Читать книгу "Сидим, курим…"

Я потрясенно молчала. Len'a (crazy) была из тех девушек, которые пытаются представить свою жизнь окружающим более красивой, чем она есть на самом деле. Хвастливо выпячивают положительные события и умалчивают об отрицательных, словно их и вовсе нет. Эта манера многих приводит в бешенство. Кажется, я ни разу в жизни не слышала ее жалоб.

– И я знаю, что под дверью дежурят Лола или Анфиса. Они все чаще остаются у нас ночевать.

Обе понимают, что происходит, и, как стервятницы, кружат над телом Пупсика. Они готовы на все, чтобы занять мое место.

– Лен, ну все же решается просто, – тихо сказала я.

Она оторвала ладони от заплаканного лица:

– Что ты имеешь в виду? Уйти от Пупсика?

– И все будет как раньше! Ты сможешь спать только с тем, кто тебе нравится. И жить только так, как тебе нравится.

– Боюсь, не смогу, – вздохнула она, – потому что в последнее время мои аппетиты разыгрались. Невеста Пупсика не сможет жить как обычная девушка.

– Ты так говоришь, будто Пупсик – это принц Уильям, – фыркнула я. – Но дело в том, что он обычный старый хрыч с дряблеющим пузом. А тебя ждут длинноволосые музыканты с железным прессом и прочие заманчивые личности.

– И я опять буду завтракать не черной икрой, а в лучшем случае черным хлебом, – задумчиво протянула Лена.

– И ты снова будешь ходить в «Пропаганду», а не в VIP-сауну.

– И я опять буду носить «Mango», а не «Etro».

– И ты опять будешь испытывать оргазм, а не морщиться от брезгливости.

– И я опять буду ездить на метро, а не на «мерседесе».

– И ты опять будешь смеяться, а не напиваться от тоски. И ты опять станешь самой собой, Ленка!

По ее раскрасневшейся щеке пробежала одинокая, словно из воска вылепленная слезинка, смотрелось это очень кинематографично. Кончик ее носа смешно покраснел. А ресницы без туши были трогательно белыми.

– Ты считаешь?

– Я уверена.

Лена опять схватилась за бутылку.

– Ну а что я ему скажу? У него же инфаркт случится, свадьба через два месяца. Платье куплено, сценарий написан, и он собирается отвалить десять тысяч за перекрашивание лимузина.

Я накрыла ее ладонь своей – Ленкины руки были холодными, а кончики пальцев слегка дрожали. И она смотрела на меня, словно на исповедника, – отпущу ли я ее грехи, разрешу ли послабления?

Вообще-то я не люблю давать советы по поводу личной жизни. Несколько лет назад со мною произошла неприятная история: я посоветовала одной взрослой подруге развестись, поскольку ее супруг отличался дурным и непредсказуемым нравом и, когда злился, мог легко осветить ее лицо внушительным фингалом. Я так горячо разглагольствовала о том, что она достойна лучшей участи, что она поверила. И развелась. Ее экс-муж горевал недолго, благодаря смазливой физиономии и дорогим джинсам он нашел утешение в объятиях эффектной танцовщицы с пятым размером груди. А вот моя приятельница до сих пор одна – не знаю уж почему. Недавно я звонила, чтобы поздравить ее с днем рождения – ей исполнялось тридцать. Она была пьяна и в слезах.

«Ты испортила мне всю жизнь, Аглая, – сказала она, – если бы не ты, я бы до сих пор была счастлива со своим мужем, может быть, у нас даже были бы дети!»

«Но разве ты была с ним счастлива?» – удивилась я.

«Представь себе, я его любила!»

С тех пор я зареклась открывать подругам глаза на недостатки их вторых половин. В конце концов, каждый совершеннолетний человек имеет право на самостоятельный выбор.

