Читать книгу "Демон. Поэмы"

Он [Лермонтов] держал тоненькую розовую книжечку «Современника» в руке и покушался было разодрать ее, но г. Краевский не допустил его до этого. – Это чорт знает что такое! позволительно ли делать такие вещи! – говорил Лермонтов, размахивая книжечкою… – Это ни на что не похоже! – Он подсел к столу, взял толстый красный карандаш и на обертке «Современника», где была напечатана его «Казначейша», набросал какую-то карикатуру{14}14
  М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1989. – С. 308.


[Закрыть].

Рукописей поэмы не сохранилось, за исключением набросков посвящения, а потому в современных изданиях точно так же сохраняются пропуски текста (кроме связанных с Тамбовом). Павел Висковатов, один из ранних исследователей и комментаторов сочинений Лермонтова, в своем издании восстанавливал часть купюр со ссылкой на сообщение родственника и друга Лермонтова Акима Шан-Гирея (например, в строке 27: «Там зданье лучшее острог» или в строке 467: «Увы! молясь иной святыне»){15}15
  Лермонтов М. Ю. Сочинения / Под ред. П. А. Висковатова. Т. 2. М.: Типо-лит. В. Ф. Рихтер, 1889. – С. 230–253.


[Закрыть], однако позднейшие текстологи справедливо не решались вносить дополнения в лермонтовский текст по такому недостоверному, «устному» источнику.

Александр Пушкин[15]15
  Портрет Александра Пушкина. Всероссийский музей А. С. Пушкина, Санкт-Петербург.


[Закрыть]

Вмешательства цензуры не избежала и последняя напечатанная при жизни Лермонтова поэма «Мцыри», вызвавшая нарекания со стороны вообще-то очень вдумчивого и либерального цензора Александра Никитенко. Его внимание привлекли фрагменты, где герой-послушник высказывает неортодоксальные и в этом смысле дерзкие желания. Так, Никитенко, не сомневаясь, вычеркнул отрывок из 25-й главки, где Мцыри говорит о готовности променять «рай и вечность» на несколько минут возвращения на родину:

 
Но что мне в том? – пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдет себе приют…
Увы! – за несколько минут
Между крутых и темных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял.
 

Помимо этого, Никитенко представил на рассмотрение цензурного комитета еще один фрагмент (из 3-й главки) об одной, но пламенной страсти Мцыри, которая звала его мечты «От келий душных и молитв / В тот чудный мир тревог и битв, / Где в тучах прячутся скалы, / Где люди вольны, как орлы». Цензурный комитет последний фрагмент признал позволительным к печати{16}16
  Здобнов Н. В. Новые цензурные материалы о Лермонтове // Красная новь. 1939. № 10–11. – С. 266–267.


[Закрыть]. А на запрещение первого отрывка, конечно, более сомнительного с религиозной точки зрения, по всей видимости, повлиял и предыдущий цензорский опыт Никитенко. За несколько лет до цензурования «Мцыри» он пропустил в печать стихотворение Виктора Гюго «Красавице» в переводе Михаила Деларю, построенное на той же метафоре обмена небесного на земное («Я отдал бы прохладу райских струй ‹…› За твой единый поцелуй!») – и был за этот кощунственный недосмотр посажен на гауптвахту.

Сходные проблемы со светской и духовной цензурой, разумеется, ожидали и другую позднюю поэму Лермонтова – знаменитого «Демона», – которую он тоже хотел провести в печать. Как в свое время указал Вацуро{17}17
  Вацуро В. Э. Запись в цензурной ведомости // Вацуро В. Э. О Лермонтове: Работы разных лет. ред. М.: Новое издательство, 2008. – С. 175–179.


