Читать книгу "Рассказы о России"

Экстренные меры

В кабинете губернатора Энской области Твердолобова шло срочное совещание. Разбирали статью местного оппозиционного журналиста Лукова, наделавшую много шуму. В ней разоблачались многочисленные злоупотребления Семихлебова, мэра крупного областного города Терпиловска. Кроме самого губернатора, тучного толстяка с лысым квадратным затылком и носом кнопкой, на совещании присутствовали его помощник, два особо приближённых местных министра и прокурор области. Чиновники, знавшие о привычке начальника ломать карандаши в минуты негодования, теперь трепетали – на столе перед ним возвышалась куча обломков размером с небольшую бобровую плотину.

…«Кроме всего прочего Семихлебов переписал на свою бабку сорок гектаров земли в пригороде, и за счёт бюджета подвёл к участку асфальтированную дорогу, – вслух, с монотонным выражением, читал злополучную статью прокурор, худой как скелет мужчина с серым оплывшим лицом. – В настоящий момент на территории ведутся строительные работы. Будущая четырёхэтажная вилла мэра…»

– Четыре этажа! Заметьте, четыре! – плачущим голосом перебил его губернатор. – У меня, у хозяина области, три этажа, а этот… Ну зачем ему, скоту, четыре этажа! Собак он что ли разводить там собрался?

– Ну а если человеку простор нужен? – солидно вступился министр культуры Велищев, сухощавый мужчина с покрытым мелкими прыщиками лицом. – Ещё Достоевский писал, что в тесном помещении и мыслям тесно, ну он и…

– Хоть он и сват тебе, Вася, а ты того… не заговаривайся, – сломав ещё один карандаш, прошипел губернатор, – Ишь ты, Достоевского цитирует! Грамотный нашёлся – четыре класса образования, всю жизнь по тюрьмам да колониям, а всё туда же. Откуда ты вообще фразу эту выудил?

– Я, типа, на юбилей ходил и, там, короче, ле… лехция была. – прогундосил Велищев.

– Ишь ты! Лехция у него… – передразнил Твердолобов. – Обычно нажрётся на мероприятии как свинья, и пошёл актрисулек щупать. А тут запомнил же чего-то… Дальше давай, – кивнул он прокурору.

«Структуры Семихлебова давно установили контроль над городской проституцией. Всего в Терпиловске пять крупных притонов, в которых трудятся свыше семидесяти женщин. Особая репутация у заведения на улице Маркса, где работают девять гражданок Украины, Литвы и Таджикистана. Оно финансируется за городской счёт, и по документам проходит как детский садик „Огонёк“. Его единственным и постоянным посетителем является сам мэр. Половая распущенность Семихлебова стала притчей воязыцех…»

– И это откопали! – запустив пальцы в жидкие клочки волос на голове, всхлипывал губернатор. – Ну зачем ему это нужно? Ну содержал бы одну бабу, ну две максимум, как я. Но н-н-нет! Целый гарем ему подавай! И это ведь в год семьи обнаружилось! После поручения Президента! Как, скажите, я буду теперь смотреть в глаза избирателям?

– Ну а что, если мальчик погулять хочет? – густым, как из бочки, басом прогудела министр ЖКХ Сутулова, полная женщина с круглым как блин масляным лицом. – Молоденький же он ещё совсем, тридцать два года. Перебесится…

– Я, Маша, понимаю, конечно, твои материнские чувства, и как твой брат, даже сочувствую тебе. Не чужой мне он человек. Но, в конце концов, надо и совесть иметь. И, главное, детским садиком прикрывается! Какова наглость, а? В области в детские сады очереди по году, а этот на государственные деньги, выделенные на строительство, бордель содержит! Дальше читай, Иван Сидорыч, – обратился он к прокурору.

– Тут про ресторан «Старт», – замялся прокурор, отколупывая что-то с кончика своего длинного и острого как сосулька носа. – Это который, гм, мы с Семихлебовым отжали у бизнесмена Евдокимова, помните такого? Мы его ещё потом посадили за наркоторговлю на десять лет. При обыске у него нашлось сто грамм мака пищевого, ну мы и приплели 228-ую статью.

