Читать книгу "Рассказы о России"

– Как же надоело всё это! – думает она с досадой, не отрывая взгляда от отражения. Она снова вспоминает о Сошникове, о работе, о ребёнке, но мысли её путаются, теряются, и ей уже скучно следить за ними. «Вот так, наверное, и совершают самоубийства», – отстраняясь ото всего, произносит она вслух. Собственный голос кажется ей детским и наивным, таким, словно она никогда в жизни не страдала. Она вздрагивает, крепко сжимает губы и всем телом решительно наклоняется вперёд. Но вдруг замечает в отражении то, как ярко блестят на бледном лице её глаза. Ей становится жутко, когда она представляет, что её глаза сблизятся, соединятся, с теми страшными глазами внизу, и она поспешно отступает назад. Вернувшись к скамейке, она долго сидит молча, напуганная и потерянная, поджав под себя ноги и стараясь не смотреть на воду.

В кармане нервно, как живое существо, вздрагивает мобильный телефон. Елена достаёт его и видит на экране сообщение от Сошникова. Оно состоит из одного вопросительного знака. «Протрезвел, и теперь почву прощупывает. Как я тут и что, – догадывается она. – Не хочет извиняться, надеется, что всё ему так с рук сойдёт».

Она пишет ответ, лихорадочно стуча пальцами по экрану, делая ошибки, с досадой замечая и не исправляя их. Набрав сообщение, она хочет отправить его, но в последний момент останавливается, задумывается, затем стирает всё и отвечает одиноким восклицательным знаком.

Проходит минута. Она снова погружается в мысли, совсем забыв о сообщении, когда телефон оживает снова. На этот раз он дребезжит долго, настойчиво, заливаясь пошлой эстрадной мелодией. Это уже звонок. На экране высвечивается номер Сошникова. Сейчас снова начнётся спектакль, хорошо известный Елене по прошлым ссорам. Она несколько раз не ответит на вызов, затем, часа через полтора, милостиво снимет трубку. Сошников станет упрашивать её вернуться, наговорит обычных своих слюнявых банальностей и, может быть, пообещает какой-нибудь подарок. Мысль о том, чтобы выторговать у него что-нибудь подороже – шубу или кольцо с бриллиантом, которое она видела в «Санлайте», вспыхивает в сознании на мгновение, осветив, как карнавальная шутиха, что-то чёрное ярким розовым светом – и растворяется бесследно. Елена сидит на скамье ещё минуту, затем встаёт и, не оборачиваясь, и по-прежнему не глядя на воду, идёт из парка. Телефон звонит, не умолкая.

Совесть
Московская сценка

Пятиэтажный офисный центр «Норд» находился на одной из центральных московских улиц, в двух кварталах от Кремля. Через дорогу, за высоким каменным забором, располагалось здание небольшого министерства. Каждый день, ровно в девять утра, к министерству подкатывал «Мерседес» с правительственными номерами, огромный, лилово-чёрный, похожий на ловкую хищную рыбу. Задняя дверца открывалась, и из неё появлялся полный лысый человечек в дорогом шерстяном костюме и чёрных лакированных ботинках. Подхватив с сиденья портфель, он быстро шёл к ведомственной проходной, нервно подрагивая на коротких артритных ножках. Минуты через две машину покидал и водитель, высокий неуклюжий детина с квадратным породистым лицом. Он неспешно потягивался, широко раскинув руки в стороны и солидно поводя большими круглыми плечами, а затем грузно, словно дерево, научившееся ходить, шагал к будке охраны у входа. После через окно можно было видеть, как он пьёт чай с охранниками или дремлет, устроившись в гладком кожаном кресле перед телевизором. Автомобиль же оставался возле массивных стальных ворот министерства, под знаком, запрещающим остановку. Дорога была узка, и вольготно расположившаяся на ней дородная туша «Мерседеса» мешала движению, полностью блокируя одну из двух полос. От машины распространялся ядовитый запах опасности, и легковушки, шмыгавшие по улице, объезжали её по встречке, боязливо щемясь к тротуару.

