Читать книгу "Толмач"

– Они же уже взяли один раз? – удивился Шнайдер.

Мирзада усмехнулась такой наивности:

– Ну и что? Опят возмит. Они как собак бэшэны, дэнги лубит. Муж нэ дал – эво турма посадил. Потом писмо приходил, муж из турма кричал, эхат нада. Мы машин-грузовик сэл и поэхил. А когда глаз открывал – Гэрмания был.

Шнайдер усмехнулся:

– Она хочет сказать, что с тремя детьми, беременная, проехала через десять границ в грузовике?.. Это же не картошка, а дети. Тут полчаса посидеть спокойно не можем, чтобы они не шумели или не плакали. Не верю.

Мирзада спокойно пожала плечами:

– Урда давал, дэти спал. Вай, Альбаганчи, осторожна! – вскрикнула она, видя, что тот, насыпав на брата остатки календаря, начал рвать обложку свода законов, вытащенного под шумок с нижней полки.

Теперь, после шоколада и чипсов, дети захотели пить и писать. Я отвел их в туалет, где они дружно и бойко пописали в высокие для них писсуары, ни за что не соглашаясь пописать в унитаз, считая, очевидно, это недостойным мужчин занятием. Шнайдер тем временем рассчитал что-то на бумаге и сказал:

– В начале 99-го года в Чечне активных действий еще не было. Откуда взялись эти раненые?

Мирзада отозвалась:

– Мала-мала вэзде вайна был. Зачистка. Руски рэйды дэлал.

– Брали вы деньги за постой раненых?

– Я нэ знай, муж знаэт. Мнэ кто сказал, откуда знай?

– Ладно, спросите тогда ее: после первого эпизода, в 99-м году, она еще принимала у себя раненых?.. Это-то она знать должна!

– Нэ принимал, – ответила Мирзада.

– А какой был состав раненых? – не унимался Шнайдер. – Кто они были? Ну, русские, чеченцы, узбеки?

– Кавказки был, чорны. Руски всяки чорны убивала, паспорт не смотрэла, всэм стрэляла.

– Кстати, а где ваш паспорт?

Мирзада удивилась:

– Гдэ? Откуда знай?.. – Она покачала младенца и спокойно объяснила: – Муж грузовика сказал, куда эхат. Грузовика привэзла, я глаз открывал – уже Гэрмания. Вай, откуда знай, гдэ паспорт?.. Муж знаэт.

– Хорошо, хорошо, – отмахнулся Шнайдер. – Ваш муж все на свете знает, я понял, а вы ничего не знаете.

Братья тем временем подобрались к штепселям и розеткам. Я предупредил об этом Шнайдера, он попытался их остановить, но они подняли шум, обошли его и начали с воодушевлением выдергивать шнуры. И тогда Шнайдер подхватил старшего Альбаганчи и посадил себе на колени:

– А вы второго возьмите. Как-нибудь закончим.

Мирзада тихо спросила меня, соединят ли ее с мужем, когда тот приедет. Я перевел вопрос Шнайдеру. Придерживая правой рукой на колене малыша, левой он молодцевато потер свой бобрик:

– Муж, наверно, тоже тут, с вами вместе приехал, где-нибудь сейчас под окнами стоит… Я ни за что не поверю, чтобы какой-нибудь нормальный человек отправил бы беременную жену с тремя детьми в грузовике в неизвестном направлении. Да еще мусульманин!.. Быть такого не может!..

Тут Альбаганчи выхватил у него из кармана удостоверение и швырнул его на пол, а Бальбаганчи с моих колен дернулся вперед и опрокинул стакан с водой на младенца, которого Мирзада, устав держать на руках, положила на стол. Младенец заплакал.

– Давайте в темпе! – сказал скороговоркой Шнайдер. – Были у вас когда-нибудь какие-нибудь проблемы с полицией или другими органами безопасности? Не у мужа, а у вас лично?

– Нэ знай, муж знаэт. Он охрана жэлэзны дорога работала.

– В охране железной дороги, вот оно что!.. Значит, он государственный служащий?

– Да, служба ходил. Иногда нэдэли дома не была.

– А может, он просто деньги растратил – и потому в тюрьме сидит, – прищурился Шнайдер. – А?.. Ладно. Неважно. Чего вы лично опасаетесь в случае возврата на родину?

– Нэ знай, муж знаэт. Как муж говорит – нада дэлат.

– Хотите что-нибудь еще сказать?