– Во-о-от, – с выражением Цицерона, обличающего Катилину, проревел Твердолобов. – Работящий человек, дело своё с нуля организовал, а вы его в тюрьму закатали! На пустом месте отобрали у семьи, у детей, жизнь поломали! Как так можно? Изверги вы или люди?

– Ну мы же поднесли, как водится, – виновато косясь в сторону, пробурчал прокурор. – Кажется, никого не обидели…

– К чёрту! К чёрту! – взвизгнул губернатор, суетясь под столом ногами. – Давай уж дальше!

Прокурор продолжал читать. В статье много ещё было о злоупотреблениях, казнокрадстве, мотовстве. Твердолобов ломал карандаши, стучал по столу кулаками, рыдал, жаловался на судьбу… Праведный гнев, наконец, совершенно истощил его силы, и последние два абзаца статьи он выслушал молча, подперев голову двумя красными кулаками. По лбу его струился пот, глаза бегали, щёки нервно вздрагивали. Он страдал… Наконец, текст был дочитан до конца и отложен в сторону. Наступило неловкое молчание. Слышно было только змеиное шипение кондиционера и тяжёлое дыхание чиновников.

– Вот что, – начал, наконец, Твердолобов, обведя коллег свинцовым исподлобным взглядом. – Ситуация непростая. На кону репутация и областной, и государственной, если хотите, власти. В целях её спасения я требую принять экстренные меры. У кого какие предложения?

– Ну, можно обратиться к общественности, сформировать независимую комиссию и направить её в Терпиловск… – нервно щёлкая шариковой ручкой, выговорил доселе молчавший Силкин, молодой чиновник для особых поручений. – Начнётся расследование, а там…

– Да какое к чёртовой матери расследование! – рявкнул Твердолобов, вскакивая с места. – Я же говорю: экстренные меры! Немедленно на Лукова, автора статейки этой, собрать досье! Чтобы к вечеру я всю подноготную его знал! И компромат на него, какой разыщите, сразу же ставьте в телеэфир. Блогеров на него натравите, в прессе помоями облейте! Объявите врагом Родины, пятой колонной, шпионом Госдепа! Чтобы места от него мокрого не осталось!..

Чиновники вздохнули и, деловито гремя стульями, начали выбираться из-за стола. Им предстояла большая кропотливая работа. Нелёгкое это дело – спасать репутацию!

Контракт

В роскошной артистической гримёрной одного из крупных московских концертных залов, сидят известный рок-музыкант Рюмин и Скобишевский, персональный помощник олигарха Мордвинова, приехавший заключать с Рюминым контракт на частное выступление. В широкое окно, обрамлённое красными бархатными занавесями с золотыми кистями, уныло смотрятся синие московские сумерки. На маленьком дубовом столике перед собеседниками – початая бутылка виски с надорванной этикеткой и стеклянная лампа в форме колбы – единственный источник света в помещении. От лампы, в которой, смешиваясь и разделяясь, плавают разноцветные пузыри, распространяется потустороннее сияние, неровное, как свет волнуемой ветром свечи. На противоположной стене гримёрной колеблются робкие, бледные тени говорящих, принимая затейливые формы, – то они складываются в ворону, потчующую птенцов, то в ведьму, мешающую зелье в огромным чане…

Рюмин, высохший мужчина с плоским морщинистым лицом и косматой бородёнкой колышком, в которой седые волосы путаются с рыжими, сидит, раскинувшись в кожаном кресле и мечтательно глядит в потолок. На коленях у него лакированная гитара с длинным чёрным грифом, в руке – стакан виски, в котором, тихо тренькая, толкаются кубики льда. Говорит он медленно, веско, так, словно каллиграфическим пером выводит слова на папирусе.

– …Или вот фестиваль «Монстры рока» в сентябре девяносто первого… – глухо произносит он. – Его ещё «Тушинским попоищем» иногда называют. Слыхал может? Нет? Ну да ладно, ты тогда мальчонкой был. А вот для нас, рокеров, это событие, переломный момент, так сказать. Представь себе: тушинский аэродром, полмиллиона зрителей, впервые на нашей сцене – легенды западного рока – «Металлика», Брайан Джонсон, Фил Ансельмо. Всякое там, конечно, случалось – и напились сильно – потому оно… гм… и попоище, и в милицию бутылками кидались, и даже на сцену, извини, мочились. Но главное – ощущение свободы, независимости, понимание того, что мы сломали, наконец, шею красной гидре, которая семьдесят лет душила страну.

