Читать книгу "Настоящая фантастика – 2014 (сборник)"

Когда ни во что не веришь и стоишь на общей молитве, пытаясь выдавить из себя хоть одно искреннее слово, то кажешься себе голодной собакой, начисто лишенной обоняния. Подопытной собакой, для которой где-то в лабиринте спрятана приманка. Другие животные легко находят ее и получают еду; крысы и свиньи дают тебе сто очков вперед. Ты никогда не найдешь пищу сама и можешь рассчитывать только на подачку, если не хочешь сдохнуть с голоду.

Но есть иной способ выживать.

* * *

С того места, где она остановилась, выйдя из оружейного магазина, еще была видна часть лестницы. И бледный свет туннеля, будто взятый из черно-белых снов лунатика. Девушка поискала в себе желание вернуться или желание идти дальше, но нашла только необъяснимую уверенность в том, что ее путь заранее предрешен. Она не смогла бы сказать даже, когда у нее появилась эта уверенность – сегодня утром, вчера, давно или минуту назад, – как будто она приобрела вместе с пистолетом что-то нематериальное и в то же время вполне ощутимое.

Ей самой не нравилась охватившая ее апатия – не покорность и не слабость, а безразличие к неизбежности, к тому, что обязательно случится независимо от ее намерений. Она будто забрела в незнакомый, но уже полностью отснятый фильм – где-то ближе к началу ленты. Ей нашлось место в каждом кадре, однако никто не собирался ничего менять из-за ее появления или ради нее. Ни единой детали.

Она считала себя достаточно здравомыслящей, чтобы прекратить это сразу, пока не станет поздно. Требовалось определенное усилие, но она отогнала наваждение или как там называлась иррациональная бурда, которая слишком назойливо пыталась забраться под черепную коробку. Безобидная игра закончилась для девушки в тот момент, когда она увидела продырявленный пулями потолок. Она пощекотала себе нервы и бесплатно постриглась. Пора двигать к выходу.

Она прошла между шатром и прилавком с колесами, которые все еще вращались. Сквозняки, гулявшие над платформой, холодили кожу; голова будто стала теперь уязвимой вдвойне, но поднять капюшон означало бы существенно уменьшить поле зрения, а она по-прежнему ждала чего-то непредвиденного. «Готовься к худшему», – долбил внутри неугомонный бес. Не думала же она в самом деле, что пушка обойдется ей так дешево?..

Лестницу она одолела почти бегом, только на самом верху оглянулась. Станция была погружена в летаргию, которую ей не удалось нарушить – возможно, для этого она не проявила достаточно самонадеянной глупости. Сейчас ей казалось, что никто и ничем не смог бы заманить ее в сверкающие чернотой зевы туннелей.

Она перевела дух и ускоренным шагом миновала турникет. Обратный путь занял бы не больше пяти минут, если бы время не было иллюзией, которая всегда побеждает – как и положено одной из трех главных иллюзий. Но в реальности происходящего она не усомнилась ни на секунду. Появилось и кое-что новенькое – клаустрофобия, ощущение ватных ног и шипящей пены в ушах. При этом – ни единой чужой тени, никаких подозрительных движений или звуков. Лампы не мигали и не гасли, препятствий не возникло, никто не звал из темноты. Каждый пройденный поворот, кроме последнего, не оправдал ее худших ожиданий. И только когда остался позади Z-образный участок туннеля и должно было появиться пятно дневного света впереди и наледь под ногами, девушка обнаружила, что выхода наверх больше не существует.

Это открытие, сделанное не мгновенно, а все с тем же отвратительным подкрадывающимся предчувствием неизбежного, она повертела так и этак, но без претензий к своему рассудку. У нее не было других вариантов.

Если пройти дважды, туда и обратно, одной и той же дорогой, на которой нет развилок, и не вернуться на прежнее место, то остается в конце концов принять как должное простой факт: она оказалась в западне, которая была выше ее понимания. Небольшая истерика уже не повредит, но и не поможет, поэтому девушка просто замерла в ступоре на несколько секунд (а может, и на дольше), а потом начала двигаться по облицованной камнем кишке, которая выглядела в точности как зеркальное отражение той, другой, уже более или менее ей известной. Она даже догадывалась, куда придет. Ее представления о возможном претерпели кое-какие изменения, но правила игры остались прежними. И, конечно, она всегда могла воспользоваться аварийным выходом – аж четырнадцать раз, учитывая количество патронов в магазине «беретты».