Случалось, «Мерседес» перекрывал трамвайные пути, и тогда состав, следовавший по маршруту, останавливался посреди квартала и заливался звонкой прерывистой трелью, похожей на вопль раненой свиристели. Через некоторое время на улице появлялся шофёр. Вертя на пальце брелок с ключами, он неспешно шагал к «Мерседесу», с нарочитым равнодушием не замечая возмущённых взглядов и сердитых окриков. Бывало, впрочем, и так, что раньше него на месте оказывался эвакуатор, вызванный вагоновожатым. Сотрудник транспортной службы долго бродил вокруг злосчастного лимузина, беспомощно разводя руками и недоуменно озираясь по сторонам, а затем начинал звонить по телефону, и вид у него при этом был злой и растерянный.

Каждый день за происходящим наблюдали сотрудники рекламного агентства «Премьера», находящегося на последнем этаже офисного центра.

Вот ведь совсем у людей совести нет, – брезгливо рассматривая «Мерседес», рассуждал дизайнер Вадим Белозёров, высокий рыжий парень в толстых черепаховых очках и с лицом, густо усеянным мелкими веснушками. – Ведь сотням людей жизнь портит. Даже представить страшно, сколько народу сейчас из-за него на работу опаздывает. А если скорая какая-нибудь тут застрянет, так вообще… И ведь, казалось бы, чего проще – у него целый министерский двор под боком – въезжай да паркуйся, сколько влезет.

– Я как-то интереса ради спросил у водилы, почему он на территорию не едет, а на улице машину оставляет, – густым архиерейским басом ответил ему его приятель, начальник отдела продаж Каменщиков, дряблый тридцатилетний мужчина с обрюзгшим мясистым лицом и щетинистыми волосами. – Подошёл как-то, в окошко ногтём постучал, и без наезда, без сердца спросил. Говорит, что шефу его так удобнее. Во-первых, во дворе у них попробуй ещё развернись – места там, дескать, совсем немного. Каждый день по четверть часа со своим бегемотом толкается. А во-вторых, начальника его то в Кремль, то в Дом правительства вызывают, то на объект какой-нибудь ехать надо. Дела срочные, а улочка-то узкая, и движение на ней оживлённое. Пока выберешься со двора, пока в поток вклинишься… Да и народ, говорит, неприветливый нынче стал – видят «АМР» на номерах, и специально не пускают, хоть ты с мигалкой едешь, хоть с сиреной. Иногда по десять минут они ждали с шефом. Ну, большому начальнику это некомфортно, конечно.

– Ещё бы было комфортно – плебс какой-то едет себе, а он, барин, стоит с поворотником мигающим, как с протянутой рукой. Знаешь что? Вот подловить бы этого чинодрала как-нибудь, да набить ему морду всем потоком. И в машине его ещё стёкла побить, чтоб совсем неповадно было.

– Посадят… – меланхолично заметил Каменщиков.

– Не посадят, – зло щурясь, сказал Вадим. – У нас не Чечня какая-нибудь и не Дагестан. Огласка будет, скандал начнётся. Да и не дойдёт дело до суда, ты сам подумай – кому нужна такая слава? Это ж ему на всю жизнь пятно. А машину, небось, перестал бы ставить, где попало. Но нет же… Наш человек лучше всю жизнь будет с поджатым хвостом бегать, чем один раз решится хоть на какой-то поступок. Нация рабов, быдло, что ещё сказать…

Как-то утром, дней через пять после этого разговора, Вадим приехал в офис раньше обычного. Асфальт на проезжей части у здания «Норда» был разобран, и место ремонта со всех сторон окружали оранжевые конусы. На дороге возились, лениво ударяя тяжёлыми кирками по земле, трое таджиков в жёлтых спецовках. Свободное место в переулке оставалось только перед министерством, да в пяти метрах перед ним, за пресловутым знаком. Вадим остановился, подумал немного, затем включил заднюю передачу и припарковал свой «Фокус» у ведомственных ворот, на том самом месте, где обычно вставал правительственный «Мерседес». Мстительно улыбнувшись, он закрыл машину и отправился на работу. В мраморном холле «Норда» ему встретился Каменщиков.