– Муж скажэт, когда здес будит. Я что знай?.. Ранэны кормил, бинт-пэрэвязка делал, дэти смотрел, дом убирал, кушат готовил, работа ходил. Э, все дэлал… Устал…

Тут Альбаганчи схватил со стола очки Шнайдера и швырнул их в монитор. Одно стекло вылетело из оправы, но не разбилось. Шнайдер с кротким ворчанием ссадил мальчика с колен. Тот кинулся ко мне и начал стаскивать брата с моего колена. Под возню и плач Шнайдер выкрикнул:

– На этом закончим! – выключил диктофон и начал прилаживать стекло в оправу.

Мирзада еще раз поинтересовалась, будут ли они жить вместе, когда приедет муж? И сколько ей полагается социала за троих детей? И возьмут ли их тут в детский сад, а то она совсем измучилась без мужа с тремя детьми в чужой стране без языка и денег.

На это Шнайдер рассеянно ответил:

– С мужем жить лучше у себя дома, а не в лагере… Спросите ее, не хочет ли она что-нибудь добавить, сообщить?

Мирзада подумала.

– Я нэ знай, муж знаэт. Вай, Бальбаганчи! – крикнула она, увидев, что дети сообща выволакивают с нижней полки папки с делами.

– Все! Все! – засуетился Шнайдер. – Берите игрушки! Идите! Все!

И мы пошли вниз, в приемную. По дороге дети теряли то остатки зайца, то ручки, то шоколадные обертки. Приходилось останавливаться, ждать и подбирать. А Мирзада шла позади всех. И глаза у нее были такие же спокойные, как в приемной, когда я впервые увидел эту беременную женщину и прошел с ней вместе кусок жизни по дороге времени. Мудрые глаза бывсовчела, измученного жизнью и судьбой.

Невезучий куровод

Дорогой мой друг, никаких отрадных новостей, только всякая пакость: телевизору капут пришел, а на меня миозит проклятый напал – сыра уж очень ныра. А что делать?.. Одеялом укроюсь и сижу. Или сплю, как хомячок, целыми днями. У других одна сонная артерия, а у меня – все сонные. Сон вообще на человека хорошо действует. Лучше иногда вообще не просыпаться и жить в лунном дне, который бывает куда интереснее солнечного. Впрочем, все эти напасти – звенья одной цепи. Расскажу по порядку.

Недавно затеял я уборку – от костей не продохнуть было, уже дух пошел, как от старца Зосимы. Эти кости три месяца у меня в подвале в углу кучей лежат. Ты не думай, что я тут людоедом сделался, – нет, я кости вывариваю в спецрастворе, сушу, покрываю лаком, полирую, а потом в дело пускаю. Вот недавно от местного тубдиспансера заказ пришел – в фойе на стену горельеф из костей сделать.

Сделать нетрудно – сбей плоский ящик, битум растопи, в ящик влей, а потом в расплавленную смолу кости в виде пляшущего скелета всади, следом в морозилку сунь – и все: смола застынет навечно. Да все лень было возиться. Куриные кости три месяца исправно собирал («для собачки» – и в салфетку). Даже на бойню не поленился съездить, свиных и говяжьих ножек набрал, вареное мясо знакомому обдахлозу[40]40
  От Obdachloser (нем.) – бездомный, бесприютный бродяга.


[Закрыть] Фрицу отдал, а кости обработал и в углу сложил. Что делать, если муза в мою ныру редко заглядывает, по другим подпольям шастает?..

И начали в костях, несмотря на лак и полировку, жучки сновать. Думаю, надо выбросить – за червивый объект шум большой будет, в суд подадут и деньги отнимут. Выбросить нетрудно, а с заказом что делать?.. Тогда, думаю, надо кости перебрать. Или собакам дать, хотя тут бездомных собак нету, а домашние собачки лучше многих наших знакомых питаются и вряд ли на кости с лаком позарятся. Собаки тоже свой интерес понимают и от хозяев помаленьку эгоизму учатся – умнеют. Были собаками – станут скотами, эволюция называется.

Решился наконец на уборку. Выпил для энергии, сел по-турецки. Роюсь помаленьку. Чистые кости в одну сторону, червивые – в другую. Удивляюсь, как это жучки по подвалу не расползлись, палочкой их ворошу и вспоминаю, как недавно Монстрадамус предсказывал, что скоро новая медицина будет в моде – «жукотерапия»: больным будут разных специальных живых жуков, пиявок и личинок давать глотать перед едой, чтобы те, в желудке кончаясь, какие-то полезные ферменты выпускали; на Мадагаскаре уже давно этим все болезни лечат, кто-то говорит, очень помогает, а кто-то не советует и жалуется, что были случаи, когда жучки в агонии в желудках плеши и язвы проедали, чем смерть вызывали. Всё может быть.