Там, где раньше находилась заметенная снегом лестница, теперь была глухая стена, которая ничем не отличалась от противоположной. И никакой линии раздела между частью туннеля, существовавшей прежде, и его продолжением, возникшим в результате аккуратного, не оставляющего следов, искажения пространства. То, что можно чего-то не заметить, абсолютно исключалось. Конечно, она странная девушка, но не идиотка. В конце концов, этот «лабиринт» был слишком прост даже для подопытной крысы.

Она продолжала идти как заведенная. Клаустрофобия взялась за нее всерьез. Чернильные кляксы расплывались перед глазами; тошнота имела привкус гари, словно в животе пылали сухие листья; каждый вдох и выдох отдавались в ушах колючим шорохом. Счетчик в мозгу отсчитывал шаги с педантичностью механизма. Когда их число перевалило за две сотни, девушка немного успокоилась и привела в порядок мыслишки, которые до этого вдоволь покрутились на муторной карусели сознания. Их было немного, и все они были тенями самых простых желаний. Выполнимым на данную минуту оказалось только одно. Она присела под стеной туннеля (как будто место имело значение) и помочилась. Моча стекала в том направлении, куда она шла, – наклон туннеля был едва заметен.

Еще пара сотен шагов. Она оставила позади два поворота, турникет и отключенные автоматы. С верхней площадки лестницы был виден прилавок с неумолимо вращавшимися колесами и шатер, а чуть дальше – оружейный магазин. На платформе все осталось неизменным, словно запечатленное на снимке ее последним, брошенным через плечо, взглядом.

Она остановилась на несколько секунд, прикидывая, сколько человек из десяти попытались бы вернуться сейчас «обратно», чтобы лишний раз убедиться в отсутствии выхода. Такая попытка казалась ей бессмысленной, с другой стороны, у нее теперь куча времени, а кроме того, иногда что-то срабатывает, иногда – нет. Шестеренки непонятного замысла тоже ведь могут оказаться плохо смазанными…

Она решила проверить, не изменяет ли ей хотя бы чувство времени. По ее ощущениям, прошло не более полутора часов с тех пор, как она спустилась в подземку. С помощью мобильника она выяснила две вещи. Сначала плохая новость: связи с внешним миром у нее не было. Другая новость: она ошиблась не более чем на восемь минут.

Ее по-прежнему мутило, и потому она не могла определить, действительно здесь стало теплее или это ей лишь казалось. Липкие объятия собственного белья – вот что сильнее всего остального напоминало о несуразности случившегося. Как будто ее кожа знала то, чего еще не знала сама девушка. Но скоро узнает.

Она развернулась и проделала весь путь еще раз. Это отняло двенадцать минут и стоило ей определенного добавочного количества пота. Зато она убедилась в отсутствии выхода, а хиленькая надежда сосредоточилась где-то там, внизу, и при этом отчаянно нуждалась в инъекции какого-нибудь стимулятора, чтобы не сдохнуть окончательно.

* * *

Она надеялась, что кто-нибудь из аборигенов объяснит ей, что происходит. Правда, Желтый Халат не внушал доверия, а мысль о новой встрече с хозяином оружейного магазина, наоборот, внушала непреодолимое отвращение. Не исключено, что оба дурачили ее просто потому, что для них она была непрошеной гостьей и должна поплатиться за это.

Она решила все-таки разыскать Ноя, который, возможно, еще не передумал возвращаться на поверхность. Хотя кто знает, что у аборигена на уме?

В этот раз она начала с крайнего прохода, примыкавшего к рельсовому пути. В углу платформы стоял барак, на боковой стене которого висело большое белое полотнище с красным крестом. Возле единственной двери были уложены штабелями тускло-серые ящики, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении цинковыми гробами. Верхние находились слишком высоко, чтобы девушка смогла заглянуть внутрь через окошко или по крайней мере увидеть это самое окошко. Проходя мимо, она постучала по металлической стенке. Звук не сообщил ей ничего определенного – жестянка и есть жестянка. Во всяком случае, никто не отозвался. К счастью.