Скобишевский, узкоплечий человечек в синем шерстяном костюме, сидит, всем корпусом подавшись вперёд, подобно лайке, принявшей охотничью стойку. В одной руке у него шариковая ручка, в другой – планшет, поверх которого лежит исписанный лист с десятками помарок и зачёркиваний – прообраз будущего контракта. По его серому, осунувшемуся лицу и остекленевшим глазам заметно, что он смертельно устал и мается от скуки. Если бы не бесконечные ностальгические отступления Рюмина, контракт давно бы был готов, однако, минуло уже полтора часа, а дело едва продвинулось наполовину.

– Степан Николаевич, а вот если на секунду вернуться к контракту, – робко вставляет Скобишевский, ёрзая в кресле. – Вы заказывали в раздевалку воду «Эвиан», ананасовый сок с мякотью и фрукты. Я насчёт фруктов хочу уточнить – что конкретно требуется?

– Ну, не знаю… Яблочек там положи, груш, бананов. Только чтоб свежее всё было, – расслабленно отвечает Рюмин. Сделав глоток виски, он дёргает на гитаре струну. В духоте гримёрной долго вибрирует трагическая нота «ми». – Да-а-а-а, сидим вот, контракт с тобой составляем, гонорар обсуждаем, – продолжает он. – А вот, скажем, в восьмидесятых какой гонорар? Выступили по-быстрому, да разбежались. Ну разве что чаем нас хозяева напоят, или там пирожков испекут, и на том спасибо… А бывало ещё соседи в органы стучали. Я так в своё время насобачился от ментов да гэбэшников улепётывать, что и теперь лучше любого шпиона от погони уйти сумею. Где только не ночевал тогда – и в подвалах, и на чердаках, и в заброшенных домах. Однажды целую неделю как крыса в канализации жил. Да-а-а, – вздыхает он. – бунтарями мы были, революционерами. Ельцин, когда награждал меня в девяносто пятом орденом за заслуги, так, помню, и сказал – вы, рокеры, были партизанским отрядом демократии, подрывали, понимаешь, тоталитаризм изнутри. Если бы, дескать, не вы, то воздухом свободы России ещё лет двадцать не пришлось бы дышать…

Спина Скобишевского почтительно изгибается, на его тонких губах изображается вымученная кислая улыбка. Он открывает рот, чтобы произнести что-то, но Рюмин перебивает его, возвысив голос.

– А нищета страшная была, – говорит он, поглаживая бороду. – Жили на гроши – кто уборщиком, кто дворником подрабатывал. А на чём играли! Это сейчас у меня что хочешь есть – и «Фендеров» штук пять, и «Ле Пол» вот, – он ласково гладит лакированное брюхо гитары. – Даже коллекционный «Гибсон» в студии стоит, с которым Би Би Кинг выступал в Нью-Йорке в восемьдесят пятом. А при совке что? Существовала одна правдинская фабрика да ещё этот, как его, завод в Ленинграде. Не звук у ихних гитар был, а мочало. Купишь, и потом ещё месяц напильником дорабатываешь, чтоб хоть чего-то добиться. Динамики из уличных мегафонов делали, которые по ночам с ребятами со столбов снимали, усилители изо всякого хлама паяли… Да, было время…

Договорив, Рюмин допивает виски и решительно бухает стаканом о стол. Громко чмокнув губами, он осторожно, как ребёнка, откладывает гитару в сторону и пристально смотрит на своего собеседника. Скобишевский отвечает ему опустошённым взглядом, в котором читается: «Делайте со мной всё, что хотите, я без сил». Скулы его нервно вздрагивают, синяя выбритая шея двигается вверх-вниз в твёрдом белом воротнике рубахи.

– Ну так что хозяину твоему исполнить? – вальяжно кивнув головой кверху, произносит Рюмин.

Скобишевский оживает: наконец-то речь зашла о деле!