И вдруг показалось мне, что одна индюшачья крылья кость туда-сюда двигается: то ли на что-то указывает, то ли взлететь хочет. Я в страхе отпрянул, о стол ударился. Стол наперекосяк пошел, телевизором по плечу угодило, а лампочка прямо на черепе взорвалась и волосы выжгла. Хорошо еще, что электродами вообще всю систему не замкнуло. Но – думать позитивно! Телевизор на шею упал – радуйся, что трамваем ноги не отрезало. Лампочка на черепе взорвалась – будь доволен, что вирус Эбола пока только черную Африку косит. Все могло быть гораздо хуже.

В общем, телевизора нет. Надо бы бродяге Фрицу заказать: они на заказ воруют, а потом по полцены продают. Эти обдахлозы около ратуши целой ватагой, с собаками, детьми и блядьми сидят, с утра все как один героином заряженные. Тут, брат, цивилизация – кто хочет, по утрянке бесплатно уколоться может, только на учет встать надо. Потом пива накупят, собак к велосипедам прикуют и гомонят целый день. Здесь свадьба ходит, бургомистр гостей встречает, а им хоть бы хны. На моей первой и последней выставке я спросил у бургомистра, почему он их не гонит взашей, а он говорит: «Это же наши больные дети, пусть они лучше у нас на глазах сидят, чем по притонам». Вот такой подход к делу. А у меня – чисто советский: гнать с глаз долой – и точка. Болезни прошлого.

Кстати, о болезнях. Здесь наши бывсовлюди все время болеют. Почему?.. А потому, что лекарств всяких до ебени фени. Ими скорее убить, чем вылечить можно. А у нас было пять лекарств, зато от всех болезней: анальгин – от болей, корвалол – от сердца, валерианка – от нервов, бисептол – от воспалений, а но-шпа – от всего остального. А тут!.. И такого, и сякого, и разэтакого!.. Не привык советский организм к такому ненужному разнообразию, тонкостей этих заморских не понимает, неадекватно реагирует. Даже сами врачи в этом лекарственном аду ничего не волокут. У них-то самих ничего не болит, им плевать, черствые твари, больше о своей мошне, чем о твоей мошонке пекутся. К слову, известно ли тебе, что «мошна» и «мошонка» – одного корня?.. Гордая мошна у атлантов между ножищами солидно висит, покачивается, а у всех прочих мужичат жалкие мошонки меж кривых ножек болтаются – аспирантка объяснила.

Вообще по Европе в последнее время много всякого психа-совка шатается. Встретился как-то сумасшедший профессор литературы из Воронежа. Вид – как у Эйнштейна в плохом настроении: волосы стоймя, усищи лежмя, уши торчком, очки наперекосяк. И шиз у него редкой формы: он собирает (а вернее – ест и пьет) реалии литературных произведений. Давно без визы, ночлега и приюта, день и ночь рыщет по лавкам и магазинам, трется возле товаров. А чем занят литературовед?.. Что ищет, исследует?.. Оказалось – специалист по гастрономии в литературных произведениях. Вот, нашел: «О, божоле!.. Ведь именно его воровал д’Артаньян у Бонасье!.. А, шабли!.. Розовый шабли!.. Любимый напиток отца Горио!.. А это что – ах, сыр бри, из “Милого друга”?! Дайте, взвесьте!»

Накупит свой материал для анализа, съест и выпьет все до капли и крошки, этикетки пронумерует, на карточки наклеит, внесет в картотеку, вкусовые ощущения в отдельный блокнотик запишет – и дальше: «Бог мой, гусиная печенка, ее обожала мадам Бовари!.. Ах, трюфли, роскошь юных лет!.. А это?.. Неужто лимбургский, живой?.. Заверните побыстрей!» И побежал в общежитие на сковородке те трюфли жарить. Изжарит эту дрянь, съест в оргазме – и по новой.