– Знаешь, что я сейчас сделал? – заговорщическим тоном произнёс Вадим, взяв приятеля под локоть. – Машину поставил на том месте, где членовоз правительственный обычно паркуется.

– Под знаком? – удивился Каменщиков.

– Да. Захочет припарковаться, пусть катится в своё министерство.

– Ну так он просто два метра проедет и дальше по улице встанет.

– А ты не видел? Там сейчас работы идут, вся дорога перекопана. В соседних переулках тоже всё занято. Так что хочешь – не хочешь…

– Так эвакуатор они вызовут на твою машину.

– Ну и пусть, – твёрдо произнёс Вадим. – Пять тысяч штрафа меня не разорят, заодно и поинтересуюсь, почему это «Мостранс» чиновничьи колесницы не трогает. Сниму беседу с ними на телефон, а потом в фэйсбуке выложу вместе с фотками этого «Мерса». Надо, наконец, научить чему-нибудь этих клоунов.

В офисе Вадим просмотрел электронную почту, выпил чашку кофе, а затем подошёл к окну и, предчувствуя интересное зрелище, глянул вниз. И обомлел от удивления. На месте, где он оставил свой «Форд», был привычно припаркован чиновничий «Мерседес». Его же машины и след простыл.

В двух словах объяснив ситуацию Каменщикову, Вадим стремглав бросился вниз по лестнице. Выйдя на улицу, он огляделся по сторонам. «Форда» рядом не оказалось.

– Слушай, брат, ты не видел, куда моя машина делась? – обратился он к маленькому таджику, неподалёку ковырявшему асфальт ломом.

– Тот поднял на Вадима свои круглые как блюдца, бессмысленные глаза.

– Какой машина?

– Ну «Форд» тут стоял, синий, – объяснил Вадим, сделав руками округлый жест, повторяющий контур автомобиля. – Куда он пропал?

– А, машин, – наконец, догадался таджик. – Видель я. Увёз его… этот… как его звать… – он дёрнул рукой в воздухе так, словно пытался ухватить ускользающее слово. – Хрузовик.

– Эвакуатор?

– Ку..куатор? – снова не понял таджик.

– Ну, зелёный такой как крокодил, длинный. У него ещё герб красный на кабине и надпись – «Московский паркинг».

– Нет, тот друго-о-о-й был, – протянул рабочий. – Маленький такой, с краником и с жёлтый полоска на бок.

– А что на нём написано хоть было?

Таджик пожал плечами.

– А куда он поехал?

– Вот в этот двор, – рукой в измазанной гудроном рукавице рабочий указал на министерские ворота.

Вадим решительно направился к ведомственной проходной и надавил кнопку звонка возле металлической двери. Ему открыл охранник, высокий дебелый парень с опухшим лицом, по которому блуждало сонное, безразличное выражение.

– Здравствуйте, как мне поговорить с вашим начальством? – скороговоркой выпалил Вадим.

– По какому делу? – растягивая слова, спросил охранник.

Машину мою забрали. Оставил на минуту возле ворот. Сейчас вернулся, а её уже нет. Говорят, ваши увезли.

«Фокус» что ли? – спросил охранник и широко зевнул, прикрыв рот волосатой пятернёй.

– Да, он. На каком вообще основании автомобиль эвакуировали?

– Это вопрос не ко мне, – флегматично ответил охранник, так оттянув пальцем воротник форменного кителя, словно тот душил его.

– А к кому?

– К завхозу, Евдокимову Анатолию Иванычу, это его распоряжение было. С ним и общайтесь.

– Ну а как мне к нему пройти? Пропуск надо выписать?

– В хозблок пропуск не нужен, – сказал охранник и лениво махнул рукой налево. – Вам вот в этот коридор. Поверните в конце, и идите до двадцать шестого кабинета.