– Пожелания такие: начать хорошо бы с «Волчьих судорог», – торопливо перечисляет он, водя по листу кончиком ручки. – Потом «Кладбищенский холод», «Ницше и пустота»…

– Погоди, как это – с «Волчьих судорог», – степенно останавливает его Рюмин, выставив перед грудью узкую белую ладонь. – Я всегда с «Жала смерти» начинаю.

– «Жала» не надо, если можно, – извивается на кресле Скобишевский. – У Николая Георгиевича от него припадки случаются.

– Ну что ж тогда сыграть? – недоумевает Рюмин. – «Волчьи судороги» всё равно для открытия не подходят. Может, «Оргию в марсианском аду»?

– А вот эту я не припоминаю…

– Ну как же, лирическая баллада на двенадцать минут. «Смерть с косой брела по полю»… – выводит Рюмин сиплым испитым тенорком, дирижируя в воздухе расслабленными пальцами.

– Ах да, вспомнил, – угодливо улыбается Скобишевский.

– И как она начальнику твоему?

– О-о-очень нравится. Давайте её и поставим в начале. А за ней, как я говорил уже, «Ницше», «Холод»… Затем ещё – «Трепет усопших», «Грязные туфли», «Огры озимые»…

– Эх, я помню, играли мы «Огров» в Мытищах, в восемьдесят третьем, так половина дома содрогалась, – снова погружается в воспоминания Рюмин. – Колбасилась молодёжь что надо – три раза соседи милицию вызывали! Стёкла на первом этаже побили, гудрон на крыше подъезда подожгли, даже мусорные ящики на улице перевернули. С этой песни и началась, можно сказать, наша популярность. Впрочем, какая популярность… По рукам наши кассеты ходили, а вот попробуй-ка ты в то время издать подобный материал официально, на какой-нибудь «Мелодии»! Это сейчас любой наш альбом – что «Тайна вурдалака», что «Второклассник-людоед» – классика. В любом музыкальном магазине купить можно. А тогда… – он печально вздыхает и меланхолично машет рукой.

Скобишевский смотрит на него, состроив кислую мину и сочувственно моргая глазами. С минуту оба сидят молча и с выражением панихиды на лицах сожалеют о прошедшей без заслуженного признания молодости Рюмина.

– Послушайте, Степан Николаевич, – наконец, вполголоса заговаривает Скобишевский, поглядывая в сторону и зябко поводя плечами. – Тут ещё один деликатный вопрос есть… Понимаете, Николай Георгич когда выпьет, иногда, гм… бузить начинает. Ну там пивной кружкой кинет, или тарелкой приложит. Он не от ненависти, а просто, знаете, от широкой души.

– Да, знаю… Слышал… – вздыхает Рюмин. – Это же он, кажется, Агузарову на столе заставил плясать? И ещё Витьковскому из Арии в лицо плюнул…

– Да, он… Надеюсь, вы понимаете, что до суда такие дела нежелательно доводить. Деловая репутация знаете ли…

Рюмин согласно кивает, подливая в стакан ещё виски.

– Но только надбавить тогда надо, – холодно произносит он.

– Да это не вопрос, – соглашается Скобишевский. – Тысяч пять евро, пожалуй, приплатить можно. Это ещё в рамках бюджета.

– Ну какие пять тысяч… – возражает Рюмин.

Начинается долгий, нудный торг. Обсуждается каждая мелочь, каждая копейка. Скобишевский сыплет цифрами, чертит на листе какие-то сложные схемы, доказывает, убеждает, упрашивает. Рюмин, угрюмо насупившись и жуя губами, отвечает ему одними междометиями: «А!», «О!», «У!». Соглашаются, наконец, на восьми тысячах прибавки.

– Ладно, шут с вами, – машет рукой Рюмин. – Пусть будет восемь штук. Нам, рокерам, по-любому к потасовкам не привыкать. Только тогда ещё одно условие. Это ведь твоему шефу журнал «Тайны знаменитостей» принадлежит?

– Ему, – кивает Скобишевский.

– Ну вот ты корреспондентика ко мне пришли после концерта, пусть интервью возьмёт, то да сё… У меня тур по России начинается через пару месяцев, и реклама, сам понимаешь…

…После выступления на дне рождения Мордвинова, Рюмин наскоро переоделся в гримёрной, зачехлил инструмент и вышел в коридор. В двух шагах от выхода его схватила за рукав чья-то робкая лапка.