А я лично подозреваю, что ему тайно какой-нибудь Сорос платит, а то откуда у этого бывсовпрофа деньги на эти гадкие трюфели, которые даже свинья не ест, а только из земли выкапывает?.. Сам-то Сорос уже ничего, кроме йогурта, кушать не может, вот и дает деньги другим, чтоб хоть они чем-нибудь полезным занялись. И правильно делает – в последнем костюме карманов нету. Говорят, недавно надумал Сорос цыганам высшее образование прививать. Скоро до чукчей доберется, научит их рыбу варить. А зачем, спрашивается, чукче вареная рыба, а цыгану – вуз?.. Известно всем, что сырая рыба полезнее вареной, а цыган неволи лекций и плена экзаменов терпеть не будет, свободолюбив очень. Чукче вареная рыба – что цыгану вуз.

Есть и хорошие новости – моя Мушка стала чаще появляться. Раньше только по вечерам вылезала, а теперь и по утром стал ее замечать: ползает по столу среди красок, в кистях блуждает, в пепле барахтается, по грязным стаканам виражи дает. Пару раз я ее от верной смерти спас: из чая выловил и со свежей краски снять успел, пока она в нее не всохла. Очухалась: крылышками помахала, полетела в порядок себя приводить. Я ее по-разному зову: Мошка, Мушка, Машка. Как она меня называет – не знаю, ответа у нее не допросишься, молчалива очень. Так и коротаем вечера. Да и что делать?.. Всякая балагурь в веселые стаи сбивается, а умные существа живут одни и умирают одни – недаром «Горе от ума» на самом деле «Горе уму» называлось (об этом факте аспирантка после Кафки поведала, когда спину мне мазью натирала).

Вот я тебе про куриные кости начал – и вспомнил, как недавно одного куроеда слушали. Чего только в жизни не бывает!.. Я из ныры давно не вылезал, забыл, что свет на свете есть. Вылез – а жизнь кипит: улица идет, машины бегут, люди на работу летят. Кто рано встает – тому бог отдает то, что у поздновстающих отнимает.

Бирбаух, вытаскивая из стопки чистый обходной лист и записав туда время прибытия, заботливо приложил печать:

– Пожальте, затикало. Теперь – не спешить!

– Спешить – вообще недостойно человека. Лучше опоздать или вовсе не прийти, чем спешить, – откликнулся я.

– Но не на работу На работу пришел – а деньжата уже на счет потянулись! – хитро прищурился Бирбаух, отечными глазами шаря по глубинам своего необъятного стола, заваленного расписаниями, гроссбухами, планами, календарями, бумагами, канцдрянью; тут же монитор, телефон-факс.

Он с вожделением пощелкал открывалкой и добавил, мечтательно улыбаясь чему-то своему:

– А все равно – лучше наличных денег ничего на свете нет!.. Через карман душу греют! Ни налогов, ни вопросов. Иди куда хочешь, всюду с радостью примут. У кого деньги – тот и царь!

В комнате переводчиков – сюрприз: элегантный Суза жует бутерброд. Сегодня он в бежевом парусиновом дорогом костюме и шелковой черной рубашке с набивным узором из красных попугаев. Каракулевая голова аккуратно подстрижена под бараний зад.

– О!.. Ленучка!.. Натьяша!.. Баб!.. Пянка-бладка!.. – воскликнул он, бросил бутерброд в мусорное ведро и по-братски обнял меня, обдав хорошим одеколоном. – Как рада! Как твоя?

– Спасибо, все хорошо. Ты тоже выглядишь отлично! Чем занимаешься, кроме переводов? – с интересом посмотрел я в его живые глаза (как будто две маслины во взбитом белке).

Он поднял обе руки:

– Перевода – хуи-хуи, нет денга. Суза богаты баб женил. Теперь фирма имей. Суза умны! – И он громко постучал по своей каракулевой голове. – Экспорт-импорт. Понимай?.. А жена немецки, богат. Суза баб харашо ебай – баб его мужа брай. Фирма открывай. Из Сенегал – дерево и минерал, из Эджипт – чулок-трусок, этта… трикотажа, куртка-трапка… А в Нигерия – гандон и порно, они толка ебай целый день, болше дел нету… Я недавна Руссия был!.. Сколки девучка ден-ночу ебай!.. Виски-водка пити, колбас-соль кушати. Хотиш? – открыл он портфель, в котором, как рыбы в ведре, блестели мерзавчики с коньяком.

– Нет, работать надо, куда сейчас? Если я один выпью – я и остальные прикончу.

– Ха-ха, русски болезн, – захохотал он, отвинчивая колпачок и выливая в себя коньяк. – Я после Руссия пити и пити, стопу нету. – Он утерся галстуком и закусил долькой маринованного чеснока (банка с чесноком белела у него в открытом портфеле среди мерзавчиков, как камень среди рыбешек). – А где ты быти? Что делати? – Он бросил мерзавчик в мусорное ведро.