[Закрыть], «Демону» удалось получить цензурное разрешение в марте 1839 года, вскоре после того, как одна из редакций поэмы была представлена при дворе и прочтена императрице Александре Федоровне, жене Николая I. Однако, несмотря на цензурное разрешение, Лермонтов поэму так и не опубликовал – может быть, потому, что цензура потребовала значительных изъятий, а может быть, потому, что с лета 1839 года сочинения, так или иначе касавшиеся духовной сферы, должны были представляться и в духовную цензуру. При повторном представлении отпечатанного текста в цензурный комитет «Демон» практически наверняка был бы послан на рассмотрение духовной цензуры и вряд ли мог быть ею одобрен. Разрешения напечатать отрывки из «Демона» смог добиться уже после смерти Лермонтова Краевский, но тоже далеко не сразу.

КАК ПОЭМЫ ЛЕРМОНТОВА БЫЛИ ПРИНЯТЫ СОВРЕМЕННИКАМИ?

Специфика публикационной истории произведений Лермонтова, в том числе его поэм, наложила неизбежный отпечаток на его раннюю литературную репутацию. В центре внимания критиков начала 1840-х годов оказались преимущественно две поэмы, включенные в сборник «Стихотворения М. Лермонтова», – «Песня… про купца Калашникова» и «Мцыри», причем первая вызывала гораздо более восторженную реакцию, чем вторая. Проникнутая фольклоризмом, «народностью», историзмом и национальным духом, «Песня» казалась гораздо более оригинальным, самобытным сочинением, чем отчетливо байроническая поэма «Мцыри». Как резюмировал эти впечатления критик барон Розен, «эти чисто русские и древнерусские звуки производят самый приятный эффект посреди европейских мелодий бейронизма»{18}18
  Розен Е. Ф. Стихотворения М. Лермонтова // М. Ю. Лермонтов: Pro et contra. – СПб.: РХГИ, 2002. – С. 154.


[Закрыть].

Михаил Врубель. Демон сидящий[16]16
  Михаил Врубель. Демон сидящий. 1890 год. Государственная Третьяковская галерея.


[Закрыть]

Собственно стилизация, ориентация на фольклорные жанры и исторические песни (несомненный источник «Песни» Лермонтова – известный сборник «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым», выходивший двумя изданиями – в 1804 и 1818 году) критиков не смущали. Напротив, в «мастерском», то есть допускающем литературную обработку, подражании «эпическому стилю русских песен» видел несомненное достоинство поэмы строгий к Лермонтову Шевырёв: «это… не подделка, не рабское подражание, – ‹…› это создание в духе и стиле наших древних эпических песен»{19}19
  Шевырёв С. П. Стихотворения М. Лермонтова // М. Ю. Лермонтов: Pro et contra. – СПб.: РХГИ, 2002. – С. 133.


[Закрыть]. Более проницательный по отношению к лермонтовской поэтике Белинский увидел в «Песне» не только выражение «русского духа», но и духа самого поэта, «недовольного современною действительностию и перенесшегося от нее в далекое прошедшее, чтоб там искать жизни, которой он не видит в настоящем»{20}20
  Белинский В. Г. Стихотворения М. Лермонтова // М. Ю. Лермонтов: Pro et contra. – СПб.: РХГИ, 2002. – С. 517.


[Закрыть]. Белинский также отметил важный для лермонтовского творчества романтический мотив противопоставления настоящего и прошлого – причем прошлому Лермонтов явно отдавал предпочтение, как и в стихотворениях «Бородино» («Да, были люди в наше время, / Не то, что нынешнее племя: / Богатыри – не вы!)» и «Дума» («Печально я гляжу на наше поколенье…»).

Виссарион Белинский[17]17
  Портрет Виссариона Белинского. Рисунок К. А. Горбунова, литография П. Ф. Бореля. Русский музей, Санкт-Петербург.


[Закрыть]

Сходные эстетические принципы в полной мере проявились и в оценках «Мцыри». Критикам старшего поколения, романтикам, отвергающим подражание в форме и выражениях, но помнящим «классические» риторические правила, поэма казалась вторичной и неудачно построенной – «воспоминание о героях Байрона», форма, «верно снятая с “Шильонского узника” Жуковского» (Шевырёв), «совершенная неопытность в искусстве! Для чего было так ужасно растянуть рассказ» (барон Розен){21}21
  М. Ю. Лермонтов: Pro et contra. – СПб.: РХГИ, 2002. – С. 133, 157.