Через минуту Вадим постучался в указанную дверь. Сухой, сиплый голос проскрипел из-за неё: «Войдите». Переступив порог, Вадим оказался в маленькой комнате с одним пыльным окном, через которое скудно цедился лимонно-жёлтый свет, с высоким шкафом, уставленным толстыми папками, и широким столом, заваленным бумагами. В кабинете стоял тяжёлый табачный дух и, казалось, всё в нём насквозь пропитано или, лучше сказать, прокопчено табаком. Корешки папок в шкафах были желты, бумага на столе тоже пожелтела, даже на листьях двух чахленьких азалий на подоконнике имелись сухие жёлтые канты. За столом сидел Евдокимов, человек лет пятидесяти, худой и остроплечий, с поношенным, изрытым оспинами лицом, и внимательно изучал какой-то документ. Указательным пальцем правой руки он водил по строчкам, а в левой держал дымящуюся сигарету. С сигареты на бумагу то и дело осыпался пепел, и чиновник, сдувал его, по-птичьи двигал шеей и производя губами звук, похожий на неудавшийся свист.

– Здравствуйте, – буркнул Вадим, подходя прямо к столу и без приглашения садясь на приставленное к нему потёртое кожаное кресло. – Я по поводу своей машины.

– Какой машины? – удивился завхоз.

– Которую я оставил перед зданием, и которую по вашему распоряжению зачем-то завезли на территорию.

– А, нарушитель значит… – с расстановкой произнёс Евдокимов. Он сплющил окурок в переполненной пепельнице и, вскинув жидкие серые брови, уставился на посетителя. На его лице изобразилось что-то иронично-покровительственное, так пожилые, ещё советской школы преподаватели говорят с провинившимися студентами. – Правила дорожного движения вам известны? Знак, запрещающий стоянку, видели?

– Извините, но, во-первых, под этим самым знаком каждый день стоит автомобиль вашего руководителя, – пунцово зардевшись, произнёс Вадим. Он никак не ожидал, что его самого обвинят в нарушении, и от возмущения язык у него стал ватным, неповоротливым. Говорил он так, словно прожёвывал варёную картошку. – А во-вторых – на каком основании вы вообще увезли мою машину? Вы что, дорожная служба? Или полиция? Какое право вы имели трогать моё имущество?

– Не кипятитесь, молодой человек, – степенно ответил Евдокимов, солидно поведя плечами. – Часть дороги находится на прилегающей к ведомству территории, и мы ответственны за происходящее на ней. И, для вашего сведения, служебным машинам правилами разрешается парковаться под любыми знаками.

– А давайте вместе с вами откроем эти правила! – вспыхнул Вадим. – Давайте! Вот сейчас я в интернете найду самую последнюю на сегодня редакцию, – он нервно порылся в кармане и достал смартфон, – и покажете мне, где вы это вычитали.

– Ну ладно, вы, я вижу, скандалить сюда пришли, – нахмурившись, оборвал его завхоз. – Давайте так: или вы успокаиваетесь, или я зову охрану.

– Ладно, давайте успокоимся, – сказал Вадим. Он сложил руки на груди, твёрдо сжал губы и пристально посмотрел на Евдокимова. Повисла долгая пауза.

– Так зачем вы мою машину к себе на территорию притащили? – сказал, наконец, Вадим.

– Ну а куда было её девать? – равнодушно развёл руками чиновник. – На нашей улице сейчас ремонт, в соседних кварталах тоже мест нет. Не возить же в час пик непонятный автомобиль по всему центру Москвы?

– Эвакуатор бы вызвали…

– Эвакуатору по пробкам долго добираться.

– И не заставлять же ждать любимого руководителя, да? – догадался Вадим. – Пришлось бы парковаться в министерстве, а потом на выезде целых десять минут терять…

– Завхоз брюзгливо поморщился и глянул в сторону.

– А когда мне машину-то отдадут? – продолжал наступать Вадим.

– Когда распоряжение будет, тогда и отдадут. Сейчас позвоню, подождите.