Поколебавшись некоторое время, она взялась за ручку двери, однако ее колебания оказались напрасными – дверь была заперта. Испытывая не вполне уместное в ее положении облегчение, она двинулась дальше, к мерцающему сооружению, которое напоминало абстрактную скульптуру со множеством ячеек, причем на каждой имелась миниатюрная клавиатура с цифрами. В другом ракурсе эта «камера хранения» уже смахивала на человеческий торс, а ячейки, если приглядеться, располагались так, словно имели некое отношение к жизненно важным внутренним органам.

Девушка не ломала себе голову над очередной загадкой; просто убедилась в том, что кодовые замки ячеек заперты, и направилась к телефонной будке – из тех, что лет пятьдесят назад, судя по старым фильмам, стояли в городе на каждом углу. Будка была ярко-желтой, с торчавшей над крышей металлической трубой, от которой тянулся провод к сплетению несущих тросов. Почти все стекла в двери и боковых стенках были выбиты, но допотопный аппарат с диском и щелью для монет как будто сохранился в целости до этого дня. Стенка вокруг него была покрыта похабными надписями и рисунками.

Не заходя в будку, девушка протянула руку и сняла трубку с рычага. Услышала непрерывный гудок и набрала бесплатный номер, который с детства вдалбливали ей в голову и который, как она прежде надеялась, никогда не пригодится. После нескольких секунд тишины и треска помех она услышала чье-то тихое хихиканье. Трудно было разобрать даже, кому принадлежал голос – взрослому или подростку, мужчине или женщине. Смех звучал как издевка, во всяком случае, девушка снова почувствовала себя втянутой по собственной глупости в дурацкую и небезопасную игру.

Она дала отбой и набрала номер вторично, но на этот раз в трубке не раздалось ни звука. С тем же результатом она пыталась дозвониться по четырем другим номерам. Бросив трубку на рычаг, она повернулась, чтобы продолжить обход. В этот момент зазвонил телефон. Пронзительный сигнал вызова заставил ее вздрогнуть. Звук исходил из черной коробочки, прикрепленной под аппаратом. Увидеть ее можно было только нагнувшись. После третьего звонка девушка сняла трубку и произнесла: «Алло».

– Кто это? – спросил спокойный мужской голос. Молодой и веселый.

Она была не из тех, кто легко идет на контакт. И не испытывала особой охоты называть себя.

– Вы меня не знаете. Я тут случайно. Не могу найти выход наверх.

– Нет, я тебя знаю, – возразил неизвестный собеседник. Его голос сделался почти ласковым. – Я знаю тебя очень хорошо, негодная девчонка. Не можешь найти выход, бедняжечка? А не надо было убегать от папочки. Хотела погулять? Вот видишь, теперь папочка тебя накажет. Может быть, папочка тебя поимеет… Но не сегодня. Сегодня папочка добрый. Погуляй еще, сучка, – хрипло закончил он.

Раздались короткие гудки.

«Иди в задницу», – сказала девушка в трубку и оставила ее болтаться на проводе.

Слова незнакомца ничего не объясняли, а за шутку их принял бы только очень большой оптимист. Скорее (если считать, что разговор с «папочкой» ей почудился) их можно было принять за внезапное проявление комплекса Электры. Испытывала ли она влечение к папочке, которого у нее не было? М-да, мысли об этом могли завести слишком далеко…

Страх, словно слабая кислота, медленно разъедал девушку изнутри. Тяжесть и твердость «беретты» казались куда более реальными, чем составляющие ее личности, которым она уже позволила исчезнуть. Все, что она могла противопоставить враждебному окружению, годилось только для обычных условий. Даже злу полагалось иметь имя под солнцем, иначе это не зло, а нечто другое, гораздо более страшное, атавистическое, – из мира, где у смерти еще не было ни названия, ни лица, ни масок.

Если в твоем удостоверении личности в графе «место рождения» стоит «нет данных», ты начинаешь сомневаться в том, что некоторые имеющиеся данные соответствуют действительности. Дата рождения – первого мая 20** года – почти наверняка выбрана от фонаря кем-то, кто позаботился, чтобы ты вообще могла праздновать день рождения. Ты ничего не знаешь ни о своем отце, ни о своей матери. Твои воспоминания о раннем детстве обрывочны и крайне фрагментарны, но они неразрывно связаны с монастырем. Там ты безвыездно провела свои первые семнадцать лет и получила «базовое» образование, пригодное для работы, с которой обычно справляются аборигены. Ты человек без роду и племени, и, как выясняется, место твое – нигде. Ты сама считаешь это достаточно справедливым. Просто у тебя был низкий старт, хотя бывает и ниже. И хорошо еще, что старшие подружки в монастыре, знавшие толк в тайных попойках, посещениях рок-концертов и прочих неблагочестивых бдениях, успели подсадить тебя на правильную музыку, иначе жизнь показалась бы полным дерьмом.

