Читать книгу "Настоящая фантастика – 2014 (сборник)"

– И что же мне теперь делать? – не на шутку встревожился юный гувернер. – Вы можете этих духов изгнать?

– Зачем? – совершенно нормальным голосом ответил экзорцист, возвращая глаза в положенное им состояние.

– Что значит – зачем?

– Пользуйся ими!

– Как?

Экзорцист достал из-под стола рукопись, на титульной странице которой было старательно выведено: «Френки Штейн или история ожившего мертвеца». Ниже, более мелкими буквами: «Сочинено Марианой Остич», а под этой строчкой: «Скопировано в писарне многоуважаемого господина Завирайло-Охлобана».

– Неси все, что написал, в писарню господина Завирайло-Охлобана. Книгу про Френки Штейна уже раскупила сотня человек – ты хоть понимаешь, сколько роялти на этом заработал тот, кто сочинил и записал эту историю?

Экзорцист не знал, что заработал на Френки Штейне только господин Завирайло-Охлобан, а Мариана Остич и понятия не имела про роялти и получала жалованье простой копировщицы. Впрочем, справедливости ради стоит добавить, что про существование роялти не знал и господин Завирайло-Охлобан.

Станька же не знал, что Мариана Остич и господин Завирайло-Охлобан не знают про роялти, и потому его немедленно согрели мысли о деньгах, которые он получит за сто копий проданных книг. Сто копий! Это же можно будет навсегда уйти из гимназии и никогда больше не таскать за уши горластых непоседливых школяров!

– Только маленький совет, – продолжал тем временем экзорцист. – Раздели написанное в две разные рукописи. Ну, не идут они вместе, все эти восставшие жезлы и набухшие перси с сыскарями в болотах и призрачными собаками.

Недовольство – опасная вещь. Именно из озвученного в нужном месте и в нужное время недовольства рождаются массовые беспорядки, восстания и революции.

Уже довольно давно Хроники слышал недовольный гомон где-то позади, но сейчас тот стал стремительно нарастать.

– Дамские романы бунтуют, – пояснила Мальчик-Волшебник, заметив обеспокоенность Хроники – она как-то умудрялась всегда быть в курсе событий.

– Почему?

– Считают, что происходит жанровая дискриминация, и именно поэтому их задвинули так далеко в хвост очереди.

– Глупость какая! Никто их не задвигал, просто они позже пришли. Кто приходит последним, всегда встает в конец очереди. Все справедливо.

– Вот пойди и попробуй им это объяснить, – предложила Мальчик-Волшебник.

Хроники прекрасно понимал ее сарказм. Это только кажется, что все хотят одной справедливости для всех. А когда по справедливости ты вдруг оказываешься в самом конце, эта справедливость резко становится несправедливой, и ты требуешь себе другую справедливость. Ту, которая поставит первым тебя.

– А чего они хотят?

– Чтобы их пропустили вне очереди, конечно.

Господин Завирайло-Охлобан довольно потирал руки – таких доходов писарня еще никогда не видела!

Чтобы справиться с потоком заказов на ожившего мертвеца, владелец писарни придумал хитрую вещицу – подкладывал между двумя страницами тонкие вощеные листы, натертые углем. Писарь водил пером по верхней странице, а через угольный листок отпечаток текста появлялся на нижней, и копирование шло в два раза быстрее. Угольная копия, конечно, была качеством хуже, и приходилось продавать ее дешевле, но, что интересно, разбирали их даже скорее хороших.

За последнюю неделю в писарне заказали еще три сотни копий Френки Штейна, и господин Завирайло-Охлобан был абсолютно счастлив. Однако он прекрасно понимал, что эксплуатировать историю про ожившего мертвеца до бесконечности не удастся. Это все равно что театральной труппе показывать одно и то же представление. Как ни хорош спектакль, рано или поздно он надоест, и зритель запросит что-то новенькое.

Потому школярного гувернера с юношескими прыщами, нахальными манерами и заявлением, что у него есть рукопись, владелец писарни принял с распростертыми объятиями.

– Отлично, отлично, – приговаривал он, изучая истории про гениального сыскаря. Потом голодным взглядом уставился на сумку в руках у гувернера: – А, может, у вас еще что есть?

Гувернер вдруг покраснел от смущения и, помявшись, достал из сумки вторую рукопись.