Но в случае с Леной я была уверена, что поступаю правильно. Даже больше – у меня пела душа. Ну, наконец-то! Наконец-то она разглядела, что за фрукт этот Пупсик, наконец-то она ужаснулась собственной деградации, навязчиво принимаемой за триумфальное восхождение по социальной лестнице. Наконец-то я снова обрету потерянную подругу, в существование которой мне даже в свете последних пятнадцати минут верилось смутно. И все будет как прежде. И мы поедем на море в мае. Ну и пускай, что это будет прохладное Черное море с медузами и похотливыми волосатыми аборигенами! Ну и пускай, что мы будем жить не в пятизвездном отеле, а в дышащей на ладан голубятне. Зато там будут ночные купания, и ледяные бодрящие брызги, и лунная дорожка, и колючая галька, и терпкое молодое вино!

– Ты права. – Ленка сжала губы. – Я занимаю чужое место. Да Лола и Анфиса с удовольствием мне заплатят, лишь бы я отстала от Пупсика и он вернулся бы в мир конкурентной борьбы хищных дев. Кстати, может получиться неплохой бизнес, хоть гульнем напоследок.

– Опять ты за свое!

– Помирать – так с музыкой, – невесело хохотнула Len'a(crazy). – Спасибо тебе, Гланька. Ты вдохнула в меня жизнь. Теперь я точно знаю, как поступить.

– Выпьем за это? – повеселев, предложила я.

Но Len'a(crazy) покачала головой:

– Не могу. Надо вернуться домой, привести себя в порядок, собрать вещи. Скоро мне предстоит серьезный разговор.

У Марины было плохое настроение, хоть плачь. Тому была мистическая причина: возвращаясь из студии, ее угораздило пройтись по ночному Арбату. У театра Вахтангова бесшумным призраком выплыла ей навстречу гадалка баба Зина – жутковатый персонаж, которого все местные стараются избегать.

Был самый конец августа. Днем все еще было жарко, но когда садилось солнце, Москва чувствовала приближение дыхания нового своего любовника – осени. Вот-вот – и сомкнутся на городе жадные губы, пахнущие прелыми листьями, мокрым асфальтом и размякшей землей. На бабе Зине была ночная рубашка – белоснежная, накрахмаленная, тонкая. Этот наряд настолько не вязался с погодой и вообще с обстановкой ночного пустынного Арбата, что Маринка сразу насторожилась. И почти в то же мгновение вспомнила, как я рассказывала о женщине, которая выходит из дому по ночам, чтобы предсказывать случайным прохожим смерть.

Тогда Марина посмеялась над моей суеверностью, но при взгляде на развевающуюся ночную рубашку бабы Зины ей стало не по себе. «Как саван», – подумала Марина и отвернулась, но было уже поздно. Старая гадалка выбрала жертву и не собиралась отступать.

Бросившись Марине наперерез (и откуда только силы взялись у старой карги?), она преградила ей дорогу:

– Стой, красавица моя. Куда так спешишь?

– Отстаньте! – побледнела Марина.

– А почему ты меня боишься? – ласково спросила баба Зина. – Вот странное время! Не боится ночью по улицам шастать, а бабку старую испугалась.

Марина старалась не смотреть на старую гадалку, но лицо бабы Зины невидимым магнитом притягивало взгляд. Было оно удлиненным, породистым, с яркими молодыми глазами, грузинским носом с горбинкой, истонченными старостью губами и четкими глубокими морщинами – как будто кто-то острым ножом разрезал ее лицо на неровные дольки. Вокруг лица колыхалось тонкое облако седых волос – расчесываться баба Зина не любила. Марина знала, что старая женщина давно выжила из ума, но в ту ночь она выглядела вполне осмысленной – ее глаза светились сочным интересом. Если бы не ночная рубашка…

– А ты знаешь, кто я? – лукаво спросила баба Зина. – Я предсказываю будущее. Хочешь, погадаю тебе на Таро?

– Не надо. – Марина с некоторым усилием сбросила с себя гипнотизирующий взгляд и, цокая высокими каблуками, быстро пошла – почти побежала – прочь.

Вслед ей доносилось старческое дребезжание:

– А и гадать не надо! Все и так вижу. У тебя на лбу смерть твоя написана! Ты умрешь двадцать первого числа. Помни, красавица, двадцать первого!

Марина бежала по Арбату, словно участвовала в спринтерской гонке. Только у метро «Библиотека им. Ленина» она позволила себе остановиться и перевести дыхание.

– Да не волнуйся ты так, – успокаивала ее я, – баба Зина не в себе.