– Увидят, не надо, – предупредил я его, на что он весело отозвался:

– Хуи-хуи!.. Мой плевай! Мой денга ести, плевай на работ!..

И он для убедительности громко харкнул в ведро, закурил черную сигарку (хотя курить было строго запрещено) и принялся рассказывать, где он был:

– Москва-батюш ехай, всяку братку взатку давай. Патома хараш бизинес с братка делай, денга есть, хараш! – Он оттопырил двухцветный, розово-черный большой палец. – Патома городу был, где цар убил.

– В Екатеринбурге?

– Да. Там ден и ноч девучка сосай. Всяки бывай: и Натьяша, и Ленучка, и Валючка, и Надьюша, и всяки другой подльюка-сука. Весь Руссия толки денга давай – и ебай! О, как девучка кричил!.. Давай-давай, ебай!.. Хуи балшой – весь девучка мой! Хороши русски девучка!.. Давай пят опят! – протянул он розовую ладонь для хлопка, и я с силой по ней треснул. Суза подскочил к портфелю и выхватил еще мерзавчик: – Пити давай!

В эту минуту вошла практикантка с оленьими глазами и большой грудью. Увидев разгоряченного негра с сигарой, она застыла с папками в руках. Суза тоже оторопело и плотоядно уставился на нее:

– Эта какой девучка?

– Это практикантка.

Суза бросил мерзавчик обратно в портфель, поправил галстук и важно представился по-немецки:

– Суза Саз Сизил Сузивил! Очень рад!

– Очень приятно! С какими языками работаете? – вежливо спросила практикантка.

– Мандинго, фулла, сарахулла, юла, крео! – подробно перечислил Суза и протянул свою длинную и узкую ладонь.

Она, покраснев, утопила свою ладошку в его руке. Потом передала ему две папки:

– Ваши девушки!

– А, о!.. Опят клитор из Африка приходити! – воскликнул Суза.

– Какой клитор? – оторопел я.

Суза захохотал:

– Наш глупы африкански народа девучкам клитор режил, чтоб не ебай. А черны девучка тут Джормени иди и говори, что Африка не хочет жити, там клитор ему режил, а она прав клитор имей и ебай сколка хочил… И политзащит просил. О, девучка клитор болше все любит!.. Суза хараша сосай! Эти девучки тоже хараш! – указал Суза на фотографии двух молодых негритянок на папках. – Сегоден вечер Суза их ебай! Сначал один, спатом другой, – щелкнул он пальцами по фотографиям. – Я всегды мой беженеси ебай!.. Ести клитор, нету – все равна ебай! Дики люди в Африк! Они клитор режай, потом сушай, порошока делати и с чай пити – полезны продукта!.. Да-да, Суза пити, очень скусна!..

Практикантка, терпеливо дождавшись конца жаркого монолога, протянула мне папку:

– У вас какой-то заморыш. Как будто только что из хлева.

Я взял папку. На фото – сонное патлатое лицо. Сигареты в зубах не хватает. Пэтэушник. Ученик слесаря на заводе. Токарь на фабрике.

фамилия: Суров

имя: Василий

год рождения: 1972

место рождения: с. Бобынино, Россия

национальность: русский

язык/и: русский

вероисповедание: православный

Я пошел в приемную. Между тихими китайцами и небритыми курдами сидит мой клиент. Правда, как из хлева. В нечесаных волосах только соломы с перьями не хватает.

– Василий?

Он уставился на меня серенькими глазками и неслышно сказал:

– Этоть.

– Я переводчик, буду помогать с немцами объясняться. Пошли! – говорю я, чувствуя себя Хароном, снующим по реке смерти. Только коллега Харон возил по воде, а я – по суше, по кабинетам и коридорам.

Василий покорно встает. Он в мятых штанах, в сандалиях на босу ногу, рубашка навыпуск. Проходя мимо, он обдает меня затхлой вонью немытого тела. Сальные волосы лежат на плечах. Лицо пусто-бессмысленно.

Держась от него подальше, я осторожно следую за ним.

– Куды итить?

– Направо. Где дверь открыта.

В музгостиной практикантка усаживает его у стены, наставляет аппарат и тихо говорит мне:

– Боже, что за запах!