– Извините, господин Рюмин. Меня зовут Антон Михайлин, я корреспондент «Тайн знаменитостей», – пробормотал нерешительный голос. – Меня на интервью прислали.

Обернувшись, музыкант увидел переминающегося с ноги на ногу в потёмках коридора субтильного белобрысого мальчика с испуганным взглядом.

– Ну что мы – здесь что ли беседовать будем? Пошли в машину, – пробасил Рюмин, набрасывая на плечо узкую лямку гитарного чехла.

Огромный чёрный «Мерседес» Рюмина был припаркован в переулке за зданием. Постучав в окно водителю, музыкант открыл заднюю дверь автомобиля, и пригласил за собой журналиста.

– Ну, молодой человек, – произнёс Рюмин, развалившись на кожаном диване. – О чём будем говорить?

– Во-первых, расскажите, пожалуйста, о том, как вы начали свой творческий путь, – сказал журналист, включая диктофон. – Наверное нелегко было работать в условиях тоталитаризма?

– Да, непростое было время, – вздохнул музыкант, закидывая руки за голову. – Система, можно сказать, держала тогда творческих людей за горло, ограничивала индивидуальность…

Вдруг он вздрогнул, выругался, и, порывшись в шевелюре, за хвост выудил на свет божий длинную щучью кость.

«Чёртова туша этот Мордвинов, – пробормотал он про себя. – Мало того, что физиономией меня по барной стойке протащил, так ещё и тарелку ухи на голову надел».

– Что? – не расслышал корреспондент, с удивлением глядя на Рюмина.

– Да так, ничего… На чём я остановился? Итак, творить приходилось в атмосфере несвободы, унижения достоинства…

В жаркий полдень
Быль

Иван Ильич Дробышев, пышный 42-летний холостяк, очень румяный и с маленькой круглой лысинкой на темечке того свойства, что именуется в народе куриной гузкой, в понедельник взял отгул и не вышел на работу. Всё утро до десяти часов он провалялся в постели, а затем ему стало скучно, и он отправился гулять в Сокольники. Стоял томный, ослепительный августовский день. Солнце палило так нещадно, словно собиралось дотла выжечь землю. Небо было безоблачно, и на асфальте лежали густые лиловые тени, похожие на ожоги. Деревья в парке глядели сурово и печально, как солдаты в карауле, и только изредка, когда порывом налетал сухой горячий ветер, они робко перешёптывались своей вялой клейкой листвой.

Пройдя раза два по дорожке у пруда, Дробышев весь взмок от жары, и, вытирая со лба пот, юркнул под кондиционированную сень ближайшего кафе. Грузно опустившись за столик у окна, он заказал семьсот грамм шашлыка, лаваш с зеленью, и кружку «Крушовице». За первой кружкой последовала вторая, за ней – третья, четвёртая… Дробышев размяк, подобрел и начал взволнованно оглядываться кругом. На сытый желудок, как это часто случается, в голове у него зароились шаловливые мыслишки. Его взгляд задерживался то на полной пышногрудой официантке, с грацией атомного ледокола лавировавшей от столика к столику, то на юной парочке, нежно ворковавшей у барной стойки, то на девушке в коротких шортиках, шнурующей роликовые коньки на скамейке за окном. Дробышев почувствовал себя как никогда одиноким, ему жадно захотелось женской любви и ласки. В порыве сытой сентиментальности он даже собрался было позвонить бывшей жене, но вовремя вспомнил, что иначе как дебилом и троглодитом она в последний год супружества его не называла, и отбил вызов. Подумав немного, он сладко зевнул, кругообразно повёл плечами, и снова потянулся за телефоном.

– Здравствуйте, – произнёс он в трубку сиплым от холодного пива голосом. – Вы сегодня работаете? Я бы приехать хотел.

– Работаем, – ответил ему деловой женский голос. – Вас интересует кто-то конкретно, или поедете по адресу салона?

– Салон давайте, – лениво буркнул Дробышев. – Только чтоб совсем страшных не было. И чтоб помоложе ещё.

– Так… А метро какое устроит?

