Читать книгу "Настоящая фантастика – 2014 (сборник)"

10

Штурм провалился, и оставаться на ферме «Сибоней», куда отряд повстанцев вернулся после отступления, стало опасно.

Фидель с группой бойцов – всего восемнадцать человек – ушел с базы вечером, сообщив тем, кто не решился отправиться с ним, что они будут двигаться вдоль побережья.

Однако, пройдя вдоль океана километров пятнадцать, вдруг отдал приказ повернуть к горам Гран-Пьедра. Амулет жег сердце, но Фидель и без напоминаний Покровителя понимал, что они должны сбить со следа преследователей.

Всю ночь и весь следующий день отряд двигался по обрывистым лесистым склонам, пока не наткнулся на одинокую хижину, затерянную среди деревьев. Как оказалось, в убогой халупе жила старуха – такая древняя, что сама давно уже забыла, сколько ей лет.

У Фиделя сразу, едва он увидел дряхлую, опирающуюся на суковатую палку негритянку, возникло ощущение, что она тоже знакома с обрядами сантеро – очень уж колким на какой-то миг сделался взгляд ее водянистых глаз. И амулет опять нагрелся – но это был не жар огня, а теплота утреннего солнца.

Старуха не стала спрашивать, что делают вооруженные люди в таком дремучем лесу, только скрипуче сказала:

– Когда-то я помогала мамбисам…

Мамбисами на Кубе крестьяне называли солдат армии Хосе Марти и Антонио Масео, которые сражались за освобождение Кубы от власти испанской короны.

Война за независимость отгремела почти шестьдесят лет назад, так что возраст негритянки внушал уважение.

В лачуге не было ничего съестного, кроме заплесневелых корок хлеба, поэтому Фидель не стал останавливаться на отдых, решил продолжить путь дальше по склонам Гран-Пьедры. Он был уверен, что по пятам его отряда уже бегут батистовские ищейки. А еще он старался не думать, что могло произойти с его товарищами, которые, не вняв голосу рассудка, остались на ферме.

– Внучок вас проводит, – сказала старуха.

Внучком оказался хмурый верзила лет восемнадцати, который годился бабке в праправнуки.

Фидель так и не узнал, как его зовут, – парень оказался неразговорчивым. Однако довел отряд до вершины по самой короткой дороге – если, конечно, можно была называть дорогой узкую тропу, которая терялась в густых зарослях.

Фидель был уверен, что никто, кроме этого безымянного парня, не найдет эту дорогу, а сам парень не покажет ее никому даже под пыткой.

Через три часа пути по горному кряжу Фидель разрешил уставшему отряду сделать короткий привал.

Измученные бойцы рухнули на землю. Они рвали траву, пытаясь хоть как-то утолить голод – прошло уже двое суток с тех пор, как они нормально поели в последний раз.

Фиделя тоже мучил голод, однако он старался не думать о еде. Амулет, который он переложил из внутреннего кармана френча во внешний, то нагревался, то становился холодным, как лед, и Фидель никак не мог понять, что хочет от него Покровитель. Он снова и снова прокручивал в памяти картины боя у стен Монкады – когда, казалось, победа была близка, потому что Фидель ощутил себя титаном, которому по силам свернуть горы в одиночку. Но он был не одинок – рядом с ним шли в атаку его бойцы, такие же бесстрашные воины. И потом, когда они неслись на машинах в Сибонею, и в самой Сибонее повстанцы, вспоминая перипетии боя, никак не могли понять, почему так произошло… Общий лейтмотив разговоров был один: вначале на них как будто что-то накатило, что избавило от страха смерти, и от этого силы словно удесятерились, и каждый чувствовал себя древним титаном, почти сверхчеловеком…

Ощущение, несомненно, было приятным – как оргазм.

И таким же мимолетным, потому что потом откатило, и Фидель почувствовал себя жалким муравьем, которого всего лишь на миг, словно в издевку, превратили в титана, равного богам, а потом вернули обратно в прежнюю человеческую оболочку.

И если, почувствовав на секунду, как приятно осознавать себя сверхчеловеком, ты вдруг оказываешься снова в положении муравья – ты начинаешь понимать, что это произошло не просто так.

Тебе просто показали, что есть ты – и есть они.

Те, кто стоит выше тебя.

Они могут возвысить тебя до небес – а могут низвергнуть в царство Тартара.

