий раннюю лысину. И маленькая ладонь. Не люблю мужчин с нежными ладошками.

«А зачем вам это надо? – как-то спросила я. – Почему именно эти женщины, почему не совсем молодые девчонки, раз уж вам они больше по вкусу? Их что, сложнее заполучить на одну ночь?»

«Наоборот, проще, – спокойно улыбнулся Яков Антонович, – но неудачливые женщины за тридцать… Они занимаются любовью, как в последний раз. Отчаянно. Страстно. Они готовы на все, лишь бы ты остался доволен. Они словно делают рекламную презентацию, от которой зависит их повышение. Хм, я не против повышения, люблю, когда женщина сверху», – каламбурит Яков Антонович, и его двойной подбородок мелко трясется от смеха, как сливочное желе.

А если послушать другую сторону?

Однажды в потной сутолоке клуба «Петрович» мне довелось встретить одну из многочисленных однодневных пассий Якова Антоновича – привлекательную женщину тридцати семи лет, обладательницу пышных рыжих кудряшек, задорного смеха и тщательно скрываемых полных бедер. В темноте и с расстояния нескольких шагов ее можно было принять за студентку. Но в хорошо освещенной уборной скрыть правду уже не представлялось возможным. Кожа под глазами похожа на мятый фантик, от носа к уголкам губ пролегли две борозды, в которых поселилась зарождающаяся тень, на руках корабельными канатами выступили вены, потемнели некогда трогательные веснушки, рассыпанные по плечам. Уж не помню, как запутанная нить нашего полупьяного разговора вышла на Якова… Но когда я о нем упомянула, взгляд рыжей затуманился, а в смехе появились кошачьи утробные нотки.

– О, Яша… – протянула она, – самый загадочный мужчина из всех, с кем я имела дело.

Поняв, что передо мною – жертва Якова Антоновича, я вцепилась в нее намертво, отволокла в тихий дальний зал, заказала коктейль и кальмаров в панировке и принялась выпытывать подробности. Мне просто было до жути интересно – зачем? Зачем привлекательной взрослой женщине, начальнице отдела крупного PR-агентства, хозяйке новенькой «Хонды», матери четырнадцатилетней девушки понадобился толстый лысеющий тип, презирающий женщин, которых угораздило попасть в его примитивные ловушки? Зачем?!

«Мы познакомились с ним здесь, – послушно рассказывала рыжая, – несколько недель назад. В тот вечер мне было одиноко. Никто из подруг не соглашался пойти развеяться. Вообще, с возрастом мои подруги медленно стухли, – доверительно делилась она, – кто-то вышел замуж, обзавелся садово-огородным хобби и подсел на вечернее шоу Петросяна. Кто-то просто устал. Целую неделю работают, в выходные отоспаться хотят. А я… Я с детства такая, на месте мне не сидится».

«Вы были замужем?»

«Недолго, – улыбнулась она, отправляя в рот кальмаровое колечко, – и очень давно. Единственный дивиденд, который я получила, – моя дочь. Я такая – свободолюбивая, а Яша… Он на меня так смотрел… И так улыбался… – Слово „так" она говорила полушепотом, с придыханием, и ее пьяноватые глаза загадочно блестели. – В итоге я не выдержала и сама к нему подошла. Сколько, думаю, мужчин я упустила из-за скоромности? В возрасте есть свои преимущества. Мне тридцать семь, мне нечего терять. Я подошла, вручила визитку, заказала нам по текиле…»

Я слушала ее, и мне становилось не по себе. В ушах отдаленным эхом стоял голос Якова Антоновича: «Они готовы на все. Иногда даже сами платят за выпивку, типа самостоятельные, ага!»

Рыжая весело щебетала, не замечая моего смущения, не видя, что улыбка сползла с моего лица, как краска со стен старенького дома. Нас разделяли какие-то десять лет. Десять посиделок в ресторане с именинным тортом и ватагой боевито настроенных друзей, горланящих «Happy birthday». Десять лет – по московским меркам целая пропасть, хотя в полутемном зале ночного клуба мы наверняка смотрелись задушевно болтающими подругами-ровесницами.