Кстати, теперь у тебя нет даже подружек.

А половая и расовая принадлежность указаны верно. Когда у тебя месячные, ты думаешь о том, что предпочла бы через день бриться.

* * *

Зеленый павильон был словно перенесен на платформу с лужайки возле какого-нибудь загородного дома. Внутри были полукругом расставлены складные детские стулья. На одном из них сидела кукла – забытая кем-то или подброшенная намеренно. Последнее казалось вполне вероятным – кукла являлась точной копией той единственной, которой девушка играла в детстве.

Это был довольно ощутимый удар по нервам, если учесть, что свою куклу она потеряла во время экскурсии по заповеднику километрах в ста от монастыря и еще дальше от города. Помнится, не меньше недели она оставалась безутешна. И впервые убедилась в том, что молитвы о возвращении утраченного не всегда помогают. Как и любые другие молитвы.

Шорохи отвлекали, растаскивали ее внимание, словно мыши; в жерновах подземелья отдельные звуки сразу же превращались в пыль. Девушка осознала, что ее трясет; дрожь была мелкой, а ощущения напоминали голод и холод одновременно. При обычных обстоятельствах действительно не мешало бы чего-нибудь съесть, но не сейчас, когда желудок был заполнен кислой жвачкой страха.

Угроза казалась абсурдной, а потому ее реальность было трудно оценить. Девушка сказала себе, что надо приготовиться к худшему, но при этом не впадать в панику. Как всегда, она плохо себя слышала.

Что означала эта проклятая кукла? Кто-то хотел привлечь ее внимание или какой-нибудь психопат забавлялся на свой непредсказуемый лад? То, что ей не светило узнать это до последней минуты, выводило из себя. Мысли были словно смола в несуществующих волосах. Двигаться – это стало единственной потребностью. И спасением от паники. Двигаясь, она убегала от чего-то… или приближалась к чему-то… во всяком случае, превращала невыносимое ожидание в усилие каждого шага, в воздух, который выдыхала, в звук, изданный ею и никем другим…

Войдя в павильон, она дотронулась до куклы стволом «беретты». Игрушка была очень старой, грязной и потрескавшейся, как будто долго пролежала под открытым небом; платье почти истлело. Голубизна глаз поблекла. Искусственные волосы частично выпали, и были видны отверстия в пластмассовой голове. Тем не менее свою куклу девушка не спутала бы ни с какой другой.

Она сунула ее за пазуху – поступок совершенно иррациональный. Просто ей казалось, что так будет лучше. Не оставлять чужакам ничего своего. Откуда она это взяла? Кто нашептал ей это из здешней фальшивой тишины? И, между прочим, теперь она уже не считала, что пушка досталась ей задешево.

Девушке захотелось выпить – не пива, а чего-нибудь крепкого, – чтобы выжечь эту кислую, липкую, отравленную мякоть в груди, которая слежавшимся страхом обволакивала сердце, распирала желудок, напоминала блевотину, но не рвалась наружу, а жадно впитывала отголоски эха…

Эха? А чем еще могло быть то, что она слышала? Неразборчивые разговоры за стеной рано или поздно доведут до ручки, если точно знаешь, что никакой стены нет. Чьи это голоса? Они не шептали, доносились будто издалека, но в то же время звучали над самым ухом… Чтобы заглушить их, девушка начала петь. Не вслух, а про себя, однако этого оказалось достаточно. Ей не удалось избавиться от голосов полностью, но, по крайней мере, она снова могла держать себя в руках.

Она пела без слов. Ритм вытеснил все остальное. Повинуясь ему, она дышала и продолжала двигаться. И вскоре даже задала себе простой вопрос: на что все это похоже? И ответила: в том-то и дело, что ни на что. Это не склад, не подвал психушки, не заброшенный павильон киностудии, не подземный поселок аборигенов – ни в первом, ни во втором приближении. Бросив взгляд по сторонам, можно было сразу обнаружить какую-нибудь деталь, которая не вписывалась ни в одну схему, не отвечала ни одному предположению. Как будто кто-то свалил здесь части разбитого мира, смешал выломанные отовсюду куски реальности, приправил соусом из плохих снов – и в результате она имела перед глазами дикое нагромождение несообразностей.