Они могут все, даже оказать тебе покровительство – но за него нужно платить.

Чем он, Фидель, должен заплатить своему Покровителю? Кто он вообще такой? На самом деле древний бог? Или демон – библейский падший ангел, – низвергнутый с небес в преисподнюю?

Раньше Фидель не задумывался над этим вопросом. Он с детства знал, что его оберегают какие-то высшие силы, и воспринимал это как должное, как само собой разумеющееся.

Но сейчас, после неудачного штурма, Фидель вдруг подумал: а если Покровитель на самом деле не помогает ему, а просто играет с ним?

Захотел – дал силу, захотел – забрал назад…

Иначе как объяснить, почему Покровитель украл у него победу. Что ему стоило помочь захватить Монкаду? Почему он сказал: «Рано!»? Неужели мы, люди, для всех высших сил всего лишь пешки на гигантской шахматной доске, которые они двигают по своему усмотрению? Тысячи раз, с самого раннего детства, Фидель слышал слова: «Пути Господни неисповедимы», но они относились к библейскому Богу.

Теперь же к Фиделю приходило понимание, что так можно сказать обо всех богах – и даже демонах…

11

После короткого привала отряд продолжил свой путь через горные чащобы.

Правда, не в полном составе – пятеро решили вернуться.

Фидель скрепя сердце отпустил их – понимая, что его соратники уходят на верную смерть.

Фидель уже знал, что горные тропы, которые вели к подножию Гран-Пьедры, уже перекрыты озверевшими батистовцами, и в плен они никого не берут.

А потом долго куражатся над уже мертвыми телами.

Радовало одно: Фидель знал, что Рауль, которого он видел последний раз перед началом штурма, был жив. Брат вместе со своим небольшим отрядом сумел отступить из Дворца правосудия без потерь и в одиночку решил добираться до Бирано, где надеялся отсидеться у отца. Однако Раулю не удалось выбраться из города – его арестовали батистовцы и бросили в тюрьму. Слава Покровителю, особо не били…

* * *

Взяли Фиделя ранним утром первого августа. Он и двое повстанцев, которые решили остаться с ним до конца, переночевали в какой-то охотничьей хижине, на которую набрели случайно, едва заметив в полной темноте.

Удалось не только подкрепиться – на колченогом столе нашлись куски черствого хлеба, но и залить невеселые мысли алкоголем – под топчаном обнаружилась раскупоренная бутылка виски.

Фидель не пил, но и товарищей не отговаривал – понимал, что эта ночь может стать последней в их жизни.

Последней для его парней – и, возможно, для него самого. Амулет уже два дня был холоден, как лед в Антарктике, и Фидель не знал, станет ли Покровитель помогать ему.

Не смахнет ли с шахматной доски надоевшую пешку.

* * *

Фидель не спал, когда услышал шум шагов рядом с хижиной.

Он понял, что их окружили солдаты. Хотел разбудить товарищей, которые, ополовинив бутылку, шумно храпели на лавках. Но не стал – смерть во сне не так страшна, как если ты глядишь ей в лицо.

Тем более смерть от пули.

Амулет по-прежнему не подавал признаков жизни.

Снаружи что-то лязгнуло – очевидно, кто-то из солдат передернул затвор.

И в следующую секунду хлипкая дверь влетела внутрь помещения, выбитая ударом ноги.

Прогремели первые выстрели, раздались и стихли стоны – и в тело Фиделя уперся частокол стволов, которые хищно смотрели на него черными зрачками.

Так же хищно, с ненавистью, взирали на него солдаты.

«Вот и все, – подумал Фидель. – Мой Покровитель, почему ты больше не помогаешь мне?»

Фиделю показалось, что в ответ на эти мысли амулет стал чуть теплее.

12

Лейтенант Сарриа командовал взводом солдат, которые шли по следу главаря мятежников.

Сарриа уже знал, что штурм и захват Монкады был спланирован адвокатом Фиделем Кастро Рус и должен был послужить сигналом для антиправительственного мятежа на востоке Острова. Этот жалкий юристишко возомнил себя новым борцом за свободу, считая себя продолжателем дела великого Хосе Марти!