Завхоз снял трубку телефона и быстро застучал пальцем по клавишам аппарата.

– Валя! Алтухов у себя? – дождавшись ответа, крикнул он в микрофон. – Что? А? У меня нарушитель сидит, хозяин «Фокуса» этого, который Валера в парк оттащил. Что делать мне с ним?

– Пока ничего, – положив трубку, сказал Евдокимов. – Алтухов вышел куда-то, найти его не могут.

– А когда вернётся он?

– Этого я не знаю. Ждите.

– Ждите! – в сердцах произнёс Вадим. – Вот всегда так у вас. Как же надоело это всё!

– Что? – поинтересовался завхоз.

– Да всё это самодурство ваше. За людей нас власть не считает.

– Это с какой стороны посмотреть … – начал выговаривать Евдокимов.

– Как посмотреть! – нетерпеливо перебил его Вадим. – Да что тут смотреть? Вот не захотелось вашему начальнику минуту лишнюю подождать, а у меня теперь целый день потерян – ходи по кабинетам, ругайся, договаривайся с кем-то…

– Ну не ходите, – равнодушно произнёс завхоз, поджав серые, тонкие как две нитки, губы.

– Да, если вам что-то не нравится в стране, то уезжайте за границу, а не можете уехать – вешайтесь, – передразнил Вадим. – Слыхали! Ну как так можно к людям относиться?

– А, вы у нас этот, как их там… оппозиционер? Болотник? – снисходительно поинтересовался чиновник, самодовольно улыбнувшись.

Улыбка, вероятно, от непривычки к этому мимическому движению вышла у него вымученной, нелепой, напоминающей те забавные рожицы, которые дети пальцами выводят на мокром цементе. Лоснящийся вид чиновника, его высокомерный тон, разозлили Вадима. Он догадался, что Евдокимов отнёс его слова о власти к себе самому, и что причисление к людям, могущим безнаказанно оскорблять и унижать окружающих, очень польстило ему.

– А, скажите, за что её любить, эту власть? – зло спросил Вадим, с ненавистью глянув на завхоза. – За что? Взять, к примеру, вашего министра…

– Заместителя. Министр у нас на Дмитровке сидит.

– Ну заместителя. Вот сколько стоит его машина? – Вадим расстегнул воротник рубашки и локтями навалился на стол. – Миллионов восемь, наверное? И таких как он в России сотни, если не тысячи. А в стране при этом каждый день умирают больные, на лечение которых не хватило каких-то копеек, ещё кто-то безнадёжно дожидается жилья, десятилетиями теснясь с семьёй в кубатурке, размером с тюремную камеру, у третьих нет денег, чтобы элементарные учебники детям купить. Ну, набрали себе роскошных машин за счёт нищих, так хоть ведите себя скромно, не высовывайтесь. Но как они все ездят? Им, с сознанием собственной власти, превосходства над простыми людьми, тесно в общем транспортном потоке, и для них в час пик перекрывают целые улицы. Порой по часу сотни автомобилей стоят и дожидаются, пока проедет это мурло, и вместе со всеми ждут пожарные, скорые, полицейские… Я однажды видел, как в такой пробке на Кутузовском, в карете скорой помощи, умер пятилетний мальчик, и врач, взрослый седой мужик, выйдя на проезжую часть, плакал от бессильной злобы… И спешат-то чинуши вовсе не на пожар, не командовать военными действиями или спасением на водах – в конце концов, сегодня нет вопросов, которые нельзя было бы решить по телефону. А едут они на дачи, к проституткам в бани, по элитным бутикам. Конечно, где мы – простые смертные, и где они – помазанники Божии! Они забыли, что они не принцы крови, а из этого же самого народа, и что топча его, они топчут, в конечном счёте, самих себя!

Завхоз слушал со снисходительной ухмылкой, вертя в обожжённых жёлтых пальцах пластиковую зажигалку.