Мне стыдно за Васю Сурова, но я молчу, пожимая плечами, – дескать, я же не могу отвечать за весь бывсовлюд? Когда Вася косолапо подходит к станку и практикантка, надев две пары перчаток, на расстоянии с невольным отвращением берет его за руку, я все-таки с неприязнью говорю ему в спину:

– Ты бы, Вася, помылся. Неудобно как-то…

На это Вася затравленно смотрит в пол:

– Хде?.. Еле жив ишо осталси. Гонют.

– Кто тебя гонит?

– А все, – флегматично отвечает он, не удивляясь ни отпечаткам, ни фотографиям, как будто уже сто лет живет в этой комнате.

– Баня тебя преследует, вот кто!.. Давай, садись вон туда! Уточнить данные надо, – говорю я ему, но практикантка просит меня побыстрее увести беженца – у нее аллергия на запахи, и она боится, что может случиться приступ:

– Идите к Тилле, там и уточните!

«К Тилле – это хорошо, там кабинет большой, можно будет подальше от этого придурка отсесть. У Шнайдера было бы плохо. А у Марка задохнулись бы сразу в его душегубке. Кроме самого Васи, разумеется. Он, видать, привычный», – думал я, идя по коридорам. Вася шаркал сзади.

Тилле был в хорошем настроении (его любимая команда вчера взяла кубок). На нем – рубашка с короткими рукавами, серый галстук.

– О, кого это вы привели сегодня, дорогой коллега? – увидев нас, засмеялся он.

– Не знаю, надо спросить.

– Спросим. Садитесь как обычно… – настраивая диктофон и просматривая папку, говорит Тилле.

Вася, поозиравшись, сел бочком у края стола, затих и только иногда украдкой скреб в ребрах.

– Он что, из сумасшедшего дома сбежал?.. Что за вид у него?.. Что за амбре?.. Бог мой!..

– Вот немец интересуется, почему у тебя вид такой?

– Хтой?.. – испугался Вася.

– Ну, вид такой грязный, чумной…

– Та я ж у бяхах, куды ишо мытьси?.. По дорохе ишо лишай схватил, дохтур сказал, мытьси нельзя.

И Вася, задрав ветхий рукав, показал мне красные пятна, а я стал лихорадочно вспоминать, жал ему руку при встрече или нет – лишая мне только не хватало к лому в костях и звону в балде!

Тилле тоже в недоумении уставился на пятна:

– Что это?

Я сказал, что это кожная болезнь, а сам он в бегах, потому и выглядит так дико.

– Но он в лагере мог бы привести себя в порядок. А эти пятна надо врачу показать.

Я перевел.

– Та был ужо… Дохтур мази дал, а сосяды в лагярю покрали, нету тяперя мази. Невязуч стал штой-то, совсем олаберный…

Передвигая диктофон по столу и готовя бумагу для записей, Тилле прервал его:

– Я чувствую, что опять начинается длинный русский рассказ о мази, которую у него украли, и о докторе, который эту мазь прописал. Давайте начнем. Пусть скажет имя, фамилию, адрес, где жил до выезда, год рождения!

– Суров, Василий, рожден в 1972 годе, сяло Бобынино Калужска облась. Чаво ишо? – тухло посмотрел Вася на меня.

– Языки какие знаете?

– А никакия.

– Было у вас еще какое-нибудь гражданство?

– Чаво? – не понял Вася, а после объяснений энергично покачал скуластым лицом: – Не, не было… Што я, шпиен?

– Почему нет документов?

– Пашпорт в мялицие.

– Родственники за границей есть?

– Чаво?.. Не. Маманя помярла, папаня ишо раньшее от сярдца. Один я жил.

– Братья-сестры есть?

– Сяструня была, да ономнясь куда-то деласи. Давно не слыхать. Хде, што, не знамо мне… – он подвигал руками, показывая недоумение и погнав по кабинету волну потной вони.

Тилле неодобрительно посмотрел на него, отъехал на кресле к окну и открыл его.

– Где учились?

– А у сяле. Восемь классков. Да не мох я эти книха читать. Глаза болять. Пользы-то с них…

И Вася обиженно завозился на стуле, поджал губы и почесал щеки в жидкой татарской щетине.

– Армия?

– Было. На два ход похнали. Очки мыл и картоху чистил.

– Где служили? В каких войсках?

– В Белоруссие. Ракеты хде. У хозчасти был.

– После возвращения что делали?