– Ты должен уничтожить главаря преступной шайки, – сказал лейтенанту Сарриа полковник. – Тебе скоро в отставку уходить, а ты все ходишь в лейтенантах…

В словах полковника звучала ничем не прикрытая издевка. Полковник был молод – не больше сорока, а Сарриа недавно исполнилось 53, и уже лет тридцать он ходил в лейтенантах, хотя все эти годы нес службу исправно. В далеком 1942-м, когда Куба объявила войну Германии, даже подавал рапорт об отправке добровольцем в Европу – но его не отпустили, и Педро не стал настаивать. Он был военным до мозга костей и не считал нужным оспаривать приказы.

– Но ты можешь оставить службу капитаном или даже майором, – продолжал заливаться соловьем полковник, но в этом сладком пении лейтенанту слышались только фальшивые ноты.

Если ты не стал капитаном десять лет назад, когда все твои товарищи по службе уже получали майора, то наверняка не станешь им и сейчас.

Хотя бы потому, что тебе уже прямо намекают об отставке.

А еще потому, что ты – черный.

В кубинской армии всегда служило много негров, но никто не дослуживался до высоких чиной и званий.

* * *

Взвод лейтенанта Сарриа окружил хлипкую халупу, в которой, по словам одного из пойманных бунтовщиков, ночевал главарь с небольшим отрядом.

Было тихо – даже птицы не пели.

Лейтенант посмотрел на часы и отдал приказ.

Дюжина солдат ворвались внутрь домика, застрекотали автоматные очереди.

«Вот и все, теперь можно и в отставку», – с облегчением подумал лейтенант, входя внутрь.

Действительно, двое – всего двое? – мятежников валялись на полу, изрешеченные пулями, а солдаты держали на мушке их главаря.

Того самого, который так самоотверженно командовал штурмом.

Того самого, который в тот миг был похож на демона.

Того самого, которого он, лейтенант Сарриа, взял тогда на мушку, но почему-то не смог выстрелить

Но сейчас ему не уйти, и возмездие свершится.

* * *

Фидель без страха смотрел в черные глазки направленных на него стволов, ожидая, когда раздастся последний выстрел.

В комнату вошел офицер – негр, в его глазах плескалась ненависть. Но выглядел он измученным.

И Фидель понял, что сейчас этот чернокожий батистовец отдаст приказ – и эти слова станут последними, которые он услышит перед тем, как навсегда уйти туда, где его ждут товарищи по борьбе.

Он не хотел умирать – вот так, в самом начале своего пути…

– Покровитель, Обитала Аягуна, почему ты оставил меня? – прошептал Фидель. И закрыл глаза, чтобы не видеть свою смерть.

И вдруг он почувствовал, что амулет чуть потеплел. Или это ему только показалось? Фидель не мог сунуть руку в карман, чтобы проверить, потому что солдаты наверняка воспримут его движение как попытку достать оружие и откроют огонь.

Хотя какая разница – секундой раньше или позже?

Но нет, он не ошибся – камень становился все горячее и горячее.

– Обитала Аягуна…

Пламя разгоралось в груди, и сердце было готово выскочить наружу – но уже не от страха, а от понимания того, что Покровитель снова с ним.

Фидель открыл глаза и с вызовом уставился на черное лицо офицера.

Тот сплюнул на пол, скривил в презрительной усмешке губы.

* * *

Вожак стаи безвольно валялся на рваной дерюге, ожидая смерти. В его черных глазах застыл страх – этот парень явно не горел желанием отправляться в гости к костлявой…

Лейтенант поднял руку, собираясь опустить ее вместе с короткой командой.

Но только он собрался отдать приказ солдатам, как увидел, что губы бунтовщика что-то шепчут. Сарриа не услышал его слов, но почему-то ему сразу стало страшно. Спина покрылась липким холодным потом. И приказ, который он хотел отдать, острой рыбьей костью застрял в горле.

А тот, кто только что был загнанным зверем, готовым молить о пощаде, теперь походил на хищника, готового разорвать любого, кто станет у него на пути. Сарриа задрожал, зажмурился – он не мог выдержать желтый взгляд изготовившегося к прыжку тигра. И в мозгу снова, как и тогда, когда этот тигр шел на штурм, словно взорвалась граната – и тот же тихий, но властный голос сказал как отрезал: «Следом – ты!»

И лейтенант Сарриа, мокрый от ледяного пота, понял, что он сейчас снова только чудом избежал смерти, потому что нечто, что стояло сейчас за спиной этого бунтовщика, может убить его быстрее, чем он откроет рот, чтобы отдать команду солдатам.