– Да вот вашего начальника взять, – продолжал горячиться Вадим. – Ради собственного удобства он ставит машину посреди дороги, и из-за него в переулке – постоянная пробка. Я в соседнем здании работаю, и каждый день это вижу. Ну что, нормально это по-вашему?

– Ну, я понял вас, молодой человек, – завхоз злорадно улыбнулся и ловко перекинул зажигалку из левой ладони в правую. – Но если вы такой борец за справедливость, то что же сами автомобиль на проезжей части оставили, а? Чиновники у вас плохие, а сами-то?

– Я…я… – растерялся на мгновение Вадим.

– Я, я… – передразнил Евдокимов, глядя покровительственно. – И других ещё учите. Вот и Навальный ваш – сам вор, а громче всех…

– Я специально туда машину поставил! – неожиданно для самого себя выпалил Вадим. – Чтобы начальству вашему неповадно было людям жизнь портить.

Казалось, это признание оглушило завхоза. Он с минуту сидел молча, раскрыв рот и выпучив на молодого человека свои жёлтые бульдожьи глазки. Левая рука его безвольно шарила по столу, нащупывая что-то. Наконец, мягким, дрожащим пальцам попалась авторучка. Щёлкнул колпачок, и звук этот в сухой тишине кабинета прозвенел отчётливо, бодро, как лязг взводимого затвора.

– То есть это была спланированная акция? – сухо спросил завхоз, глянув с каким-то новым, ожесточённым вниманием.

Вадим маялся. Ему и смешон был растерянный вид чиновника, и в то же время казалось, что признанием своим он перешёл некую черту, и теперь обязательно должно случиться что-то страшное, непоправимое. «Но, в конце концов, что они мне пришьют? Нарушил правила дорожного движения? И что? Максимум же за неправильную парковку штраф три тысячи».

– Не планировал я ничего, получилось так, – просто ответил Вадим.

Евдокимов задумался. По его напряжённому лицу и застывшему тревожному взгляду, направленному, казалось, внутрь черепа, видно было, что он повторяет мысленный путь Вадима, и вспоминает об уголовном кодексе, административных нарушениях, дорожных правилах… Видимо, он пришёл к тому же выводу, что и молодой человек, потому что лицо его как-то сразу поскучнело и осунулось.

– Ладно, вы телефон свой оставьте, вам позвонят, когда вопрос решится, – сказал он глухим и скрипучим, словно спросонья, голосом.

– Ну а когда он решится? – спросил Вадим, аккуратно выводя цифры на поданном ему жёлтом стикере.

– Как только, так сразу.

– А нельзя ли мне с кем-нибудь ещё на этот счёт поговорить?

– Не знаю… – устало выдохнул чиновник, принимая у Вадима бумажку. Он так пристально вгляделся в листок, словно и там ожидал обнаружить какую-нибудь крамолу. – Ну разве что с Билибиным, начальником автопарка, пообщайтесь.

– А где он?… – начал Вадим.

– На втором этаже, шестой кабинет справа от лестницы.

Выйдя от завхоза, Вадим уединился в уборной хозблока, маленькой комнате с грязным кафельным полом, пятью туалетными кабинками и единственной раковиной, над которой висело мутное зеркало, пересечённое толстой безобразной трещиной. Достав телефон, он позвонил на работу.

– Ну что, Вадик, как у тебя дела? – бодро зазвучал из трубки голос Каменщикова. – Отбил тачку?

– Нет, пока не отдают что-то, – уныло ответил Вадим.

– Как так? А на каком основании?

– Да без основания. Просто начальник здешний запропастился куда-то, а без него решить ничего не могут. Вот и я не знаю, что мне делать теперь…

– Слушай, ты там смотри, поосторожнее будь, – тревожно заговорил Каменщиков. Хотя он вряд ли сходил с места, голос его звучал неровно, одышливо, так, словно он впопыхах бежал куда-нибудь. – Отожмут ещё машину, а потом ничего не докажешь. У шурина моего, Серёги Глазарёва, в Химках полицаи два грузовика строительных увели, якобы в деле каком-то они были замешаны. И вот три года уже прошло, а машины ещё не вернули.