«И знаешь, что меня покорило? Он ни на чем не настаивал, не требовал ничего. Мы просто пили и болтали. Про дочку расспрашивал. Обычно мужчины ведут себя не так. Сразу начинаются какие-то обжимания, намеки… Нет, я не недотрога, но этот сценарий уже надоел! А потом он предложил прокатиться по ночной Москве. Обычно я так не делаю, но… Глаша, в нем что-то было! Что-то такое, что заставляло поверить в счастливое будущее и в то, что я еще – ого-го! Потом по дороге попался его дом, мне так хотелось спать, и он сказал, что в его холодильнике полно шампанского!»

«И вы провели вместе ночь, – гася в пепельнице сигарету, закончила за нее я, – а утром ты чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. Но больше вы никогда не встречались».

«Что значит – никогда? – захлопала ресницами рыжая. – Это же не просто клубное знакомство! Мы обязательно встретимся еще. Но Яша отбыл в командировку на три месяца, в Нью-Йорк. А когда он вернется… Кто знает, – она застенчиво улыбнулась, – если честно, мне так уже надоела эта свобода!»

Свобода.

Свобода ходить в одиночку по ночным клубам. Свобода шарить рассеянным взглядом по сторонам в поисках того, кто мог бы на эту так называемую свободу посягнуть. Свобода угощать мужиков текилой и целоваться с ними на заднем сиденье такси. Свобода думать, что молодость не закончится никогда. Свобода верить в рекламные ролики и романтические мелодрамы. Свобода ненавидеть свободу, замешанную на понимании, что ничего иного тебе, может, уже и не светит.

У юных девушек своя лжесвобода.

За годы арбатской жизни я много таких встречала – притворяющихся отважными скиталицами, а на самом деле стиснутых стальными прутьями условностей.

Встречала девушку, которая сбежала от мужа-полуолигарха, чтобы стать… уличной проституткой. Ну, вот привлекала ее мрачноватая романтика профессии, что тут поделаешь! Девушка в шмотках из ЦУМа стояла на обочине дороги, на ветру, близ МИДа на Садовом кольце. Туфли Prada подчеркивали длину ее ног, воланы юбки Cavalli празднично обнимали стройные бедра, тонкая дымка пудры Sisley скрывала появившуюся от недосыпа легкую бледность. Идеальный маникюр, своевременный педикюр, золотая вуаль загара – и вся эта прелесть продается желающим по скромному тарифу (сто долларов – три часа, двести пятьдесят долларов – ночь). Желающих было хоть отбавляй. Другие девушки по вызову, которых на обочину привела нужда и нищета, а вовсе не желание оригинально повыпендриваться, ее терпеть не могли.

А девушка кайфовала.

«Я ощущаю себя добрым ангелом, – распиналась она, – все эти мужчины, покупающие дешевых уличных шлюх… Им никогда не светила бы такая девушка, как я. Это трогательно: они так долго уточняют цену, как будто им предложили купить „Порше" по цене трехколесного велосипеда. Не верят, ищут подвох, когда понимают, что никакого подвоха нет, что они сорвали джек-пот!.. Это просто чудо! Я вижу катарсис в их глазах. И каждый второй предлагает мне замуж. Чудаки, у них в голове не укладывается, что я сама выбрала такую жизнь. Эта пьянящая свобода – я не променяю ее ни на что! Я как Амели, только в эротическом контексте. Или как Шнур – так же очаровательно маргинальна».

Она щебетала и щебетала, влюбленная в себя, очарованная собственной смелостью и безбашенностью, искренне верящая в свои слова. А я, сколько ни расспрашивала, так и не смогла уяснить, что общего у Шнура и Амели и почему именно эти два персонажа казались романтичной проститутке идеальными для копирования.

Забегая вперед, могу сказать, что конец этой красивой истории был банален, как прыщ на носу. Девушка подцепила гепатит, долго и нудно лечилась, подурнела, осунулась, разочаровалась. Сдала все свои шмотки в элитный секонд-хенд, сняла «однушку» в Химках, подружилась с соседками-домохозяйками и впаривает им свое прошлое под соусом концентрированной романтики. Интересно, она до сих пор верит, что ее безбашенное прошлое и есть свобода?