Могло убить – но не убило. Оставило жить – но наверняка не потому, что не хотело убивать, – а по той простой причине, что он, лейтенант Сарриа, черный, 53 лет от роду, был зачем-то этой силе нужен.

Вот только узнать бы – зачем…

– Не стрелять! – скомандовал лейтенант. Вопреки ожиданию, он смог выговорить эти слова. И голова перестала болеть. – Я хочу доставить его живым.

Солдаты опустили автоматы, и лейтенант услышал за спиной короткий смешок. Наверное, у кого-то из солдат сдали нервы – но Сарриа прошиб холодный пот.

Он был уверен, что в этом помещении вместе с ним, солдатами и вожаком бунтовщиков находился еще кто-то.

И этот кто-то – не человек.

И люди для него – всего лишь игрушки…

13

Три часа связанного пленника солдаты вели вниз по горной тропе – путь указывал хмурый пожилой крестьянин.

За весь путь ни лейтенант, ни его пленник не проронили ни единого слова.

При обыске у Фиделя обнаружили камень, похожий на свиной череп. Сарриа, поборов необъяснимый страх, повертел его в руках, понимая, что это скорее всего оберег, который должен защищать от злых сил, потом бросил вопросительный взгляд на пленного. Тот лишь ухмыльнулся в ответ, в глазах сверкнули желтые искры. Сарриа почувствовал, что ему хочется выбросить этот холодный камень и выбежать вон, не оглядываясь. Иначе опять в его голове взорвется граната.

Лейтенант распорядился вернуть пленному все, что у него нашли, – кроме оружия.

Фидель лишь коротко кивнул, получив обратно амулет.

* * *

Когда группа вышла на шоссе, их там уже ждал грузовик. Фидель заметил, что в кузове лежат тела, закрытые брезентом, – то наверняка были его товарищи, с которыми он еще несколько дней назад обговаривал детали предстоящей операции. А теперь они мертвы… Фидель не мог сжать кулаки – руки были связаны за спиной. Оставалось только скрежетать зубами от боли, которая колола сердце, и строить планы мести батистовцам.

Сарриа приказал посадить пленника в кабину и сам, поборов неприязнь и страх, сел рядом, не снимая пальца со спускового крючка автомата.

С другой стороны от Фиделя занял место водитель – чернокожий солдат-первогодок.

– Спасибо тебе, – сказал вдруг пленник, когда машина уже ехала по горному серпантину.

– За что? – удивился Сарриа.

– Меня зовут Фидель Кастро Рус, ты же это знаешь? – с улыбкой спросил пленник, но эта улыбка походила на ухмылку сытого удава, который решил оставить случайно попавшего на его пути кролика на потом.

– Знаю…

– Тогда почему ты меня не убил? – в желтых хищных глазах играла усмешка. – Тебе же отдали приказ убить меня, верно?

– Да, – кивнул Сарриа. Он до смерти боялся этого человека, руки которого были связаны за спиной, а он сам сидел, зажатый между ним и водителем. А сзади следовал еще один грузовик, полный солдат…

Страх был непонятен, иррационален – как в детстве, после рассказов бабушки о живых мертвецах – зомби. Но перед лейтенантом Сарриа был все-таки человек. Живой человек… Которого он должен был убить, но не мог отдать такой приказ, потому что знал, что следом умрет сам.

А Педро Сарриа еще не хотел покидать этот несовершенный, но такой привычный мир.

– Так почему ты меня не убил? – хищник продолжал играть с жертвой. – Тебя ведь хотели повысить в звании, так?

– Я… – начал было лейтенант, но Фидель не дал ему договорить:

– Ты меня не убил, и я это запомню. Хорошо запомню. И тоже потом не буду тебя убивать…

Солдат-водитель дернул руль, и машина чуть не врезалось в ограждение, за которым зияла пропасть.

– Следи за дорогой! – рявкнул Сарриа, мокрый, как мышь.

– Но он же… – пролепетал солдат, бледный, словно покойник. Он только сейчас понял, что если бы машина пробила ограждение и сорвалась в пропасть, то это была бы верная смерть.

– Следи за дорогой! – повторил лейтенант. И посмотрел на Фиделя.