В этот момент платформа вздрогнула. Низкочастотную вибрацию, передавшуюся через ноги, девушка восприняла всем телом. Она не сказала бы с уверенностью, но ощущение было таким, словно под ней проносилось что-то чрезвычайно массивное. И быстрое, как ударная волна.

Вибрация длилась очень недолго – наверняка меньше секунды. За этот промежуток времени не успел бы пройти мимо ни один поезд, даже монорельсовый экспресс. Казалось, что камни взвыли. И тут же все стихло, но девушка не могла избавиться от новой разновидности страха, возникшей только что, когда она поняла: даже это чужое, непонятное и пугающее место – непрочно и ненадежно, оно может в любой момент исчезнуть, рассыпаться, будто карточный домик. Она цеплялась за то, за что цепляться не стоило, однако выбор у нее был примерно таким же, как у заживо погребенного, который вдруг приобрел способность животного предчувствовать землетрясения.

Свет потускнел, сделался густо-оранжевым, почти коричневым. Подняв голову, она увидела облака потревоженной пыли. Пыль заволокла лампы, и сумерки наступили не только у девушки в голове. Она отошла от края платформы, чтобы ненароком не свалиться на рельсы, и, одолев с десяток метров, обо что-то споткнулась. Пригнувшись, она разглядела скелет в армейской форме, который лежал на боку, однако «лежал» было не вполне подходящим словом – скелет выступал из каменной плиты, словно из затвердевшего цементного раствора. Но при этом плита выглядела как монолит и разделяла скелет примерно пополам вдоль линии позвоночника. На виду оставалась и правая половина черепа. В тех местах, где кости соприкасались с поверхностью камня, не было ни малейших щелей. Девушка ни мгновения не сомневалась в том, что скелет настоящий, а не памятник жертвам чего-то там. Сделав один неосторожный шаг, она задела его руку. Хрустнули раздавленные ею мелкие кости.

Полумрак усугублял зловещее впечатление, которое произвели на нее эти останки. Кроме всего прочего, они означали, что смерть бродила по здешним закоулкам, – и, судя по всему, кто-то так и не нашел выхода. Одного-единственного мертвеца было бы вполне достаточно, чтобы заставить девушку предполагать самое худшее, – но вскоре она наткнулась на еще троих.

Часть скелета от нижних ребер и выше торчала прямо из платформы. Оттуда же «росли» кости предплечий. И тут в мраморных плитах не было трещин. В нескольких шагах дальше она увидела ноги, едва прикрытые юбкой и обутые в туфли. Но больше всего ее поразил мертвец, ставший единым целым с зеркалом.

Зеркало было огромным, в полтора человеческих роста, и заключенным в резную раму из мореного, очень темного дерева. Подставкой служила массивная опора на четырех львиных лапах. Пыль скрадывала отражения. Девушка не сразу поняла, что никто не двигался ей навстречу. Это был ее же силуэт, который выглядел как изображение в черно-белом телевизоре при слабом сигнале. Подняв взгляд, она увидела мертвую голову на более чем двухметровой высоте. Голова и шея, пересеченная поверхностью зеркала, отбрасывали несколько длинных теней. Это была именно голова, еще не череп, из чего следовало, что невероятная смерть случилась относительно недавно. У девушки хватило духу рассмотреть подробности. Рот был приоткрыт, глазницы пусты, веки и ноздри свисали бахромой. Из стеклянного «льда» кое-где торчали волосы, образуя что-то вроде воротника.

Она обошла вокруг зеркала. Задняя сторона представляла собой обычную доску толщиной с палец, обклеенную вырезками из старых журналов: красивые и дорогие люди, шикарные автомобили, роскошно обставленные дома… Нельзя было находиться дальше от всего этого, чем сейчас. А что нужно сделать, чтобы очнуться? Девушка не знала. Возможно, от такого наваждения вообще нельзя избавиться. Значит, реальность – то, от чего нет спасения? Как ни странно, это перекликалось с тем, чему ее учили в монастыре. Но, говорили ей, есть и другая реальность.

Намного лучше или намного хуже этой…