– Ага, а сама мне говорила, что она никогда не ошибается.

– Я хотела тебя заинтриговать, – соврала я, – неужели ты можешь всерьез относиться к таким вещам? Это же легенда, байка.

– Думаешь, я тебе тогда поверила? – В Маринином голосе слышались плаксивые нотки. – Я так и подумала, что ты нагнетаешь обстановку, чтобы меня развлечь. Но когда я эту ведьму увидела… У меня волосы на ногах дыбом встали от ужаса.

– Волосы на ногах ты всегда эпилируешь, – усмехнулась я. – Маринка, не будь ребенком! Баба Зина – шарлатанка.

– Не знаю. Настроение она мне испортила на несколько дней.

– Даже если ей верить… Она ведь не сказала, в каком году это произойдет. Может быть, ты и правда умрешь двадцать первого числа, но лет через восемьдесят.

– И теперь я каждый месяц должна дергаться и отсиживаться дома?! – взвилась Марина. – Да так я все нервные клетки истрачу!

– Уверена, что через пару месяцев ты и думать о ней забудешь.

– Сомневаюсь! Глаша, ты бы видела, как она на меня смотрела. У нее такие глаза – как два заколдованных колодца. Хочется прыгнуть в них и утонуть. Поверь мне, такое не забывается.

Сидим, курим…

Я вдыхаю привычный ментоловый дымок – теплый, приятно щиплющий горло. Донецкий удовлетворяется имитацией – медовым кальяном. Вот уж кого я никогда не могла понять, так это фанатов кальянокурения. С остекленевшим взглядом наблюдать, как в плохо промытой колбочке пузырится темная вода, при этом вбирая в легкие пахнущую бабушкиным вареньем субстанцию. Но у Данилы был вид релаксирующего йога, задерживая дым, он даже довольно зажмуривался, точно разомлевший в солнечной кляксе флегматичный кот.

Мы ужинали в полуподвальном ресторанчике с дивной красоты интерьерами – Данила питал слабость к малоизвестным стильным местечкам, достаточно дорогим, чтобы в них не ломился кто попало, но недостаточно раскрученным для фейс-контроля, очередей у входа и концентрированного снобизма в качестве комплимента от шеф-повара. Ели калифорнийские роллы, и я возбужденно рассказывала ему о Маринкином внезапном успехе. Люблю классические истории Золушек: они внушают оптимизм. Мне до зуда на кончике языка хотелось с кем-нибудь этим поделиться.

– … купила белье в «Агенте Провокаторе», с хрустальной вышивкой и кружевами. Сходила в «Spa Palestra» и в какой-то жутко дорогой этнический салон на эпиляцию медом. Натуральным медом, представляешь, Донецкий? Я ее видела – мама дорогая, это же звезда! Маринка и так красавица, а тут… Она так рассчитывает на эту съемку, не хочет ударить в грязь лицом перед немцами.

– А мне не нравится такой типаж, – зевнул Данила.

– Шутишь?

– У нее выражение лица неприятное, хищное. Пока она молодая, это не очень заметно. Но лет через пять ее лицо начнет застывать маской. И морщинки у нее будут неприятными, брюзгливыми.

– Много ты понимаешь! – К достоинствам лучших подруг я относилась ревниво, как к своей частной собственности. – Да она вообще не состарится. Теперь, когда ей столько заплатят за один фильм… Десять тысяч долларов, представляешь?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Сколько? Десять тысяч? – недоверчиво протянул Донецкий. – За один съемочный день? В порнофильме? Бред какой.

– Много ты понимаешь. Фильм снимает известнейший немецкий продюсер, он выйдет в мировой прокат, разойдется миллионными тиражами. – Я заученно повторяла восторженные Маринкины фразы. – Презентация будет в Париже, придут все светские репортеры. Ведь порнобизнес потихонечку переползает с теневой стороны. Маринку снимут для «Плейбоя», возможно, она даже playmate года станет. И тогда – все двери открыты, все схвачено. Подумать только, она добивалась этого пять лет, никто в нее не верил – а ведь поди же ты…

– А почему в нее никто не верил?

– Считалось, что актриса она никакая, – простодушно объяснила я. – Маринка флегма, имитировать страсть у нее получается плохо. Порнозвезда, в которой нет огня. Но для фильма этого Шиффера огонь и не нужен.