Тот улыбался и был спокоен – как будто его не терзал страх перед небытием, как будто он не боялся смерти…

Как будто он был вовсе бессмертный.

Сарриа снял фуражку, вытер платком мокрую лысину.

– Я не бессмертный, – сказал пленный, бросив на лейтенанта желтый взгляд. – Я просто заговоренный…

Александр Лайк
Весна в столице

Весна, как всегда, сделала муниципалитету козью морду. С самого начала марта мэр гордо сообщал журналюгам, что город к весне готов!.. И цветы будут рассажены там-то и еще вот там!.. И скамейки будут покрашены за два дня!..

«И будут сохнуть две недели», – привычно ворчали пенсионеры.

В день имени Клары Цеткин март выдал прекрасным дамам минус шестнадцать. Притихли даже коты.

Двадцать второго за пару часов навалило полметра снега. Дворники матерились и, согреваясь по-славянски лопатой и поллитрой, обсуждали, что на Аляске за ту же работу плятят раз в двадцать больше.

Первого апреля солидная центральная газета напечатала большую статью, в которой очень знаменитые профессора и академики говорили о сбитых цивилизацией планетарных ритмах, резонансной раскачке маятника, глобальном похолодании и новом ледниковом периоде. Сквозь залепленные снегом очки на дату публикации окоченелые горожане даже не смотрели.

Когда ведьмы приготовились праздновать Вальпургиеву ночь в шубах и министр обороны третий раз перенес срок перехода на летнюю форму – за одну ночь вдруг стало плюс восемь, мэр понял, что его подсиживают. И уже подсидели. Или посадили. В лужу. Вот только непонятно кто.

Шел третий день тепла.

Снегоуборочная машина, засевшая в луже позавчера, напоминала затопленный на входе в бухту фрегат. На палубе фрегата сидели двое – один волосатый и лопоухий, другой – небритый и беззубый. На бомжей они не тянули, но и на работников коммунхоза не похожи были. Такое непонятное что-то. Не то бездельники после доброй пьянки, не то как раз работяги после ночной смены.

Беззубый ловко вынул из левого рукава бутылку без пробки, вкусно хлебнул и передал благодать лопоухому. Тот вежливо принял и без промедления догнал соседа, но в три мелких глотка.

– И как ты это делаешь? – уважительно спросил он.

– Что – это? – искренне удивился беззубый.

– Как она у тебя в рукаве не расплескивается?

– Да че там, – беззубый улыбнулся неожиданно смущенно. – Привычка. Просто рукой не машу, да и все. Вот Уррик… а, ты его не знаешь. Так тот из рукава вообще пьет. Ему стакан подсовывают, а он отбрыкивается. Из рукава, говорит, смачнее выходит.

– Да-а, – лопоухий покрутил головой. – Оно, может, и смачнее, но не для меня. Разолью половину, праотец свидетель.

– А ты по жизни вертлявый, – беззубый протянул руку за бутылкой. – Все ваши вертлявые, народ такой. Ты только без обид, лады?

– Да ну, – лопоухий беззаботно махнул рукой. – Ну, есть немножко, ну, вертлявые. Какие обиды?

– Мало ли, – беззубый повертел бутылку в руках. – Чего нам пишут? «Вина Ставрополья», во как! Привет от казачества, значит.

– Тьфу ты! – лопоухий вдруг заржал. – А я-то, не думая, прочитал – вина-а. И все понять не мог, чем это Ставрополье провинилось?

Беззубый тоже хохотнул.

– Чем, чем… Спаивают они нас, Азик, спаивают на корню. А мы ж такие беззащитные, мы ж устоять не можем!

– А то мы защищаемся, – буркнул лопоухий Азик. Вроде как недовольно, но в глазах смешинки танцевали. – Мы как раз атакуем. Можно сказать, роздыху вражине не даем.

– Это себе ты отдыха не даешь, – нравоучительно сказал беззубый. – Это у тебя какая фляга за сегодня?

– Гза, не бухти! – возмутился Азик. – На себя глянь! Ты когда последний раз трезвый был? Вспомнить сможешь?

Гза призадумался. Потом шлепнул себя по лбу.

– А чего вспоминать? Я ж на смене не пью! Значит, позавчера. Точно, я вечером на объект еще по дубняку топал, а когда сменился – уже лужи по колено.