Пробежав глазами первые несколько страниц, покраснел уже господин Завирайло-Охлобан. Но не из-за смущения, а по иной причине. Вытер мигом вспотевший лоб и, натужно дыша, сообщил:

– Полагаю, и это нам подойдет.

Мысли владельца писарни пустились в галоп.

«Надо как-то еще ускорить копирование. Может, подкладывать две угольные страницы между тремя листами и наказать копировщикам сильнее давить пером? Тогда будет сразу три копии. А копии нам очень нужны – на эту любопытную книгу спрос пойдет на сотни, тут даже двумя дюжинами писцов не обойдешься. И нужно придумать другое имя для автора. Броское, таинственное и заграничное. Например, «Запретный сад сераля», сочинил барон во Хамм…»

Громкое покашливание привело господина Завирайло-Охлобана в себя. Увлекшийся размышлениями, он с некоторым изумлением осознал, что перед ним по-прежнему сидит прыщавый гувернер и чего-то ждет.

– Ну, чего тебе еще?

– Как насчет роялти? – нагло осведомился юноша.

– А что это такое? – подозрительно нахмурился господин Завирайло-Охлобан. Почему-то он не был уверен, что ответ ему понравится.

И чем дольше разъяснял понятие «роялти» гувернер, тем больше владелец писарни убеждался в правоте своего подозрения.

– Сорок процентов с первых ста копий и по двадцать пять со всех остальных, – уверенно закончил прыщавый гувернер и добавил, словно почуяв сомнения господина Завирайло-Охлобана: – Или я забираю свои рукописи и несу частным писарям.

И владелец писарни сдался.

К громко возмущающимся вульгарным эротическим романам, жеманно называвшим себя дамскими, примкнули потрепанные детективы и брутальные однотипные боевики. Вид у них был решительный и агрессивный.

Напряжение достигло той точки, когда взрыв стал неизбежностью. Хроники ожидал его с минуты на минуту.

И взрыв случился – от эпицентра волнений отделилась небольшая группа дамских романов в окружении детективов и боевиков и рванула на штурм двери, силой распихивая стоявших перед ними.

Послушно дожидавшиеся своей очереди книги, как и все воспитанные и интеллигентные существа, оказались полностью беспомощны перед хамством. Штурмовая группа прошла сквозь плотную очередь, как стрела сквозь стог сена. Вломилась в дверь, ведущую в реальность, – и исчезла.

Несколько долгих вечеров Маша беспокойно вышагивала по своей каморке, мучительно размышляя над тем, как же приманивать книги. Девушка пыталась повторять все, что делала той ночью, когда у нее написалась история про мертвеца, – садилась за стол, разжигала свечу и принималась копировать «Нюансы». Не помогало.

И вот однажды, после очередного бесконечного дня обвиняющих взглядов господина Завирайло-Охлобана, так и вопрошающих «Ну, где она, новая история?», это просто случилось.

Когда девушка очнулась, она увидела, что перед ней лежит сразу несколько стопок листов с интригующими названиями: «Убийство в ночи», «Пропавший покойник» и «Скелет в шкафу».

Обрадованная Маша принялась знакомиться с плодами своего писарного приступа. «Убийство» она прочитала с интересом, «Покойника» – с некоторым недоумением, «Скелет» – с растерянностью. Хотя все три истории рассказывали о разных преступлениях, Маше все три показались удивительно похожими друг на друга.

Девушка долго раздумывала над тем, стоит ли нести хоть что-то из этих трех рукописей в писарню. В итоге решила взять все, а там уж пусть господин Завирайло-Охлобан решает.

В кабинет господина Завирайло-Охлобана попасть удалось не сразу – под дверью стояли с полторы дюжины лиц самого разного пошиба, нервно мнущих рукописи в руках.

«Просто удивительно, сколько людей стали внезапно страдать писарными приступами!» – подумала Маша.

Когда очередь дошла до нее, господин Завирайло-Охлобан только краем глаза глянул на заглавия и бросил рукописи расторопно подхватившему их секретарю.

– Для начала – сто копий каждой. Да, и под другим именем. Что-нибудь более соответствующее названиям. Скажем, Инесса Роковая.

– Вы что же – даже читать не станете? – удивилась Маша.