– Порнозвезда, в которой нет огня, – задумчиво повторил Данила. – Что-то мне в этой прилизанной истории не нравится. Слишком уж она неправдоподобно конфетная. Так не бывает.

– А в чем подвох? Я своими глазами видела контракт. Там черным по белому написана сумма – десять тысяч условных единиц. Авансом она получила тысячу, остальное ей переведут на карточку на следующий же день после съемки. И сценарий видела. Очень интересный сюжет.

– О чем же?

– О девушке, которую бьет супруг. Она решает подать на развод, и тот притворяется, что согласен, занимается с ней любовью в последний раз, а потом убивает. Накрывает ей лицо подушкой и так держит, пока она не задохнется. И такая музыка будет на титрах красивая – Маринка давала мне послушать диск. Специально для фильма написал какой-то андеграундный композитор.

– Действительно, замысловатый сюжет, – усмехнулся Данила, доедая последний ролл. – Просто венец режиссерской мысли! Не Вуди Аллеи ли сценарий написал?

– Откуда в тебе этот снобизм? – разнервничалась я. – Это же порнофильм, там совсем другие законы жанра. В классических порнофильмах вообще сюжета нет и снято все как попало. Главное – сам процесс и чтобы четко видно было и крупные планы. А если кто-то пытается выпендриться и тем более вкладывает деньги, кино становится культовым.

– Ну-ну.

В ту ночь я собиралась быть примерной, пораньше лечь в байковой пижаме со слониками, с огуречными кружочками на глазах и мятной конфетой под языком, воссоздать вокруг себя идиллию под названием «Вечер одинокой интеллигентной девушки» (обычно под тем же заголовком я прячу бессовестное распитие джин-тоника, зачастую на пару с каким-нибудь уцененным арбатским персонажем, показавшимся пригодным для ни к чему не обязывающей лаконичной близости). Но не успела моя голова коснуться подушки, а в телевизоре замелькать титры «Девчат», как целостность идиллической картины нарушило пронзительное телефонное треньканье.

Ненавижу, когда безответно звонит телефон – в такие моменты мой живот щекочет неприятное ощущение упускаемого момента. Одно дело – вовсе отключить телефон и совсем другое – тупо слушать, как кто-то пытается прорваться в зону твоего внимания.

Сонно пробормотав «алло», я тотчас же пожалела о своем малодушии, потому что на другом конце линии был бодрый голос Данилы Донецкого, с которым я рассталась всего два часа назад. Вторжение в частную жизнь – по-другому и не скажешь.

– Ну чего тебе? – Я решила, что раз он игнорирует законы вежливости, то и я могу о светскости позабыть.

– Глашка! Ты можешь выйти из дому?! Я под окнами твоими стою!

– Шутишь? Ты что, так и не поехал домой? Околачивался здесь и придумывал предлог, чтобы помешать мне спать?

– Глань, не до реверансов. Все очень серьезно и плохо. Дело касается твоей подруги, Марины. Можно мне подняться?

Кажется, только что я услышала самый бездарный предлог для напрашивания в полуночные гости к одетой в пижаму девушке. Я могла бы собрать впечатляющую своим размахом коллекцию подобных фраз. С расхожими экземплярами, имеющимися в архиве каждой свободной девушки («Не могу ли я подняться на чашечку чаю?», «Может быть, вместе посмотрим кино?», «У меня в машине есть замечательный диск, давай прослушаем вместе на твоей аппаратуре?»). Более художественно выполненными эскпонатами («Мне так далеко ехать, может быть, переночую на кухонном диванчике?», «Можно от тебя позвонить, родители волнуются!»). И настоящими шедеврами авторской работы – например, один музыкант пытался прорваться в мою святая святых, имитируя припадок эпилепсии. Когда он рухнул мне под ноги, забился в конвульсиях и басовито захрипел, я перепугалась, вызвала «скорую» и кое-как втащила его, почти бездыханного, в квартиру. Оказавшись в спальне, «эпилептик» приоткрыл глаз, оживился, сказал, что я спасла ему жизнь и за это он одарит меня порцией своего драгоценного семени.