– Ага! – оживился Азик. – Лужи по колено, говоришь? Трезвый, говоришь? Вон на Грибоедовском, говорят, бабка в луже утонула!

– Если б я домой полз, я б тоже утонул! – гордо заявил Гза. – А я шел! Потому что трезвый был.

– Не верю я, если честно, что вы на работе не бухаете, – сказал Азик.

Гза поморщился.

– Ребята квасят, да. Я – нет.

– И не тянет?

– Абсолютно. Это ж врожденное, ты пойми. Рефлекс воина не позволяет расслабляться в боевой обстановке.

– Больно она у вас боевая.

– Заступил на пост – значит, боевая. Ну, приравнивается к боевой.

– А… – начал было Азик.

– Лугзак! – начальственно рявкнули с берега лужи. – Ты какого ляда на спецсредстве расселся?

– Привет, Харламов, – бесстрастно ответил Гза, не оборачиваясь. – Тут сухо.

– Ага, а в Белом доме еще и тепло! Чего ж ты не там-то?

– Туда далеко.

– Вот я тебе сейчас выпишу пятнадцать суток, туда близко!

– Ладно, не ори, – миролюбиво сказал Гза и наконец-то повернул голову. – Ты чего сегодня такой ранний, Харламов? Ты ж всегда в наряд после обеда шел?

Полный сержант в зимней кожанке снял фуражку и утер намечающуюся плешь.

– Да погода, блин! – оскорбленно сказал он. – С этой жарой, блин, куда ни плюнь – полная фигня творится. Поутру вызвали ребят на Пресытенку – массовая драка. Твои, блин, кунаки на рынке корейцев метелят. Не, я все понимаю, корейцы, конечно, уже достали. Но твоим-то, Лугзак, какого лешего в наши разборки соваться? Вот ты мне скажи, ты ж вроде нормальный, да? Что тебе до корейцев?

– Мне – ничего, – согласился Лугзак. – А тем, на рынке, может, и есть чего. Почем я знаю? Ты, Харламов, не увиливай. Драка на Пресытенке, а ты здесь. Колись, в чем шутка юмора?

– Так говорю ж, погода! – возмутился сержант. – Выехали они в девять, двумя автобусами – дороги вокруг рынка ты сам знаешь… Ну, туда еще добрались. А обратно – по солнышку развезло грязищу, да еще натаяло сантиметров на двадцать, да груза лишнего пятнадцать человек задержанных. Короче, сели они там на брюхо, вода под окна, и пишите письма на заборе. В первой смене половины состава как и не было, подняли всех, до кого дотянулись, а я, кретин, трубку поднял…

– Из ответственности или из любопытства? – Лугзак поднял редкую бровь.

Харламов засопел.

– Думал, Настюшка звонит, – признался он. – Хотел на вечер договориться, на после смены… Так, сменили тему. Что этот ушастый с тобой делает?

– Да вроде ничего не делает, – теперь Лугзак вздел обе брови. – Сидим вот, треплемся, расслабляемся.

– Расслабляются они, – недовольно сказал Харламов. – Надираются у нас, Лугзак, в парке! Как приличные люди!

– В парке лавочки в воде по спинку, – объяснил Гза. – Мы сюда-то еле залезли.

– Ты, знаешь, мне ваньку не валяй, типа, по-русски не понимаешь. Я тебя русским языком спрашиваю: как это вас угораздило, типа, скорешиться?

– Мы ж земляки, Харламов, – укоризненно скривился Гза.

– Да какие вы, на хрен, земляки?!

– У вас здесь наши – все земляки, – вздохнул Гза. – А этого я давно знаю, еще по старым делам. Я у него в плену сидел, два месяца.

– А, еще там, у вас, – понял сержант. – Ну, тогда ладно. Но документики я у него все-таки спрошу, ты не думай. Ушастый, бумаги есть?

– Есть, – кивнул Азик.

– Кидай сюда. Да не боись, поймаю!

Азик все-таки спустился на колесо и, одной рукой держась за зеркало, другой дотянулся до Харламова через лужу. Сержант, балансируя на поребрике, кончиками пальцев прихватил иммиграционную карточку и вгляделся в нее близорукими глазами.

– Что за мать?! – неподдельно изумился он. – Что за бред такой? Какой Аэрозоль?!

– Азероэль, – безмятежно отозвался лопоухий.

– Азероэль он, – подтвердил Гза. – Азик.