– Когда бы мне читать? – буркнул владелец писарни. – Ты видела, сколько народу ко мне прет? И так – уже третью неделю! И все с рукописями! И какими! «Путешествия великана», «Тыща верст под водой», «Гордость и предвзятость», «Мир и война», «Звезданутые пришельцы»… Нет, милочка, у меня больше нет времени читать. Если я возьмусь читать, некому будет делать деньги… Все, иди, пиши дальше, думаю, эти твои истории будут неплохо расходиться. И вот тебе, – спохватился господин Завирайло-Охлобан и, порывшись в ящике стола, достал небольшой кошелек. – Держи, – протянул он деньги Маше.

– Здесь куда больше, чем зарплата копировщицы, – растерянно проговорила девушка.

– Больше, – согласился владелец писарни и, чувствуя себя умным и щедрым благотворителем, добавил: – Это называется «роялти».

После прорыва группы эротических дамских романов, дешевых детективов и однотиппных боевиков перед дверью в реальность воцарился сдержанный хаос. Сдержанный – потому что некоторое время в очереди держалась видимость порядка, и в дверь проходили именно те, чей черед подошел. Хаос – потому что все чаще и чаще некоторые наглые книги прорывались без очереди.

Хроники только качал головой, глядя на этих грубиянов. Ни стиля, ни грации, ни понятий о правилах. Уважающей себя книге сначала полагается выбрать своего автора – настоящего и единственного. А эти? Прыг в первого попавшегося; похоже, им без разницы, лишь бы человек хоть самую малость владел грамотой – и вперед, скорее писаться. И что куда хуже – массово копироваться.

Увлекательные детективные истории про гениального сыскаря словно отрезало. Во время последних писарных приступов Станька писал лишь исключительно непристойные повествования, которые сотнями копировались в писарне господина Завирайло-Охлобана под именем барона во Хамма и расхватывались, словно горячие пирожки.

Появляющиеся из-под пера красочно-неприличные опусы обеспечивали стабильные роялти, но каждый раз, приходя в себя после приступа и с любопытством читая написанное, Станька в глубине души почему-то жалел, что к нему больше не приходят так понравившиеся ему истории про гениального сыскаря. И гадал, что бы ему такое сделать, чтобы снова их приманить.

– Э-эх, бестолочь! Ну, как есть бестолочь, – приговаривала жена Лексана Паныча, дочитывая очередную дешевую угольную копию из писарни господина Завирайло-Охлобана. – Вон сколько сочинителей развелось, и все копируются. Небось и денежки им за это капают. А ты? Пишешь, пишешь – и все без толку! Допиши, что ли, уже хоть что-нибудь и пойди сдай в писарню, мож, и будет какой прок от твоего бумагомарания. Или уж брось и вернись в лекарню – на что нам жить-то?

Безнадежно плененный образами двух разноцветных глаз, толстых черных котов и плащей с кровавым подбоем, Лексан Паныч только с досадой отмахивался от причитаний жены и лишь иногда отзывался:

– Ты не понимаешь, я должен найти только самые правильные образы! Одно неверное слово – и все испорчено. А она мне этого не простит.

– Она – это кто? – спрашивала жена.

– Моя книга, – с благоговением в голосе отвечал лекарь-амуролог и снова окунал перо в чернильницу.

Желающие познакомиться с сочинительницей ожившего мертвеца Марианой Остич наведывались в писарню изредка, интересующиеся Инессой Роковой – регулярно, а уж возбужденные дамочки, жаждущие узнать хоть что-нибудь про таинственного барона во Хамма, просто-таки осаждали писарню и, в отсутствие сведений, сами выдумывали биографию загадочного заграничного сочинителя.

Такая популярность немного пугала Машу, льстила вынужденному пребывать инкогнито Станьке («Рожей ты не вышел на барона во Хамма», – откровенно пояснил ему владелец писарни, запрещая раскрывать личину таинственного барона) и немало раздражала господина Завирайло-Охлобана. Да, копирование книг стало приносить очень солидную прибыль, но теперь владельцу писарни денег было мало. Хотелось немного той славы, что доставалась прыщавому гувернеру или скромной Мариане. Хотелось заразиться писарной лихорадкой и тоже стать сочинителем.

Господин Завирайло-Охлобан не признался бы в этом ни единой живой душе, но он даже шаманил ночами, надеясь приманить к себе какую-нибудь книжонку. И будь она даже самой плохонькой, уж он-то сумел бы создать ей ажиотаж, ведь он, как-никак, владелец писарни, у него есть возможности.