– Ну… К «Сокольникам» есть что поближе?

– Есть салончик на Сокольническом валу, дом четыре, рядом с дилерским центром Тойоты. Подходит?

– Подходит… Мне тут рядом, могу через полчаса быть.

– Ну и замечательно. Запишите номер…

Расплатившись по счёту, Дробышев вышел из кафе и по теньку побрёл к выходу из парка. В предвкушении разнообразных наслаждений по лицу его блуждала масляная улыбка, но иногда оно, как выражались классики, и омрачалось тревогой. «Вот крокодила какого-нибудь подсунут сейчас – и фиг же отделаешься», – с беспокойством предчувствовал он.

Не доходя двухсот метров до назначенного адреса, Дробышев свернул в минимаркет и купил коробку конфет и литровую бутылку «Мартини». «Без подарка неудобно как-то идти, да и если страшная окажется, то нажраться не помешает. А отказываться в любом случае не буду, – решил он. – Куда я ещё по такой жаре потащусь?»

Но опасения оказались напрасны. Дверь открыла девушка лет восемнадцати, беленькая, с наивными карими глазками и пухлыми щечками. Она была в меховых тапках и синем шёлковом халате, туго перетянутом белым пояском. Дробышев скорее даже удивился, чем обрадовался, увидев перед собой такого ангела. В подобных местах привык он встречать совсем иные лица…

– Я по… по делу, – робко пробормотал он. – Вы того… Я сюда попал?

– Сюда, – смущённо покраснев, ответила девушка. – Вы звонили?

– Я, – уже смелее признался Дробышев, входя в квартиру.

Салон оказался средней руки – с мебелью из «Икеи», уже порядочно поцарапанной и потёртой, как оно всегда бывает на съёмных квартирах, с вытертым линолеумом и желтыми и линялыми, словно увядшими, обоями. В комнатах стояла духота и было сильно накурено.

«До меня уже кто-то приходил, – догадался Дробышев, в одних носках семеня за провожающей его хозяйкой. – Надо проследить, чтоб простыни поменяла».

– Вы, пожалуйста, мойтесь пока, – робко сказала девушка, указав Дробышеву в сторону ванной комнаты. – Одноразовое мыло и шампунь лежат в пластиковом пакете у раковины, а полотенце найдёте на вешалке.

– Ну подожди, чего так сразу? – нарочито густым басом, каким он привык говорить с женщинами, произнёс Дробышев. – Давай сначала посидим с тобой, поговорим. Выпьем вот, – он мотнул в воздухе бутылкой. – Не животные же мы, наконец.

– Хорошо, давайте… – нехотя согласилась девушка, исподлобья нерешительно глянув на клиента. – Только долго я не могу, в три часа снова придут…

– Вот и прекрасно. Бокалы есть?

Через минуту они сидели за грязным и липким кухонным столиком. Дробышев разлил по бокалам вермут и элегантно чокнулся с девушкой.

– Как звать-то тебя? – спросил он, ласково заглянув ей в глаза.

– Лена.

– Что, Лен, давно работаешь? Не московская, небось?

– Недавно работаю, полтора месяца. Нет, не московская, – сразу на всё ответила девушка и, вытянув тонкую шею, осторожно пригубила спиртного.

– А сама откуда?

– Из Астраханской области.

– В Москву-то зачем приехала? На заработки?

– Нет, учиться.

– И не поступила?

– Не поступила. Решила до следующего года остаться, а жить негде было, и на работу никакую не брали, вот я и… – монотонно, как заученный урок, пробормотала девушка.

– А чего домой-то не поехала?

– Родители на другой год уже не отпустят. Итак еле деньги собрали, даже козу вот пришлось продать. И потом мать давно мне повторяет, чтобы работать шла – на птицеферму, или на овощебазу… Среди наших, лукашинских, говорит, никого с образованием нет, кроме председателя да агронома, зачем тебе, мол, учиться?

– Ну, понятно. Часто спрашивают об этом, да? – покровительственно улыбнулся мужчина и локтями навалился на столик. Тот жалобно взвизгнул.