Другой персонаж, начинающий писатель, прощаясь со мною у моей двери, вдруг тяжело задышал и сказал, что ему в голову пришла гениальная фраза и если он ее немедленно не запишет, то мировая литература понесет невосполнимый урон. Естественно, я не могла ему отказать. Однако протянутый мною блокнот был небрежно отброшен в сторону – переступив порог квартиры, творец решил, что мировая литература вполне может подождать, когда в радиусе пяти метров имеется привлекательная девушка, склонная к развешиванию ушей.

Выглянув в окно, я обнаружила, что Донецкий и правда нервно расхаживает по двору с трубкой в руке.

– Ничего не получится. Данил, завязывай с цирком, я спать хочу!

– Это не цирк! – он закричал так, что с ближайшего тополя сорвалась стая мирно дремавших ворон. – Когда у нее съемка, ты говоришь?

– Все, я вешаю трубку.

– Когда у нее съемка, мать твою?!

– Сегодня, – машинально ответила я, смущенная хамским напором, – на рассвете. А если будешь так орать, милицию вызову.

– Вызывай! Только не сюда, а в студию этого долбаного немецкого режиссера! Глаша, я тебе сразу сказал, мне не нравится эта история! А тут еще в Интернете прочитал… Слушай, мне долго тут стоять? А ну открывай дверь!

Только в тот момент я поняла, что человек вроде Донецкого не стал бы разыгрывать столь сложносочиненную пантомиму ради прорыва на территорию девственных снов бывшей одноклассницы. Мне стало страшно. Как завороженная, я поплелась к домофону. И даже, пока он поднимался, не потрудилась поменять пижаму со слониками на что-нибудь менее впечатляющее.

Он ворвался в мою скудно освещенную сонную квартиру, как разрушительный ураган Катрина. От его расслабленности не осталось и следа, теперь он выглядел как ученый, который только что совершил открытие, с ног на голову переворачивающее стандартные представления о мироустройстве. Его волосы слиплись от пота – видимо, большую часть пути он почему-то проделал пешком. Верхние пуговицы рубашки (Boss, последняя коллекция) были небрежно расстегнуты. Он тяжело дышал, и в глазах его плескался девятибалльный шторм безумия.

– Вот, – выдохнул он, протягивая мне какие-то мятые листки, компьютерную распечатку.

– Что это? – Я пробежала глазами по тексту.

«Снэф – разновидность порнографии…

В процессе съемок совершается реальное убийство… Самая дорогая разновидность porno… На черном рынке копия такого фильма стоит не меньше трех тысяч долларов… В основном фильмы снимаются на заказ… Актрисы из Восточной Европы и стран третьего мира… Выбирают девушек, которых никто не будет искать…» Статья была снабжена нечеткой фотографией – мужчина, лицо которого скрывает золоченая венецианская маска, черным шнуром душит распластавшуюся перед ним обнаженную девушку. Глаза несчастной выпучены, как у выброшенной на берег рыбы, рот распахнут в немом крике, пальцы с побелевшими от напряжения костяшками сомкнулись на веревке, пытаясь освободиться от пут. Мужчина улыбается, и у него эрекция.

– Что это? – У меня задрожали руки.

– Мне кажется, твоя Маринка влипла. Мы срочно должны это остановить!

– Но… Шиффер – известный режиссер, неужели он?…

– Я весь Интернет перерыл, все сайты любителей порнографии. Нет такого режиссера – Карла Шиффера! Глашка, это какая-то подстава! Ты знаешь адрес студии?

– О Господи, нет! Это даже не студия, это… – От понимания безнадежности ситуации я начала заикаться, подбородок задрожал. – Данила, это квартира.

– Только не надо истерики. – Он глубоко вдохнул. – Где у тебя кухня? Пить хочется. Ты говоришь, фильм будут снимать на рассвете? Это точно?

Я кивнула:

– Мне Маринка объясняла. Что-то там, связанное со светом. У операторов это называется «режим».

– Значит, у нас в запасе несколько часов. – Он вернулся из кухни со стаканом в руках.

А я уже успела набрать Маринкин номер – но телефон она, естественно, отключила, чтобы выспаться перед съемками.