[Закрыть]. Белинский же, напротив, увидел в «Мцыри» квинтэссенцию лермонтовской субъективности, яркое воплощение романтической экспрессивности, связующей творение и творца: «Что за огненная душа, что за могучий дух, что за исполинская натура у этого мцыри! Это любимый идеал нашего поэта, это отражение в поэзии тени его собственной личности. Во всем, что ни говорит мцыри, веет его собственным духом, поражает его собственною мощью»{22}22
  Белинский В. Г. Стихотворения М. Лермонтова // М. Ю. Лермонтов: Pro et contra. – СПб.: РХГИ, 2002. – С. 537.


[Закрыть]. Такой подход к чтению поэтических текстов, в которых критик видел прежде всего воплощение души автора, позволял Белинскому сочувственно интерпретировать и другие, более ранние поэмы и драмы Лермонтова, когда они стали доступны ему в рукописях или начали печататься. В письмах к Василию Боткину[18]18
  Василий Петрович Боткин (1811–1869) – литературный критик, публицист. В середине 1830-х годов сблизился с Белинским, участвовал в кружке Станкевича, публиковался в журналах «Телескоп», «Отечественные записки», «Московский наблюдатель». В 1855 году стал сотрудником «Современника» Некрасова. Много путешествовал, после поездки в Испанию опубликовал в «Современнике» цикл «Письма об Испании». В конце 1850-х разошелся во взглядах с демократами и начал защищать эстетический подход к искусству.


[Закрыть] 1841–1842 годов Белинский хвалит и «Боярина Оршу», и «Демона», и «Маскарад»: «Всё это детски, но страшно – сильно и взмашисто. Львиная натура! Страшный и могучий дух!»{23}23
  См. письмо от 17 марта 1842 года (Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 12. М.: Изд-во АН СССР, 1956. – С. 85).


[Закрыть] – и это сильно контрастирует с теми оценками, которые дают ранним поэмам, например, в «Библиотеке для чтения» или «Москвитянине».

Парадоксальную судьбу обрел в восприятии современников и лермонтовский «Демон». Интерес к этому тексту возник еще при жизни поэта, затем был усилен цензурными запретами полного текста при дозволенной публикации отрывков и хождении поэмы в списках.

О читательском внимании к «Демону» говорит и множество заграничных изданий полного текста поэмы, после того как в 1856 году в Карлсруэ – в минимальном числе экземпляров – вышла первая публикация. О важности «Демона» как для собственно лермонтовского творчества, так и для истории русской поэзии говорит и любопытный факт – включение отрывков из этой неортодоксальной поэмы в школьное чтение. Уже в 1843 году, спустя год после первой публикации отрывков из поэмы, критик и педагог Алексей Галахов включил несколько фрагментов из «Демона» в свою знаменитую хрестоматию{24}24
  Полная русская хрестоматия, или Образцы красноречия и поэзии, заимствованные из лучших отечественных писателей / Сост. А. Галахов. – М., 1843. Ч. 2. – С. 45–47 (под заглавием «Отрывки из Поэмы»).


[Закрыть] – и, несмотря на острую критику (в первую очередь в статьях Шевырёва), «Демон» закрепился в дореволюционном школьном каноне – наряду с «Мцыри» и «Песней… про купца Калашникова». Тот же набор «канонических» произведений Лермонтова сохраняется до сих пор, при всем многообразии и разноплановости лермонтовской работы с жанром романтической поэмы. Хочется надеяться – вместе с читателями этого сборника – на выход за границы канона.

Черкесы

 
Подобно племени Батыя,
Изменит прадедам Кавказ:
Забудет брани вещий глас,
Оставит стрелы боевые…
…И к тем скалам, где крылись вы,
Подъедет путник без боязни,
И возвестят о вашей казни
Преданья темные молвы!..
 