– Потом? – яростно чесанул себя под рубашкой Вася. – А разное. У нас большая села. Что у села делать надоть – то и делал. Кому навоз на ободворок, кому забор, кому крыша переложить. Всякое делал. За бутылка и за так, по дружба. Это уж кому как. Если друх, то так, а если врах – то за бутылка. Ежели там тялка резать или охород полоти… Или, к прямеру, углю грузить… У нас села большая, сельпо и махазина два. Ишо гусина ферма есть, бабья общежития рядом, ябля цялы врямя идет несусветна, комендан дажа на дошшечка напясал: «Хандоны у окна не кидать – хуси давятси». Там тожа дрова колоти или труба там чисть…

– Спасибо, ясно – работа по случаю. Дальше! – подстегнул его Тилле.

– А дальше сдялал я курфирму…

– Что? – удивился я. – Курортную фирму?

– Не, фирму курей.

– Птицеферму?..

– Ну да, курей разводить, – и Вася почему-то показал рукой от пола полметра.

– И что куроводу надо у нас? – Тилле обреченно выключил диктофон и приготовился к длинному рассказу.

Вася помолчал, горестно покачал головой, сухо ответил:

– А то надоть, что фирму отняли. Вот чаво.

– Кто отнял у вас ферму?

– Хто?.. А хто ж яво знаеть?.. – Вася меланхолично и основательно почесался и замолк до тех пор, пока Тилле не попросил его продолжать. – Я, когда маманя помярла, дом продал и сарай на селе купил, там усе смастерил, где кура живуть и нясутьси. Я ихь до полторы кила растил, а потом на птиц-фабрик сдавал, там их пасли дальша, а потома рязали. Ийцо усе моя была. Пух-перо драл понямноху. Сам усе дялал, три ход одна курятина питалси, сам по угрям кукорякать стал. Економил, дяньги собрать думал, дальша дела делать…

– Деньги на развитие производства хотел пустить, – одобрил Тилле. – Все это хорошо и похвально, но в чем суть дела?… У русских никогда не добьешься прямого ответа. Эти бесконечные долгие истории, идущие от адамовых веков!.. Попросите его быть покороче. У меня сегодня совещание в прокуратуре – албанцы покоя не дают.

Вася грустно посмотрел на меня, на Тилле, пару раз чесанул по кадыку, по ребрам и сказал:

– А дальша то, что пряшли бандюхи, сказали по сотка долляр платить в мясяц, а нет – сожжем сарай и тябя вмясте с ним. А я, правда, тама и жил с курьми. Я туды-сюды, ничяхошньки не выходить, надоть платить. Ну, и платил два ход… Потом мор был курям, вся перядохли. Потом ишо в Москва вся деньги покрали, шум-бум, корма больно дорохи стали. И крыша протякла, на рямонт не была, кудыть ишо бандюхам давать?.. Вот пряшли бандюхи, говорят, плати, а то хужее будет, мы знаем, что дяньги у тябя есть. От сука-кассирша в сбяркасса узнали, что у меня ишо пятьдесят тысяч рубли на счет есть. Я не дал. Так они ночью на грузовик прямо у сарай вперлись, всех курей передавили, кинули два лямонки, а мяня измудохали до смярти, мясяц на больничке ляжал. Ну ничего, отляжалси. И одного бандюху, ково в лицо знал, выслядил и молотом яму нога сломал…

– Ничего себе! – удивился Тилле. – Вы?.. Молотом?..

– А чаво? У мяня сила есть, моху, – сжал Вася грязный кулак и угрожающе задвигался, опять вызвав колебания вони в жарком воздухе.

– Не гони волну, – попросил я его, украдкой отодвигаясь.

– Дальше! – поторопил Тилле.

– Дальша етоть бандюхан на мяня у мялицие жалоба напясал – мол, Суров избил мяня молотом. А они с мялицие рука об рук, кянты, одна шайка. Взяли мяня в хород и мясяц в одиночка дяржали, хороводили. Били еженощно, штоб я им бумаха подпясал, штоб им дяньги со счету даю… Думаю, пусть убьють, ни копья не дам. Ну, пустили, сказали, идь и тысяча долляр принесь, тогда пашпорт дадим. Я – в сбяркассу, а там на счяту пусто. Хто снял, кохда – не знамо. И счет закрыт и деньга нет. Сучовина-кассирша лыбитси: «Сам закрыл, да с похмелюги не помнишь!» Это я-то?.. Мясяц в милиции маюсь!.. Плюнул в харя и побрел к дружку, он обода для тялег делаеть. Выбрал дубье и пошел с теми разбяраться, что фярму топтал и жег охнем. Одному холову разбил, а у друхово позвонок хрястнул, до сих пор в крясле на очко ездить… Так отомстил гадам. За кур и за сябя. Тяперя тут сяжу, помоши прошу.