Еще познакомилась я с художницей Олечкой, хрупким, тихим существом, которого все обожали и подкармливали. У Олечки была фигура девочки-подростка, бледное маленькое личико и умные серые глаза. На самом деле ей уже исполнилось двадцать пять. Олечка жила на Арбате с детства, совсем одна. Маленькая квартирка, которая была похожа на колодец из-за высоченных потолков, досталась ей от бабушки. Олечка не сидела, как мы, на морозе и жаре. У нее было профильное образование: МАРХИ плюс частные уроки у престарелого мэтра. Она писала в мастерской, а по субботам продавала свои натюрморты на улице, иногда неплохо на этом зарабатывая. Почему-то ее стиль импонировал иностранцам, а тем, как известно, можно назвать любую цену. Был у Олечки и жених – скромный архитектор Сережа, который любил байковые рубахи в клетку, бардовскую песню и походы на байдарках. На их свадьбе собирался отплясывать весь Арбат. И когда до этого события оставалось всего две недели, скромница Олечка познакомилась с эпизодически впадающим в запой музыкантом по прозвищу Штырь (он увлекался пирсингом и носил стальные сережки-штыри ужасающего размера; сережек на его теле было двенадцать). Стоило только бросить беглый взгляд на этого музыканта, как становилось ясно: ничего хорошего от него не жди. До сих пор не понимаю, как тихую художницу угораздило пойти с ним на контакт.

«Он потрясающий, – тихий голосок Олечки до сих пор шелестит у меня в ушах, – неординарный. Не такой, как все. С ним я чувствую себя… свободной. Раньше я бы и смотреть на такого человека не стала. Но что-то перевернулось внутри меня, и я поняла, что моя жизнь оказалась мне не по размеру. Давит, давит невыносимо. Ведь я так скучно жила, Глаша, так скучно».

«Ну почему скучно? – возразила я. – Твои картины – они всем нравились. И Сережа. Вы же собирались в свадебное путешествие на Северный Кавказ».

«Да что Сережа! Что Кавказ! – раздраженно отмахнулась она. – Скукота, тошнота. Миллионы так живут. Застенчивые улыбки, кино, кафе, цветы, первый секс, потом все упиваются купленным тобой вином и орут „Горько" над порубленным тобой оливье, потом вы куда-нибудь едете, две недели романтики – и все».

«Что значит – все?»

«Все, – повторила Олечка, – добро пожаловать в среднестатистическую жизнь, baby! Ты беременеешь, тихо и методично толстеешь, он меняет работу и начинает копить на холодильник класса люкс. Потом тебе достаются бессонные ночи и памперсы, а ему – пахота от и до в унылом офисе, а по субботам – пиво в спортивном баре, раз в год вы загораете в Анталии, к сорока годам покупаете бревенчатый домик на свежем воздухе…»

«Ну а что плохого-то? При условии что вы любите друг друга? Бревенчатый домик, картины, ребенок от любимого мужчины, иногда – море…»

«Ты правда не понимаешь?» – уставилась на меня Олечка.

Так получилось, что я стала одной из последних, с кем она прервала отношения. Я помотала головой.

«Ну… Эх, да что там…» – Она быстро попрощалась, сославшись на мифические дела.

Музыканту по прозвищу Штырь хватило недели, чтобы с мощью внезапного урагана разрушить ее жизнь. Олечка остригла свои мягкие русые волосы, выкрасила то, что от них осталось, в ядовито-зеленый цвет, проколола уши, ноздрю, бровь и сосок, продала почти все свои картины, а то, что не хотели покупать, отволокла на помойку… Запустила в мастерскую пахнущих потом и пивом отвратительных друзей Штыря. Мимоходом объявила архитектору Сереже о том, что между ними все кончено. Бедняга так и не понял, что произошло, с букетом тюльпанов он сутками болтался под ее окнами, а когда увидел, во что за считаные дни превратилась его возлюбленная, долго рыдал на плече у дядя Ванечки…

Из всеми обожаемого человека Олечка превратилась в отверженную, с которой никто не хотел иметь дела. А она и не переживала – неведомая свобода оказалась острой на вкус.

«Зачем мне друзья, которые не хотят меня понять, – говорила она мне, – которые любят не меня саму, а мой образ, ими же созданный».

«Это тебя Штырь научил?» – вздыхала я. Олечку было жалко до слез.

«Ну да, – с вызовом отвечала экс-тихоня, – мы много разговариваем. За последние дни в моих глазах словно мир перевернулся. Я смотрю на вещи совсем по-другому».

«Глазами алкоголика, три года отсидевшего за мелкое хулиганство, не знающего, кто такой

Бродский и не толстеющего от пива, потому что лучшая диета – это героин?» – с сарказмом уточнила я.