А. Пушкин

I

 
Уж в горах солнце исчезает,
В долинах всюду мертвый сон,
Заря, блистая, угасает,
Вдали гудит протяжный звон,
Покрыто мглой туманно поле,
Зарница блещет в небесах,
В долинах стад не видно боле,
Лишь серны скачут на холмах.
И серый волк бежит чрез горы;
Его свирепо блещут взоры.
В тени развесистых дубов
Влезает он в свою берлогу.
За ним бежит через дорогу
С ружьем охотник, пара псов
На сворах рвутся с нетерпенья;
Все тихо; и в глуши лесов
Не слышно жалобного пенья
Пустынной иволги; лишь там
Весенний ветерок играет,
Перелетая по кустам;
В глуши кукушка занывает;
И на дупле как тень сидит
Полночный ворон и кричит.
Меж диких скал крутит, сверкает
Подале Терек за горой;
Высокий берег подмывает,
Крутяся, пеною седой.
 

II

 
Одето небо черной мглою,
В тумане месяц чуть блестит;
Лишь на сухих скалах травою
Полночный ветер шевелит.
На холмах маяки блистают;
Там стражи русские стоят;
Их копья острые блестят;
Друг друга громко окликают:
«Не спи, казак, во тьме ночной;
Чеченцы ходят за рекой!»
Но вот они стрелу пускают,
Взвилась! – и падает казак
С окровавленного кургана;
В очах его смертельный мрак:
Ему не зреть родного Дона,
Ни милых сердцу, ни семью:
Он жизнь окончил здесь свою.
 

III

 
В густом лесу видна поляна,
Чуть освещенная луной,
Мелькают, будто из тумана,
Огни на крепости большой.
Вдруг слышен шорох за кустами,
Въезжают несколько людей;
Обкинув все кругом очами,
Они слезают с лошадей.
На каждом шашка, за плечами
Ружье заряжено висит,
Два пистолета, борзы кони;
По бурке на седле лежит.
Огонь черкесы зажигают,
И все садятся тут кругом;
Привязанные к деревам
В лесу кони траву щипают,
Клубится дым, огонь трещит,
Кругом поляна вся блестит.
 

IV

 
Один черкес одет в кольчугу,
Из серебра его наряд,
Уздени вкруг него сидят;
Другие ж все лежат по лугу.
Иные чистят шашки остры
Иль навостряют стрелы быстры.
Кругом все тихо, все молчит.
Восстал вдруг князь и говорит:
«Черкесы, мой народ военный,
Готовы будьте всякий час,
На жертву смерти – смерти славной
Не всяк достоин здесь из вас.
Взгляните: в крепости высокой
В цепях, в тюрьме, мой брат сидит,
В печали, в скорби, одинокой,
Его спасу иль мне не жить.
 

V

 
Вчера я спал под хладной мглой
И вдруг увидел будто брата,
Что он стоял передо мной –
И мне сказал: «Минуты трата,
И я погиб, – спаси меня»;
Но призрак легкий вдруг сокрылся;
С сырой земли поднялся я;
Его спасти я устремился;
И вот ищу и ночь и день;
И призрак легкий не являлся
С тех пор, как брата бледна тень
Меня звала, и я старался
Его избавить от оков;
И я на смерть всегда готов!
Теперь, клянуся Магометом,
Клянусь, клянуся целым светом!..
Настал неизбежимый час,
Для русских смерть или мученье
Иль мне взглянуть в последний раз
На ярко солнце восхожденье».
Умолкнул князь. И все трикратно
Повторили его слова:
«Погибнуть русским невозвратно
Иль с тела свалится глава».
 

VI

 
Восток, алея, пламенеет,
И день заботливый светлеет.
Уже в селах кричит петух;
Уж месяц в облаке потух.
Денница, тихо поднимаясь,
Златит холмы и тихий бор;
И юный луч, со тьмой сражаясь,
Вдруг показался из-за гор.
Колосья в поле под серпами
Ложатся желтыми рядами.
Все утром дышит; ветерок
Играет в Тереке на волнах,
Вздымает зыблемый песок.
Свод неба синий тих и чист;
Прохлада с речки повевает,
Прелестный запах юный лист
С весенней свежестью сливает.
Везде, кругом сгустился лес,
Повсюду тихое молчанье;
Струей, сквозь темный свод древес
Прокравшись, дневное сиянье
Верхи и корни золотит.
Лишь ветра тихим дуновеньем
Сорван листок летит, блестит,
Смущая тишину паденьем.
 