– Азик он, – мрачно бормотал Харламов, изучая пластиковую карту. – Азик, понимаешь… Лучше б ты, блин, реально азиком был! Или азером… Понаехало тут, понимаешь!.. Регистрация есть?

– Он только вчера приехал, – ответил вместо Азика Гза. – Мы за встречу… ну, ты понял. Завтра сделаем.

– А ему дадут? Мне, понимаешь, лишней головной боли на фиг не надо!

– Дадут, дадут, – заверил Гза. – Я его еще на фирму к себе устрою.

– Ушастого в охрану? – усомнился Харламов. – Ты че, совсем сдурел?

– Да ну тебя, – фыркнул Гза, осклабившись. Оттого стало видно, что повыбитое зубье изначально было покрупнее обычного. – Ты их просто в деле не видел. Такой Азик, Харламов, ты не обижайся, тебя раза в два помельче кажется, да оно так и есть – ну, не в два, так в полтора точно будет. А если что, так будешь ты лежать, как хрен после борделя. И скажу почему. Просто пока ты за стволом потянешься, он тебя вокруг обежит, перекурит, выберет кирпидон поприличней и приласкает по маковке. Верь, Харламов, моя лысина на себе проверяла.

– Своих мало было, – буркнул Харламов и сторожко поглядел на Азика. Повертел карточку так и этак, зачем-то посмотрел на свет, хотя пластик был вовсе не прозрачный, и возвратил владельцу.

– Держи, леший. Только смотри мне, не бузи. Мне на районе лишней бузы не надо.

– Не стану, командир, – успокоил ушастый. – Мне тоже неприятности ни к чему.

– И вообще, Лугзак, допивайте и валите к чер… или куда там у вас валят? Не ровен час, приедут эту дуру вытягивать – с бригадой могут эмчеэсовцы увязаться, опять вас трепанут и на меня же еще и стукнут. Мне оно надо? Вам оно надо?

– Щас, Харламов, – пообещал Гза. – По три глотка осталось. И нас здесь нет, как снега.

– Вот блин, опять про погоду! – скривился сержант и снова вытер плешь. – Умеешь ты все обгадить на ровном месте!

– Да я от этого климата сам дурею, – честно сказал Гза. – У нас, конечно, тоже не курорт, но это… – он неопределенно обвел рукой горизонт. – А может, глотнешь чуток? Для освежения организма?

В организме сержанта явно произошла борьба.

– Не могу, – ответил он сокрушенно. – Все начальство на месте. А смену сдавать придется, и по форме. Ладно, не засиживайтесь тут! Мне еще полный круг сделать надо, так вот: если я на обратном пути вас здесь увижу – будешь ты, Лугзак, сегодня моих детей кормить, это минимум.

Гза хохотнул.

– Не буду, не буду! Обеспечим детям разгрузочный день. Нет, серьезно, Харламов, через пять минут уходим.

– Ну ты смотри, – для порядка сержант вместо прощания показал немаленький кулак и медленно побрел в сторону почты.

– Я так понимаю, ты тут уже пообвыкся, – негромко сказал Азик.

– А что ж ты хочешь, третий год здесь обитаю. А с этими ребятами вообще просто не разминуться, они – после закрытия – на сдачу кассы и включение сигнализации заглядывают. А я ж с нашей стороны ответственный за эту байду. О, посмотри, кого ветром несет!

С противоположной уходящему Харламову стороны бойко приближался кряжистый мужичок, усатый и со щетинистым подбородком. В руке мужичок цепко сжимал пластиковый пакет, из которого заманчиво выглядывали стебельки зеленого лука.

– Спрыгиваем, Азик, – скомандовал Гза. – Троих душа Харламова не вынесет.

Он ловко съехал на скат спецсредства и прыжком ушел на край лужи. Азик последовал за ним, только прыгнул прямо с борта. Но приземлился дальше от воды.

– Привет, Фин, – говорил Гза мужичку, стукаясь с ним кулак в кулак. – Чего не в мастерской?

– Отгул взял, – кряхтел кряжистый. – Погода знатная, птички верещат, душа запросила компании и хулиганства. Тебя искал, если прямо. Только я себе думал, што ты у парке. А ты муниципальный транспорт портками протираешь, глянь-ко. А што это с тобой за приметная личность гуляет? Тоже вроде не местный будет?