«Ну вот и ты туда же! – Ее взгляд остекленел. – Лучше ты ко мне больше не подходи! Вот увидишь, пройдет время – и я… я…»

Внятно закончить фразу она так и не смогла. Хлебнувшая пьянящей свободы, Олечка, вероятно, рисовала будущее размашистыми яркими мазками – только то был не понятный простой пейзаж, а исполненное намеков полотно абстракциониста. Олечка на что-то надеялась, во что-то верила, но вот во что именно – сама не понимала.

Что ж, время прошло. Не так уж много времени – года полтора. Штырь переехал в арбатскую «однушку», от соседей посыпались жалобы участковому. Тихая мастерская превратилась в притон, где ночи напролет гремел рок, пахло травкой и куда захаживали личности с таким душераздирающим экстерьером, что Олечкины соседи боялись выходить из своих квартир. Саму Олю тоже было не узнать: она еще больше похудела, почернела и даже в тридцатиградусную жару зябко куталась в старый шерстяной свитер. Она ни с кем не здоровалась, мало бывала на улице, и пахло от нее блевотиной и почему-то кошачьей мочой. А потом в квартире стало тихо – все, включая Штыря, в один момент куда-то сгинули. В память о них остались только расставленные по подъезду банки с окурками. Соседи не сразу поняли, что произошло. Сначала даже радовались и переговаривались между собой: наконец-то поняла, образумилась. А когда почувствовали этот запах… Олечка пролежала в пустой квартире десять дней. Мрачные санитары, морща нос, мимоходом объяснили: передозировка.

Так Олечка наконец обрела ту обрисованную неясными штрихами свободу, о которой столь храбро мечтала…

Был еще в моей жизни Денис. Золотая молодежь. Субтильный юноша в джинсах Evisu и мокасинах Prada. Папа – президент банка, мама – бывшая манекенщица, Мисс чего-то там, с возрастом и рождением сына ничуть не растерявшая своей свежести. Казалось бы, живи и радуйся, переезжай из Infiniti в Галерею, суй свою безлимитную визитку продавцам в обмен на лебезящее уважение, запивай фуа-гра вином Шато Мутон Ротшильд, этикетки к которому рисовали прославленные художники, включая Кандинского и Дали. Но, как это часто бывает с божками мира потребления, в какой-то момент Денису стало скучно: распаковав только что купленные часы Breitling за двести тысяч рублей, он понял, что жизнь – дерьмо. Ему захотелось свободы.

В то время как раз показывали фильм «Одиннадцать друзей Оушена». Денис сводил на него всех девушек, с которыми в тот момент имел дело, в общей сложности посмотрев на великое ограбление тридцать восемь раз. Еще на пятом по счету просмотре в его голове сформировался чудовищный по своей нелепости план. Денис решил стать знаменитым аферистом, слава о котором будет греметь на весь мир. Он прощупывал всех своих друзей-бездельников на предмет – а не хочет ли кто грабануть банк? Друзья сначала думали, что он шутит, потом – что он конкретно подсел на кокаин. Не найдя компании, Денис решил, что надо начать хоть с чего-то, и в традициях малобюджетного детектива напал на табачный киоск с газовым пистолетом и чулком на голове. Ему не нужны были деньги, все делалось ради принципа – доказать себе самому: у меня получится, я смогу. Через пятнадцать минут после ограбления его задержал милицейский патруль. Папа-миллионер, конечно, откупил непутевого. Он до сих пор проходит, как сейчас говорят, «курс психологической реабилитации в модной клинике», а на самом деле банально гниет в психушке. А ведь поди же ты… о свободе мечтал!

И я сама… Чего только не произошло со мною за три с лишним года лихой самостоятельности! Сколько эмоций прошло через мою нервную систему, сколько случайных мужчин прошло через мою постель, сколько пива было выпито, сколько фастфуда съедено… Я снялась в порнофильме, сделала жалкую попытку заполучить в личное пользование олигарха, обрела и потеряла сразу двух лучших подруг, одну из которых успела спасти от смерти. И все ради того, чтобы приползти по ленте Мебиуса на старт и вернуться к мужчине, в которого была слегка влюблена в юности? Чтобы тосковать по бабушке, которая меня прессовала и терроризировала? Чтобы в глубине души захотеть вернуться в свою детскую комнатку на Сретенке, оставив в прошлом вечное безденежье, отсутствие стремлений, дядю Ванечку, хиппи, готов, случайные заработки и оседающую на сандалиях арбатскую пыль?!