Но книги к нему почему-то никак не шли.

Маша очнулась над очередной стопкой рукописей и просмотрела названия. «В гостях у каннибала», «Пропавшее наследство», «Украденный бриллиант».

Девушка быстро пробежала их глазами и поморщилась от отвращения. Опять одно и то же! Рукописи – словно копии своих предшественников, отличаются лишь несколько деталей.

Повинуясь внезапному порыву, Маша схватила все три пачки листов и бросила их в камин. Хватит! Если она и понесет в писарню какие-то истории, то не такие!

Хроники с обреченностью смирившегося с несправедливостью жизни наблюдал за тем, как очередная группа хамоватых детективов и вульгарных эротических романов, жеманно называвших себя дамскими, рванула к двери, снося на своем пути стоявшие в очереди книги.

Но в этот раз что-то пошло не так. Несколько дамских романов уже ввалились в дверь, как вдруг сразу несколько детективов резко затормозили и рванули назад, создавая в проходе самую настоящую кучу-малу.

В образовавшейся сумятице некоторое время ожесточенно толкались друг с другом недавние союзники, рвущиеся вперед дамские романы и сдающие назад детективы. В итоге пробка рассосалась.

А некоторое время спустя по очереди разнеслось ошеломляющее известие: детективы сдали назад, потому что автор, которого они атакуют, начал их сжигать!

Услышав это, Хроники немедленно преисполнился благодарности и уважения к неизвестному автору.

– Мариана, я уже две недели от тебя ничего не видел, – обвиняюще заявил господин Завирайло-Охлобан, когда девушка зашла за положенными ей роялти.

Маша пожала плечами:

– Не приманивается.

– Жаль, – протянул владелец писарни, – Эти твои преступные истории очень хорошо покупаются. Как напишется новая – приноси.

– Обязательно, – соврала Маша.

На щедрые роялти, что приносил ему барон во Хамм, Станька снял роскошные меблированные нумера в самом респектабельном отеле города. Он стал одеваться в лучших ателье, питаться в дорогих тавернах и разъезжать в модных каретах. И хотя, на его взгляд, прыщей у него не убавилось, видимо, он все-таки изменился внешне, и в лучшую сторону – иначе чем объяснить то, что на Станьку стали обращать внимание молодые девушки?

Бывшему гувернеру очень нравилась его новая жизнь. Станька надеялся, что с ней никогда не придется расставаться, а потому хотел лишь одного – чтобы эти непристойные книги, приносящие королевские роялти, продолжали к нему являться.

О том, что когда-то он испытывал сожаление, не находя после писарных приступов на своем столе увлекательные детективные истории про гениального сыскаря, Станька почти забыл.

Жена лекаря-амуролога дождалась, когда тот отлучится в уборную, и прокралась к столу в его кабинете. Все, хватит, так больше продолжаться не может! Уже несколько месяцев ее муж только и делает, что пишет словно одержимый. Она устала надеяться, что Лексан Паныч со дня на день отнесет свою историю в писарню господина Завирайло-Охлобану, и сотни угольных копий разойдутся по городу, а ее соседки будут с уважением провожать ее взглядами и шептаться меж собой с тайной завистью: «Жена сочинителя».

Собрав все исписанные листы, что были на столе, жена Лексана Паныча бросила их в горящий камин и с удовольствием наблюдала за тем, как огонь жадно поедает бумагу.

Может, хоть теперь ее супруг вернется в лекарню принимать пациентов, и в доме снова появятся деньги.

Довольная содеянным, жена бывшего алкоголика, несостоявшегося сочинителя и, вероятно, вскоре снова практикующего лекаря-амуролога вышла из кабинета мужа.

Давно зреющее возмущение беспардонной наглостью тех книг, что перли без очереди, назрело и прорвалось. Последней каплей послужил очередной прорыв нескольких боевиков и дамских романов.

– Твари мы дрожащие или право имеем? – возопил кто-то из классиков, и это словно послужило сигналом. Воспитанные, благопристойные, уважающие себя книги вмиг позабыли о своих манерах и, словно обезумевшие, разом рванули к двери.