– Часто…

– Ладно… Ты вот на, конфетку скушай, – сказал Дробышев. Он подвинул к своей собеседнице коробку с конфетами и разлил по бокалам новую порцию. – Тяжело тебе живётся. Знаю. Знаю вашу сестру. Иногда придёшь, а она заплаканная вся, или смотрит обиженно, исподлобья. А работать всё-таки надо… Да-а-а-а… Били тебя когда-нибудь?

– Били… – пискнула девушка, мутным взглядом ощупывая стол. Она выпила уже с полбокала, и, видимо, с непривычки спиртное сильно подействовало на неё.

– Во-о-от. Всякие бывают люди на свете. – Дробышев сипло вздохнул и расстегнул на красной потной груди рубаху. – Я, к примеру, никогда на женщину руку не поднимал. Как бы там ни было, а мужиком всегда надо оставаться. Да и жалко мне вас… Не от хорошей вы жизни в ремесло это идёте. Было б у тебя всё благополучно, разве пошла б ты сюда? Разве согласилась бы с таким как я общаться? Тебе бы молоденького, спортивного, подтянутого, да чтоб любил тебя без памяти… Жили бы душа в душу, ребёночка бы ему родила… Был бы у тебя сейчас маленький, в коляске возила бы его, пеленала, целовала, он бы ручки свои розовенькие к тебе тянул…

Девушка всхлипнула и вытерла с глаз две крупные слезинки. Дробышев утешающе потрепал её по плечу. Алкоголь и духота окончательно разморили его, сделали вялым, рыхлым, сентиментальным.. Ему уже не хотелось того, зачем он пришёл, а хотелось сопереживать, жаловаться на судьбу, ловить сочувственные взгляды…

– Да, жизнь, жизнь… – одышливо просипел он. – Ты куда поступала-то?

– В Тимирязевку.

– Это что ж, сельхозакадемия? На кого учиться-то хотела?

– На зоотехника.

– Животных, значит, любишь?

– Очень люблю, ещё с детства. У нас в селе утки есть, свиньи и корова. Мы вместе с бабушкой ухаживаем за ними, и мне очень нравится. Вот я и решила…

– Да-а-а-а… – перебил Дробышев. – Хотела учиться, а оказалась тут… – он обвёл кухню трагическим осоловелым взглядом. – А дальше что? Как жить будешь?

– Я думаю, этот год ну… поработаю, а потом снова поступать пойду, – нерешительно пролепетала девушка.

– Да куда там поступать! – горько усмехнулся Дробышев. – Через год сама себя не узнаешь. Испортят тебя, приучат к куреву, наркотикам, спиртному вот, – он с ненавистью ткнул красным пальцем в бутылку. – Затянет тебя эта жизнь, и уж не до учёбы будет. Плавали, знаем… А жалко тебя, девочка. Молодая ещё, наивная, могла бы жить и радоваться…

Девушка шмыгнула носом.

– Да и я, думаешь, от хорошей жизни к тебе пришёл? – дребезжащим голосом, отлично подходящим для исполнения древнерусских баллад под аккомпанемент гуслей, продолжал Дробышев. – Ни один мужик нормальный по притонам бегать не станет. Ходят сюда от отчаяния, тоски и одиночества… Вот, к примеру, я. Жена бросила год назад, детей забрала. Ушёл бы в работу, да куда там… Сорок лет мне, а карьеры никакой, начальник – дурак и неуч, зарплата мизерная. В офисе не уважают, каждый норовит собственные обязанности мне спихнуть. А я и возразить боюсь – характер у меня мягкий, безвольный. И уволиться нельзя – кому я в этом возрасте буду нужен… Да-а-а… Эх, Лена, Лена… Сироты мы с тобой, сироты несчастные…

Девушка тихонько вздохнула и залпом осушила бокал.

Некоторое время сидели молча. Лена, прикрыв глаза, думала о своём, двумя тонкими белыми пальцами поворачивая донышко пустого бокала. Чувствовалось, что слова клиента задели её за живое, и мысли, вероятно, давние, постылые, тяжело, как ржавые шестерни, проворачивались в её отуманенном алкоголем мозгу. Дробышев же не отрывал от неё жалостливого взгляда. Вся его наружность изображала крайнее сочувствие: глаза моргали, губы дёргались, на багровых щеках вздрагивали тонкие сиреневые жилки.