 
Но вот, приметя свет дневной,
Черкесы на коней садятся,
Быстрее стрел по лесу мчатся,
Как пчел неутомимый рой,
Сокрылися в тени густой.
 

VII

 
О, если б ты, прекрасный день,
Гнал так же горесть, страх, смятенья,
Как гонишь ты ночную тень
И снов обманчивых виденья!
Заутрень в граде дальний звон
По роще ветром разнесен;
И на горе стоит высокой
Прекрасный град, там слышен громкий
Стук барабанов, и войска,
Закинув ружья на плеча,
Стоят на площади. И в параде
Народ весь в праздничном наряде
Идет из церкви. Стук карет,
Колясок, дрожек раздается;
На небе стая галок вьется;
Всяк в дом свой завтракать идет;
Там тихо ставни растворяют;
Там по улице гуляют
Иль идут войско посмотреть
В большую крепость. Но чернеть
Уж стали тучи за горами,
И только яркими лучами
Блистало солнце с высоты;
И ветр бежал через кусты.
 

VIII

 
Уж войско хочет расходиться
В большую крепость на горе;
Но топот слышен в тишине.
Вдали густая пыль клубится.
И видят, кто-то на коне
С оглядкой боязливой мчится.
Но вот он здесь уж, вот слезает;
К начальнику он подбегает
И говорит: «Погибель нам!
Вели готовиться войскам;
Черкесы мчатся за горами,
Нас было двое, и за нами
Они пустились на конях.
Меня объял внезапный страх;
Насилу я от них умчался;
Да конь хорош, а то б попался».
 

IX

 
Начальник всем полкам велел
Сбираться к бою, зазвенел
Набатный колокол; толпятся,
Мятутся, строятся, делятся;
Вороты крепости сперлись.
Иные вихрем понеслись
Остановить черкесску силу
Иль с славою вкусить могилу.
И видно зарево кругом;
Черкесы поле покрывают;
Ряды, как львы, перебегают;
Со звоном сшибся меч с мечом;
И разом храброго не стало.
Ядро во мраке прожужжало,
И целый ряд бесстрашных пал;
Но все смешались в дыме черном.
Здесь бурный конь с копьем вонзенным,
Вскочивши на дыбы, заржал,
Сквозь русские ряды несется,
Упал на землю, сильно рвется,
Покрывши всадника собой,
Повсюду слышен стон и вой.
 

X

 
Пушек гром везде грохочет;
А здесь изрубленный герой
Воззвать к дружине верной хочет;
И голос замер на устах.
Другой бежит на поле ратном;
Бежит, глотая пыль и прах;
Трикрат сверкнул мечом булатным,
И в воздухе недвижим меч;
Звеня, падет кольчуга с плеч;
Копье рамена прободает,
И хлещет кровь из них рекой.
Несчастный раны зажимает
Холодной, трепетной рукой.
Еще ружье свое он ищет;
Повсюду стук, и пули свищут;
Повсюду слышен пушек вой;
Повсюду cмерть и ужас мещет
В горах, и в долах, и в лесах;
Во граде жители трепещут;
И гул несется в небесах.
Иный черкеса поражает;
Бесплодно меч его сверкает.
Махнул еще; его рука,
Подъята вверх, окостенела.
Бежать хотел. Его нога
Дрожит недвижима, замлела;
Встает и пал. Но вот несется
На лошади черкес лихой
Сквозь ряд штыков; он сильно рвется
И держит меч над головой;
Он с казаком вступает в бой;
Их сабли остры ярко блещут;
Уж лук звенит, стрела трепещет;
Удар несется роковой.
Стрела блестит, свистит, мелькает
И вмиг казака убивает.
Но вдруг, толпою окружен,
Копьями острыми пронзен,
Князь сам от раны издыхает;
Падет с коня – и все бегут
И бранно поле оставляют.
Лишь ядры русские ревут
Над их, ужасно, головой.
Помалу тихнет шумный бой.
Лишь под горами пыль клубится.
Черкесы побежденны мчатся,
Преследоваемы толпой
Сынов неустрашимых Дона,
Которых Рейн, Лоар и Рона
Видали на своих брегах,
Несут за ними смерть и страх.
 