Тилле покачал головой:

– Очень печальная история. Это все?

– Усе.

Тилле включил диктофон и в сжатом виде изложил рассказ невезучего куровода, а потом перешел к дороге в Германию:

– Теперь расскажите, пожалуйста, ваш путь из села до Германии. Как вы вообще сюда попали, без документов и денег?..

Выяснилось, что у Васи была тетка в Одессе. Он уехал к ней, крутился в порту, познакомился с моряками и те за триста долларов взяли его зайцем на корабль.

– Откуда деньги взяли, эти триста долларов?

– А у тетке. Одолжился.

– Дальше!

Задумчиво почесавшись, Вася громко хлюпнул носом, сглотнул соплю и продолжал:

– У Ляссабону выляз, в город попал. Все бялым-бяло, дома святлы, чисты. Жарко ужа с утря. И жратва всюду навалом. Воровал и ел. Под мост ночявал с бродяхам, один Диго, а друхой – Товариш. Обаче в Портухалие много люди Товариш зовуть – дела!.. А опосля на Страсьбурх пешим поперси…

– И вас никто по дороге не остановил? – усмехнулся Тилле. – Дорога неблизкая. И как это вообще возможно из Лиссабона в Страсбург пешком дойти, до меня не доходит.

Вася, выслушав вопрос, кивнул и охотно стал объяснять:

– А проселком надо идтить. Тута – шосса, а ты иди сябе тута. А в Страсьбурхе уже обяссилил. У поезду сял. Проводник-хад причяпилси: «Куды? Хто? Билет!» А я ховорю, как у Одесса рябяты научили: «Хермание! Азюль!» Он мяня с поезду снял, полицаю сдал, полицаи к сябе взяли, билет до Франкфурьт купили, у поезд сунули, сюды послали. Вот так-то было.

Тилле что-то быстро писал у себя на листе. Потом включил диктофон и уточнил:

– Значит, вы пришли в Германию из Франции, а туда попали из Португалии?

– Из нее.

– Очень хорошо. Так и запишем. Знаете, я вам почему-то верю. Но мы-то чем можем вам помочь? У вас дело чисто уголовное. У вас ферму разбили, вы мафию избили… Это к политике не имеет отношения. Так что не знаю даже, что вам сказать… И вообще: почему вы не остались в Португалии или Франции?.. Это такие же западные страны, как и Германия. Зачем надо было так мучиться, пешком полконтинента идти?

Вася осоловело посмотрел на него, сглотнул комок и произнес хрипло и тихо:

– Я слыхал, чта у Хермание хороших людев спасають. Тута вобше хорошо люди живуть, а мы нищи, босы, нету у нас счастьи. И не будять. Поэтом прошу дать человечью жизню, не бросать волкам обратноть у пасть. Курей моих они сожрали – и мяня сожруть. Как пить дать сожруть.

– А почему бы вам не открыть такую же ферму где-нибудь в другом месте России? – спросил его Тилле. – Что вам мешает поехать жить куда-нибудь в другое место, где вас никто не знает, и там начать дело? На Байкал, например? Или за Урал? Может быть, у вашей тети найдется еще немного денег, чтобы дать вам для начала?

– Хде?.. И хто мяня пустить?.. Опять бандюханы придуть, усе возьмуть. Не, лучшее тута, у Хермание, своя фярма открыть…

– Это уж конечно. Но учтите, на Западе большая конкуренция и слишком много всяких птицеферм, – заметил на полном серьезе Тилле и перешел к завершающим вопросам: не имели ли раньше проблем с органами безопасности и не хотите ли чего-нибудь добавить?

– Да ужа усе сказал. – Вася задрал руку и яростно начал чесать в подмышках.

Тилле засуетился, зашуршал бумагами:

– Все, закончили. Протокол возьмите у машинистки, а я должен уже идти. Как вам вообще нравится наша работа?.. – вдруг спросил он меня, когда Вася вышел. – Правда, неблагодарный и тяжкий труд?.. Следователи работают с вещами, а мы – только со словами. У следователей под рукой целый арсенал, начиная от обысков и кончая судмедэкспертизой, а у нас что?.. Диктофон и карандаш. Все. Дальше мы должны доказывать беженцу, что он – не верблюд…