– Поехали к ней домой, – предложил Данила, – она далеко живет?

– Нет, но… – Я как наяву услышала голос Марины, рассказывающей: «Ночевать я буду в квартире, которую они сняли для съемок. Чтобы не было никаких накладок», – как специально все подстроено!

– Не исключено, что так и есть, – мрачно сказал Донецкий. – И что, у тебя нет никаких зацепок?

Я обреченно помотала головой. Мысли путались.

– Глаша, сосредоточься! – повысил голос он. – Она не говорила, в каком районе находится эта студия?

– Нет. Данила, – внезапно мелькнувшая мысль заставила мое тело покрыться противной пленкой нервного пота. – Баба Зина…

– Что?

– Гадалка… Противная старуха, которая предсказывает всем смерть! Она – в некотором роде легенда, говорят, что она никогда не ошибается…

– Глаша, сосредоточься, блин! – начал сердиться он. – Тут такое происходит, а ты мне глупые байки рассказываешь?!

– Это не глупые байки, – прошептала я, – с бабой Зиной все боятся встречаться. Она почти из дому не выходит. Только на рассвете и по ночам иногда… Так вот Маринка недавно на нее напоролась! Та ее подманила и прохрипела, что она скоро умрет! И назвала число – двадцать первое! Маринка отмахнулась и жутко злилась, а ведь… – я посмотрела на часы, – двадцать первое наступило несколько минут назад!

– Глаша, ты лучше по делу думай, – смягчился он, – какие же вы, девушки, впечатлительные! Кто еще знал про эту съемку?

– Только Лена, – подумав, ответила я. – Маринка никому больше не хотела рассказывать. Боялась сглазить. Да и нет у нее никого, кроме нас.

– И это тоже настораживает. Все сходится. Они выбрали немосквичку, которая здесь одна. Может, им повезло случайно, может, кто наводку дал. А Лена твоя не может знать других подробностей?

– Вряд ли. В последнее время она занята только своей предстоящей свадьбой. Ничем не прошибить, мы даже реже общаться стали.

– А скоро вообще перестанете, – походя заметил Донецкий. – Думай дальше. У вас есть какие-то общие знакомые?

– С Маринкой? Вроде бы нет… Хотя постой! – осенило меня. – Дракон! Ну точно, Дракон может что-то знать!

Я возбужденно забегала по квартире, на ходу сбрасывая пижамные штаны. Выхватила из шкафа первое попавшееся платье – оно оказалось мятым и вязаным. Не лучший выбор для летней ночи, но у меня не оставалось времени привередничать. В таких ситуациях каждая минута дорога.

Я представила красиво загримированную Маринку, раскинувшуюся на черных шелковых простынях. И типа в венецианской маске, склонившегося над нею с резиновым шнуром… Хотя по сценарию ее должны задушить не шнуром, а подушкой. И не загадочный незнакомец в золотой маске, а банальный мужик, изображающий супруга-тирана.

Черт, я же читала сценарий! Как я могла не насторожиться, пропустить все это мимо ушей? Неужели до такой степени хотелось верить в Маринку, в ее счастливую звезду?!

Никогда в своей жизни я не собиралась так стремительно. Мне хватило полторы минуты на то, чтобы быстро поменять пижаму на платье, забрать волосы в хвост и положить в сумочку деньги и паспорт. Данила наблюдал за моими хаотичными передвижениями по квартире с некоторым удивлением.

– Я тебе по дороге все объясню! – Чуть ли не силой вытолкав его за дверь, я помчалась вниз по лестнице. – Дракон – это режиссер, Маринка с ним часто работала. Я не знаю его телефон, но запомнила адрес. Он – наш последний и единственный шанс.

Нам повезло – Дракон оказался дома. Правда он долго не мог взять в толк, кто пытается прорваться в его квартиру в половине второго ночи. Мне не хотелось, чтобы Донецкий узнал о моем жалком порноопыте. Но переговоры через дверь затягивались, именем Марины пещера Али-Бабы не открывалась, так что в итоге мне пришлось гаркнуть:

– Да это Глаша, я снималась в твоем фильме в роли третьего лишнего!

На Данилу я старалась в тот момент не смотреть, хотя его изумленный взгляд невидимым лазерным лучом выжигал на моей щеке алый румянец.