– И как они это объясняют? – удивился Вадим.

– Да никак, – нервно хохотнул Каменщиков. – Объясняют тем, что они власть, и им всё можно. Ну там отписки ему шлют, футболят по инстанциям. А грузовики, небось, проданы давно. Это обычное дело у них.

– Жалко, если со мной та же история будет … – погрустнел Вадим. – А я-то только что шумку «Фокусу» своему сделал, коробку отремонтировал. Кредит ещё на мне висит за него, полтора года отдавать. Думал ещё тысяч сто проеду, а тут…

– Ну ты, главное, не сдавайся. В крайнем случае, в полицию звони, может, хоть скандала они испугаются.

Договорив с Каменщиковым, Вадим ещё минуту постоял, задумчиво глядя под ноги и барабаня пальцами по краю раковины, затем снова достал телефон и позвонил в полицию. Услышав о случившемся, оператор наотрез отказался высылать по адресу наряд. «Ну что мы можем сейчас сделать? Это режимный объект, там доступ на территорию строго регламентирован, – отвечал на возражения Вадима дежурный. – Вы приезжайте в отделение, напишите заявление, и в ближайшее время мы его рассмотрим».

«Да уж, рассмотрят они, конечно… Ворон ворону глаз, небось, не выклюет, – с досадой решил Вадим, кладя трубку. – Вот же чёрт. Сожрал проклятый Левиафан мою машинку…»

Что оставалось делать? Звонить в СМИ, в какой-нибудь «Московский комсомолец», на «Эхо Москвы», жаловаться, скандалить? Но заинтересуются ли серьёзные издания такой мелочью? А, кроме того, даже если это случится, то придётся выступать в СМИ, скандалить, что-то кому-то доказывать… Что подумают о нём знакомые? И выйдет ли вообще из этого какой-нибудь толк?

А если пойти по инстанциям, написать каким-нибудь адекватным депутатам Госдумы, в администрацию президента, уполномоченному по правам… чего-то там? Но на это, опять же, нужны целые дни, может быть даже недели, месяцы. А что за это время случится с машиной?

Вадим с грустью представил, что будет, если ему в самом деле не вернут его «Фокус». Ещё двадцать месяцев надо будет выплачивать кредит, отдавая треть зарплаты. На работу же снова придётся ездить на метро, и каждое утро проводить в духоте, в давке… Он вообразил, как завтрашним утром будет стоять в очереди за билетом в вестибюле станции метрополитена, и у него закрутило в животе, и по спине пробежался противный холодок. А ещё придётся забыть о поездках по выходным по торговым центрам, о рыбалке, о путешествиях по Подмосковью. А что сказать родителям, которые помогли с первым взносом за машину? И как быть с Машей? Раньше он всюду возил её, а теперь что? Предлагать встретиться в метро?

Вадим убрал телефон и повернулся к зеркалу. Сняв очки, он двумя твёрдыми пальцами потёр переносицу, и после долго беспомощным взглядом всматривался в своё отражение. Затем открыл кран, набрал в ладони мутной, пахнущей хлоркой воды, и обильно сполоснул лицо.

Через минуту он входил в кабинет начальника парка. Билибин оказался румяным сорокалетним толстяком с лысой, овальной как яйцо, головой. Увидев в дверях Вадима, он упруго, словно мячик, вскочил с места, и побежал прямо к нему, на ходу протягивая свою мягкую, младенчески розовую руку. Взгляд его светился счастьем и, приветствуя посетителя, он даже интимно приобнял его за плечи. «Завхоз уже разболтал обо мне», – догадался Вадим.

– Я по поводу моей машины… – начал молодой человек.

– Знаю, знаю, – произнёс Билибин, указав ему место на широком кожаном диване у входа. – Вы, значит, и есть тот самый оппозиционер?

– Не… не то чтобы оппозиционер… – замялся Вадим. – Просто не всё меня устраивает в политике власти, а так я…

– А кого устраивает? – хохотнул Билибин, подсаживаясь к молодому человеку и с искренним любопытством рассматривая его. – А правда, что вы машину специально на место Алтухова поставили?