XI

 
Утихло все: лишь изредкà
Услышишь выстрел за горою;
Редко видно казака,
Несущегося прямо к бою,
И в стане русском уж покой.
Спасен и град, и над рекой
Маяк блестит, и сторож бродит,
В окружность быстрым оком смотрит
И на плече ружье несет.
Лишь только слышно: «Кто идет»,
Лишь громко «слушай» раздается;
Лишь только редко пронесется
Лихой казак чрез русский стан.
Лишь редко крикнет черный вран
Голодный, трупы пожирая;
Лишь изредка мелькнет, блистая,
Огонь в палатке у солдат.
И редко чуть блеснет булат,
Заржавый от крови в сраженье,
Иль крикнет вдруг в уединенье
Близ стана русский часовой;
Везде господствует покой.
 

Кавказский пленник

 
Genieße und leide!
Dulde und entbehre!
Liebe, hoff’ und glaube!
 

Conz[19]19
  Наслаждайся и страдай!
  Терпи и смиряйся!
  Люби, надейся и верь!
  Конц (нем.)


[Закрыть]

Часть первая
I

 
В большом ауле, под горою,
Близ саклей дымных и простых,
Черкесы позднею порою
Сидят – о конях удалых
Заводят речь, о метких стрелах,
О разоренных ими селах;
И с ними как дрался казак,
И как на русских нападали,
Как их пленили, побеждали.
Курят беспечно свой табак,
И дым, виясь, летит над ними,
Иль, стукнув шашками своими,
Песнь горцев громко запоют.
 
 
Иные на коней садятся,
Но перед тем как расставаться,
Друг другу руку подают.
 

II

 
Меж тем черкешенки младые
Взбегают на горы крутые
И в темну даль глядят – но пыль
Лежит спокойно по дороге;
И не шелохнется ковыль,
Не слышно шума, ни тревоги.
 
 
Там Терек издали кружит,
Меж скал пустынных протекает
И пеной зыбкой орошает
Высокий берег; лес молчит;
Лишь изредка олень пугливый
Через пустыню пробежит;
Или коней табун игривый
Молчанье дола возмутит.
 

III

 
Лежал ковер цветов узорный
По той горе и по холмам;
Внизу сверкал поток нагорный
И тек струисто по кремням…
Черкешенки к нему сбежались,
Водою чистой умывались.
Со смехом младости простым
На дно прозрачное иные
Бросали кольца дорогие;
И к волосам своим густым
Цветы весенние вплетали;
Гляделися в зерцало вод,
И лица их в нем трепетали.
Сплетаясь в тихий хоровод,
Восточны песни напевали;
И близ аула под горой
Сидели резвою толпой;
И звуки песни произвольной
Ущелья вторили невольно.
 

IV

 
Последний солнца луч златой
На льдах сребристых догорает,
И Эльборус своей главой
Его, как туча, закрывает.
 
 
Уж раздалось мычанье стад
И ржанье табунов веселых;
Они с полей идут назад…
Но что за звук цепей тяжелых?
Зачем печаль сих пастухов?
Увы! то пленники младые,
Утратив годы золотые,
В пустыне гор, в глуши лесов,
Близ Терека пасут уныло
Черкесов тучные стада,
Воспоминая то, что было
И что не будет никогда!
Как счастье тщетно их ласкало,
Как оставляло наконец
И как оно мечтою стало!..
И нет к ним жалостных cердец!
Они в цепях, они рабами!
Сливалось все как в мутном сне,
Души не чувствуя, оне
Уж видят гроб перед очами.
Несчастные! в чужом краю!
Исчезли сердца упованья;
В одних слезах, в одном страданье
Отраду зрят они свою.
 