Наконец загремели замки, и перед нами предстал заспанный Дракон. Прибытие посторонних людей он считал недостаточным поводом, чтобы надеть хотя бы трусы. Совершенно не смущаясь, он стоял перед нами в чем мать родила и, интеллигентно зевая в ладошку, пытался понять, что мы от него хотим. Я вовсе не собиралась рассматривать его тело, но боковым зрением все же отметила, что в тату-салоне он побывал неоднократно. На его животе змеилась какая-то надпись на латыни – сужающиеся буквы уходили в заросли курчавых волос на лобке. Оба колена украшал кельтский орнамент, на плече был вытатуирован скорпион с агрессивно поднятым хвостом.

– Что случилось, у тебя гости? – Из-за его плеча вдруг выплыли две сонные блондинки, совершенно одинаковые. У обеих были сожженные на макушке волосы, глуповатые светлые глаза, маленькие ротики с капризно поджатыми пухлыми губами и воинственно торчащие вперед силиконовые бюсты.

Я сделала шаг вперед:

– Мы ненадолго. Маринка, кажется, влипла в неприятности. Нам необходимо срочно ее найти!

Дракон сделал шаг в сторону, пропуская нас внутрь.

– Это невозможно. – Он широко зевнул, продемонстрировав прокуренные гнилые зубы. – Она же сегодня снимается у Шиффера. А это дело не терпит до завтра?

Его вальяжность и беззаботность так раздражала, что мне хотелось плакать от собственного бессилия. Данила, почувствовав мое состояние, погладил меня по плечу. Хотя, думаю, он еще не пришел в себя от известия, что девушка, которой он несколько недель подряд дарил цветы, оказалась порноактрисой.

Дракон кивнул в сторону кухни. Близняшки зачем-то последовали за ним. Одеться никто из троих даже и не подумал. Мы с Донецким не знали, куда глаза деть. Огромную грудь обеих было невозможно не рассматривать. В итоге я невероятным усилием воли сконцентрировала взгляд на драконовской переносице.

Протянув ему интернетовскую распечатку, я вкратце рассказала о наших подозрениях. Блондинки дружно ахнули и, перебивая друг друга, защебетали о том, сколько трагизма в их профессии, сколько опасностей, надлома и мелких неприятностей. Они оказались начинающими порноактрисами. Банальная история – наивные сестрички приехали в Москву из какой-то глухомани в надежде на подиумную карьеру. Для модельного бизнеса они были толстоваты. Им едва исполнилось восемнадцать лет; легкомысленные, в чем-то даже романтичные, они легко согласились на предложение Дракона, с которым случайно познакомились в ночном клубе.

На близняшек был понятный спрос. С первого же гонорара они вставили в грудь имплантаты, самые большие из возможных. И не прогадали – не прошло и года, как силиконовые близнецы стали самыми высокооплачиваемыми порномоделями России.

Мне почему-то совсем не к месту представилась их мама образца восемнадцатилетней давности. Беременная и счастливая, она наверняка прослезилась, когда впервые услышала, что малышей будет двое. Сколько раз ее сердце замирало от гордости, когда она наблюдала за похожими на ангелочков белокурыми малышками? Интересно, могла ли она представить, что пройдет время и девчонки найдут своей идентичности такое вот применение?

– А ведь это я навел его на Марину, – нахмурился Дракон.

– Значит, ты его знаешь? Знаешь, где его найти?

– А меня познакомил с ним… Помнишь, о нем Леля рассказывала? Режиссер с садистскими наклонностями.

– Который выбивает зубы своим моделям, а потом оплачивает протезиста? – стараясь не смотреть на ошеломленного Донецкого, подхватила я. – Припоминаю. Так Шиффер – его человек?

– Он так сказал. – Дракон выглядел озадаченным и растерянным. – Спрашивал, нет ли у меня кого на примете. Чтобы спокойная девочка, беспроблемная. Я предложил нескольких, он особенно заинтересовался Мариной. Ну я и подумал, что это ее большой шанс.

– Он интересовался родственниками, пропиской? – нахмурился Данила.