– Да нет, не специально, смысл-то мне специально… – пробормотал Вадим.

– Ну а что Алтухов сказал, когда увидел? Удивился? – нетерпеливо перебил чиновник. Его щёки и подбородок энергично подпрыгивали, на лице то вспыхивала, то угасала лукавая улыбка, и видно было, что в нём бурлит и клокочет смех, ожидая повода излиться наружу.

– Я этого не видел, – осторожно сказал молодой человек, угрюмо глядя себе под ноги. – Отошёл на пару минут, а когда вернулся, машины уже не было. Подскажите, как мне быть теперь?

Поняв, что Вадим не настроен общаться, Билибин потускнел.

– Ну, помочь я вам не могу, – скучающим тоном произнёс он. – Вы обратитесь лучше к охране. Как только они пропуск выпишут, я вам сразу машину отдам.

Вадим отправился к начальнику охраны, после него – в секретариат министра, затем к управляющему делами… Больше нигде он не жаловался на власть и не обличал чиновников, а говорил о пробках, о том, как плохо в Москве с парковками, о том, как надоели бесконечные дорожные ремонты… О своём приключении он каждый раз рассказывал новую историю. Начальнику охраны сказал, что по дороге у него вытекло масло, и надо было припарковаться, чтобы избежать аварии, в управлении делами заявил, что вышел за утренним кофе, а запрещающего знака не заметил, молоденькой секретарше министра посетовал, краснея и сбиваясь, что выбежал из машины по нужде… Слухи о нём быстро разлетелись по ведомству, и лжи его никто не верил. Но в нём словно перевернулось что-то, и чем отчётливее он ощущал недоверие, тем вдохновеннее врал. Чаще на него смотрели с недоумением или иронией, но, случалось, и сочувствовали, обещали помочь, звонили наверх… Неизвестно, подействовала ли эта суета, или вопрос решился сам собой, но в четыре часа дня Вадима вызвали в комнату охраны и вручили пропуск на выезд.

…Пролетев пять кварталов, он припарковался в тихом тупике, и долго сидел молча, ощупывая жадным дрожащим взглядом кожаный, с крупной оплёткой руль, ручку переключения передач, глянцевые кнопки кондиционера… Казалось, всеми своими разноцветными лампочками, приборной панелью, светящейся счастливым оранжевым светом, машина улыбается ему, – и он широко улыбнулся в ответ.

«Забрал!» – сказал он про себя, и в тот же миг во рту, под нёбом, стало щекотно, и захотелось смеяться, петь, дрыгать ногами от радости…

– Забрал! – торжествующе повторил он вслух, с наслаждением чувствуя тяжёлый стук крови в голове. – Ну забрал ведь! Забрал! Забрал!

Ему вдруг пришло в голову, что его «Фокус» могли как-нибудь поцарапать, пока тот находился в министерском дворе. Он вышел на улицу и со всех сторон осмотрел автомобиль. Никаких вмятин и потёртостей на корпусе не оказалось, но Вадим ещё долго ходил вокруг машины. Тихо смеясь, он то проводил рукой по капоту, то ласково поглаживал зеркало заднего вида, то щупал пальцем жёлтый поворотник, похожий на леденец…

Представляя, как он будет рассказывать о своём приключении знакомым, он одну за другой воскрешал в памяти подробности утренних событий. Он вспомнил сонного охранника на проходной, прокуренный кабинет завхоза, толстяка Билибина с его потными, трясущимися от смеха щеками… Сначала всё это казалось очень забавным, но чем больше Вадим вспоминал, тем скучнее он становился. Через минуту он совсем помрачнел, и затем долго стоял молча, пустым невидящим взглядом уткнувшись в стену. Ему почему-то стало вдруг тошно, так, словно он выпил стакан подсолнечного масла. Наконец он сплюнул, зло пнул колесо машины, и, сев за руль, резко захлопнул за собой дверцу.