V

 
Надежды нет им возвратиться;
Но сердце поневоле мчится
В родимый край. Они душой
Тонули в думе роковой.
 
 
Но пыль взвивалась над холмами
От стад и борзых табунов;
Они усталыми шагами
Идут домой. Лай верных псов
Не раздавался вкруг аула;
Природа шумная уснула;
Лишь слышен дев издалека
Напев унылый. Вторят горы,
И нежен он, как птичек хоры,
Как шум приветный ручейка:
 

Песня
1

 
Как сильной грозою
Сосну вдруг согнет;
Пронзенный стрелою,
Как лев заревет;
Так русский средь бою
Пред нашим падет;
И смелой рукою
Чеченец возьмет
Броню золотую
И саблю стальную
И в горы уйдет.
 

2

 
Ни конь, оживленный
Военной трубой,
Ни варвар, смятенный
Внезапной борьбой,
Страшней не трепещет,
Когда вдруг заблещет
Кинжал роковой.
 
 
Внимали пленники уныло
Печальной песни сей для них.
И сердце в грусти страшно ныло…
Ведут черкесы к сакле их;
И, привязавши у забора,
Ушли. Меж них огонь трещит;
Но не смыкает сон их взора,
Не могут горесть дня забыть.
 

VI

 
Льет месяц томное сиянье.
Черкесы храбрые не спят;
У них шумливое собранье:
На русских нападать хотят.
 
 
Вокруг оседланные кони;
Серебряные блещут брони;
На каждом лук, кинжал, колчан
И шашка на ремнях наборных,
Два пистолета и аркан,
Ружье; и в бурках, в шапках черных,
К набегу стар и млад готов,
И слышен топот табунов.
Вдруг пыль взвилася над горами,
И слышен стук издалека;
Черкесы смотрят: меж кустами
Гирея видно, ездока!
 

VII

 
Он понуждал рукой могучей
Коня, приталкивал ногой,
И влек за ним аркан летучий
Младого пленника <с> собой.
Гирей приближился – веревкой
Был связан русский, чуть живой.
Черкес спрыгнул, рукою ловкой
Разрезывал канат; но он
Лежал на камне – смертный сон
Летал над юной головою…
 
 
Черкесы скачут уж – как раз
Сокрылись за горой крутою;
Уроком бьет полночный час.
 

VIII

 
От смерти лишь из сожаленья
Младого русского спасли;
Его к товарищам снесли.
Забывши про свои мученья,
Они, не отступая прочь,
Сидели близ него всю ночь…
 
 
И бледный лик, в крови омытый,
Горел в щеках – он чуть дышал,
И смертным холодом облитый,
Протягшись, на траве лежал.
 

IX

 
Уж полдень, прямо над аулом,
На светло-синей высоте,
Сиял в обычной красоте.
Сливалися с протяжным гулом
Стадов черкесских – по холмам
Дыханье ветерков проворных,
И ропот ручейков нагорных,
И пенье птичек по кустам.
Хребта Кавказского вершины
Пронзали синеву небес,
И оперял дремучий лес
Его зубчатые стремнины.
Обложен степенями гор,
Расцвел узорчатый ковер;
Там под столетними дубами,
В тени, окованный цепями,
Лежал наш пленник на траве.
В слезах склонясь к младой главе,
Товарищи его несчастья
Водой старались оживить;
(Но ах! утраченного счастья
Никто не мог уж возвратить.)
 
 
Вот он, вздохнувши, приподнялся,
И взор его уж открывался!
Вот он взглянул!.. затрепетал.
…Он с незабытыми друзьями! –
Он, вспыхнув, загремел цепями…
Ужасный звук все, все сказал!!
 
 
Несчастный залился слезами,
На грудь к товарищам упал,
И горько плакал и рыдал.