– Кажется, да, – кивнул Дракон. – Оно и понятно, все боятся связываться с девчонками, которые взялись ниоткуда. У меня у самого была история – отснял фотосессию, а потом выяснилось, что модели тринадцать лет. Акселератка, блин! И папа у нее большая шишка. Еле отмазался… А у Маринки репутация.

– Все понятно. Звони!

– Прямо сейчас, что ли? – Дракон нашарил осоловевшим взглядом настенные часы.

– Немедленно! – повысила голос я. – Ты что, не понимаешь, пока мы тут сидим, мою Маринку, возможно, убивают!

Мы примчались в Сыромятнический переулок в половине седьмого утра. Всю дорогу в такси я нервно подпрыгивала, сжимала кулаки так, что ногти больно впивались в ладони, и материлась на светофоры. Больше всего я боялась, что мы приедем – а в квартире уже никого.

Донецкий успокаивающе гладил меня по руке. Ладони его были ледяными – волновался он не меньше моего, хоть виду и не подавал.

Нужная нам квартира оказалась ни много ни мало на седьмом этаже. И я, ненавидящая физические нагрузки любого рода, взлетела по лестнице со скоростью профессионального бегуна-атлета. Я забарабанила в дверь так, словно собиралась расколоть ее на мелкие щепки. Ногами, кулаками, ладонями, наотмашь. Донецкий пытался за плечи оттащить меня от двери, но в сердцах я двинула ему локтем в челюсть, и он понял, что в таком состоянии со мною лучше не связываться.

Наконец дверь распахнулась. Не знаю уж почему – может быть, на тех, кто находился внутри, подействовал мой безумный внешний вид.

На пороге стоял невысокий мужчина, чем-то похожий на Ленкиного Пупсика. Бело-розовый, полноватый, в дешевой футболке с пятнами кетчупа. Его рост едва дотягивал до метра шестидесяти. Не человек, а сказочный гном. Вид у него был невинный до такой степени, что я сразу поняла: это и есть лже-Шиффер.

– Где Марина?! – заорала я. – Где она?

– Вы ошиблись, – на чистом русском языке сказал он, – в этой квартире живу я, никакой Марины…

– Что ты врешь, мерзавец?! Ты знаешь, с кем связался?

Оттолкнув его, я влетела в квартиру, Донецкий следовал за мной.

Да уж, съемочная площадка была так себе. Ну неужели Маринка могла поверить, что высокобюджетный элитарный фильм и правда могут снимать в столь убогих декорациях? Старенькая мебель, выцветший ковер, расшатанный серый паркет, обои в каких-то жирных пятнах… Впрочем, человек, у которого есть мечта, часто забывает об элементарной логике. А несчастной Маринке так хотелось стать звездой, заработать на свою квартиру и вырваться из сомнительного мира порнострастей…

В углу стояла кинокамера. Рядом с нею смущенно переминался с ноги на ногу абсолютно обнаженный мужчина – кривоногий кавказец далеко не первой свежести. Видимо, это был второй актер.

– Где Маринка?! Немедленно отвечайте!

Человечек, похожий на гнома, все равно не смог бы ответить – так сильно я трясла его за плечи. Он возмущенно булькал и силился вырваться.

И вдруг я увидела нечто, заставившее меня подавиться собственным голосом. Мой рот беззвучно распахивался, спина вспотела.

Волосы.

По грязному, рассохшемуся паркету были расбросаны волосы. Знакомые – длинные и темные. Как будто в квартире подрабатывал парикмахер-надомник и какая-то чудачка пришла к нему отстричь свои шелковые косы.

Ахнув, я отпустила «гнома», присела на корточки и двумя пальцами подцепила атласную прядь. Ноздри защекотал полувыветрившийся запах знакомых духов – «Ангел», Маринкины любимые.

Мы опоздали.

И тогда я почувствовала, что больше не могу держать в себе все впечатления, воплощенные кошмары и разочарования, опустившиеся на голову бетонной плитой, – все события минувших часов вдруг восставшим вулканом поднялись из моего нутра и заклокотали в горле. Это было невыносимо. Опрометью я кинулась в туалет, рухнула на колени перед унитазом, слабеющей рукой убрала от лица волосы. Рвало меня долго и жестоко.