– Наш, Фин, свой. Азиком зовут. Тоже подался судьбы попытать, новостей привез. Хреново там у нас, брат. И что-то с каждым днем все мрачнее.

– Ага, ага, – кивал кряжистый. – А то здесь медовые реки текут, и с каждым днем все слаще. А ты откуда ж будешь, Азик, из каковских? Предгорный, што ли?

– Не, я с севера, из Пущи, – Азик подошел ближе и тоже стукнулся с мужичком кулаками. – Здоров, отец, знакомы будем. Меня, ты слышал, Азиком звать. Азероэль, если полностью. А ты, как я понимаю, Фин.

– Ага, ага, – согласился Фин. – Если полностью, так Финли, ну дык не дома ведь, все Фином зовут, все Фина знают. Слышь, ребятки, што у меня есть…

Он раскрыл пакет и запустил туда мозолистую лапу.

– Гатка снарядила, милочка моя, говорит, ото Азика поймаешь, так штоб вам закусить было, а то ж я вас, голодранцев, знаю – пить, пить и пить, а штоб закусить, так нет, и так уже штаны спадают, а из туалета спиртом на всю хату прет, а вовсе не тем, чем положено, так я же ж вам сальца, да огурчика, да чесночка с лучком, да хлебчика свеженького, да селедочки, да помидорчика маринованенького… цыть, говорю, Гатка, от твоего трезвона уже голова вдвое, а коли так, то пакуй, што сказала, да дай-ко ты мне штофик домашней, а то от казенки уже кишки як той шлагбаум, тьфу ты, грешное семя, дуршлаг. Так што вы думаете – дала, да не малехоньку, а литровку! От я и говорю, давайте в парк, да на лавочке раскладемся, да по чарочке, за встречу, и опять же за знакомство, да и новостей я послушаю с радостью, а то из ящика каку-то таку лабуду несут, што и не поймешь, с какой стороны там ноги крепятся, вот говорили намедни, вчера говорили… или уже позавчера?..

– Фин, помолчи минутку, да? – взмолился Гза. – Ну сил же нет, какой ты говорливый!

– Да я ж молчу! Вот сальцем и штофиком только похвастался, ну, ничего, щас сами попробуете, только я ножа не взял, забыл, представляете? Ага, ага, как есть забыл, ну так у тебя же, Гза, нож всегда…

– Фин! – рявкнул Гза.

У Азика заложило уши, и он возмущенно посмотрел на приятеля.

– Чего орешь? Не в пустыне!

– Прости, брат, – повинился Гза. – Только на этого… Данилу-мастера если вовремя не гавкнуть, так он до вечера не остановится.

– На кого? – сощурился Азик.

– В смысле?

– Как ты его обозвал?

– А-а, – до Гзы дошло. – Данила-мастер, пряник такой из здешней книжки. Этот вот, – он кивнул на Финна, – мне же ее и подсунул. Ничего так книжка, только детская какая-то, напридумано здорово, но верится с трудом.

– С трудом ему!.. – взвился Фин. – Много ты о Подземных Владыках знаешь, можно подумать! Да если хочешь знать…

Он неожиданно замолчал и подергал себя за ус.

– А я думал, ты Эльданила к чему-то приплел, – задумчиво сказал Азик. – Хотя какая теперь разница… Пошли в парк, что ли?

– Еще раз напоминаю, – предупредил Гза, – как раз у лавочек море разливанное. Эти красавцы все лавочки по ложбинкам расставили.

– Не все, – авторитетно заявил Фин. – Та, которая у самой мусорки, – та на горбике.

– Вот туда сразу и двинем, – решил Гза.

– На мусорку? – усомнился Азик.

– Не на мусорку, а рядом. И вообще, что тебе мусорка, эстет хренов? Там мусору – пластик и стекло. В казарме похуже бывало!

– То в ваших казармах, – миролюбиво отозвался Азик. – Да идем, идем, я ж не против.

На пригорке было хорошо. Слегка замаскированная остатками тающего снега пустошь с мусором напоминала скорей театральную декорацию, чем свалку отходов. У лавочки луж не было, и сама она уже высохла под утренним солнцем. Венцом ландшафта, без сомнения, было отбитое горлышко винной бутылки. Сквозь него просочился беззастенчивый росток, и теперь из горлышка, как из вазочки, торчал бутончик.