Мощный поток сметал на своем пути все жанры и все виды, уносил и тех, кто давно присмотрел себе автора, и тех, кто его еще не нашел, и без сожаления давил сопротивляющихся и нерасторопных.

Хроники быстро сообразил, что он должен сделать, чтобы выжить, – отдаться на власть потока. Его подхватило, закрутило и понесло, стремительно и неконтролируемо – никакой возможности выбраться.

Хроники несло вперед, к заветной двери, и он молился лишь о том, чтобы его не выкинуло в реальность слишком резко, иначе он рискует просто не успеть вселиться в своего автора.

Значительно разросшаяся писарня работала практически самостоятельно, как хорошо отлаженный организм, и впервые за долгое время у господин Завирайло-Охлобана появилось время почитать. Он вытащил наугад несколько рукописей, сваленных в тележку для продаж, и уселся в своем кабинете.

«Завоеватели звездных цитаделей» ему понравились, «Облава на цыплят» показалась приличной, но когда очередь дошла до «Проступка и возмездия», господин Завирайло-Охлобан потребовал к себе секретаря, а мгновение спустя трудящиеся в поте лица копировщики услышали возмущенный вопль владельца писарни:

– Мы и это копируем?

– Да, – едва слышно прошептал секретарь.

– И что – это покупают?

– Покупают. Правда, не так хорошо, как другое.

– Раз не так, то и нечего на него ресурсы тратить!

– Но…

– Что – но? – нетерпеливо спросил господин Завирайло-Охлобан.

– Это же классика, – неуверенно отозвался секретарь. – Это же – о вечном…

– О вечном! – фыркнул владелец писарни. – Я не на вечном деньги делаю. – Бросил секретарю рукопись «Проступка и возмездия» и приказал: – Больше не копировать!

Придя в себя после очередного писарного приступа, Маша обреченно взглянула на рукопись. «Мануэло» – гласило название. Неужели – опять неотличимая от дюжины других преступная история? Неужели опять – жечь?

Нет, на этот раз все оказалось иначе. Маша с увлечением прочитала о девушке-цыганке с удивительным голосом, выступавшей в лучших музыкальных салонах, и о непростой истории ее любви. Удовлетворенно улыбнулась и понесла рукопись в писарню.

Господин Завирайло-Охлобан удивил ее тем, что на этот раз взялся рукопись читать.

– А то приносят тут всякую муть, – пояснил он, поймав недоуменный взгляд девушки. – Приходится проверять.

Дочитав, сморщил свой солидный нос и недовольно спросил:

– А что, преступных историй нет?

– Нет, – твердо ответила Маша.

– Ну, ладно, сойдет, – дал добро владелец писарни, и девушка с облегчением вздохнула: впервые после истории про ожившего мертвеца ей не будет стыдно за то, что копируется под ее именем.

То, чего Хроники боялся больше всего, случилось – поток книг несся с такой скоростью и силой, что увлеченного им Хроники приложило о косяк двери между мирами, и он на миг потерял сознание.

А когда очнулся, обнаружил, что он уже в реальности.

И не в своем единственном, предназначенном ему судьбой авторе, а в безграмотном золотаре, словарный запас которого едва ли достигал сотни слов, половина из которых – нецензурные.

Грандиозные события великих империй, высокие башни неприступных крепостей, бесчисленные штандарты огромных армий, сложные интриги и зловещие козни, яркие подвиги и подлые предательства погибали, не получив ни малейшего шанса попасть на бумагу.

Если бы Хроники-не-рожденных-миров мог завыть как волк, он бы непременно взвыл. Но у него не было горла – у Хроники были только слова. Слова, которые некому было записать.

И бесконечное отчаяние погибающей книги вырвалось наружу недоуменным восклицанием насквозь пропахшего канализацией золотаря:

– Ядреный вошь, какого хна?

Жена лекаря-амуролога ожидала от супруга возмущений и криков, но в кабинете царила тишина, и она, не выдержав, на цыпочках подошла к двери и немного ее приоткрыла.

Лексан Паныч сидел за столом и сосредоточенно водил пером по странице. На углу стола лежала нетронутая стопка исписанных листов.

– Не может быть! – воскликнула пораженная супруга. – Я же сожгла твою рукопись!

Лексан Паныч поднял на жену пылающий неукротимым пожаром взгляд и тихо, но очень торжественно сказал:

– Она не горит.