– Ты вот что… – вдруг выпалил Дробышев. – А иди-ка жить ко мне, а?

Девушка подняла на него изумлённый взгляд.

– А что? По хозяйству будешь у меня возиться, посуда там, борщи какие-нибудь… Я человек одинокий, скучно мне одному в пустой-то квартире. Составишь компанию, да заодно и время скоротаешь до следующих экзаменов. Денег я с тебя брать не стану, и насчёт ну… ты понимаешь… тоже не буду приставать. Договор, если хочешь, подпишем, чтоб всё по закону, так сказать. А ты пока приживёшься в Москве, устроишься куда-нибудь секретарём или продавщицей. К поступлению как следует подготовишься. Ну, согласна?

– Я не знаю… Я бы, конечно, рада, но ведь… – нерешительно пролепетала Лена.

– Ну какая у тебя тут жизнь? – продолжал напирать Дробышев. Пьяное вдохновение бушевало в нём со страшной силой. – Оскорбляют, бьют, мамка, небось, обирает. Полицаи приходят… А представь, что в лес тебя вывезут и убьют, или изуродуют? Мало ли таких случаев? А болезни? Ты вот знаешь, что презерватив тебя, по сути, ни от чего не защищает? Даже если он не порван, всё равно всякая дрянь так и норовит просочиться. Тот же вирус СПИДа даже сквозь самую плотную ткань проходит как мяч в футбольные ворота. А порвётся резинка ненароком – тут тебе и весь букет – сифилис, гонорея, герпес. Вот ты знаешь, что такое сифилис? Всю жизнь на уколах проведёшь, а чуть запустишь лечение, язык сгниёт да нос провалится. Я уж не говорю о том, что дети у тебя после него гарантированно даунами родятся, это если вообще сможешь их иметь. Ну зачем тебе всё это? Зачем с молодости себя губишь?

Девушка тяжело вздохнула и мрачно глянула в сторону.

– Вот я и предлагаю: брось ты это всё! – продолжал Дробышев. – Пошли со мной! И тебе хорошо, и я рад душу человеческую спасти. Может там мне это когда-нибудь припомнят, – при слове «там» он значительно указал на засиженный мухами потолок.

Он долго ещё рассуждал о болезнях, стрессах, психологии… Лена слушала, и, наморщив хорошенький лобик, напряжённо размышляла. К пьяным выходкам клиентов она уже успела привыкнуть, но подобную болтовню ей пришлось выслушивать впервые. Элегический тон Дробышева, его хныканье и сюсюканье, наконец, окончательно убедили девушку, и она приняла его предложение.

Наскоро собрав вещи, она отправилась следом за своим спасителем. Пара медленно поплелась по улице. Дробышев шествовал с подобающим благодетелю торжественным выражением на физиономии, девушка же семенила рядом, волоча за собой свой сиреневый чемоданчик на колёсиках. То и дело она заглядывала в лицо своему спутнику, как бы желая лишний раз убедиться в серьёзности его намерений.

– Я вам готовить буду, я дома всегда готовила, – нерешительно бормотала она. – У меня мама очень хорошие супы варила, и я тоже умею. Харчо могу с клёцками, сырники, пироги разные… Ещё каши делаю, например, гречневую и манную. Перловку вы, наверное, не станете есть, но и её тоже могу. Она очень хорошо получается, если крупу сварить в перчённой воде, а потом поджарить на сале и шкварок свиных добавить.

– Каша – это хорошо, – произнёс Дробышев, проведя рукавом по потному лбу.

Между тем настал полдень и зной усилился. Казалось, в природе происходило нечто вроде парада. Солнце торжественно сияло посреди пустынного безоблачного неба, а всё живое стояло навытяжку – нигде ни звука, ни шороха… Проходя мимо входа в парк, Дробышев покосился на крышу знакомого кафе, розовевшую за макушками деревьев.

– Эх, ещё бы кружечку пивасика, – вздохнул он, но тут же вспомнил о девушке, передумал и неприязненно покосился на неё.

Пары спиртного постепенно рассеивались в его голове, и в памяти всё отчётливее воскресал разговор в квартире…

– А ещё я могу полы мыть, по магазинам бегать. Стричь ещё умею, я папку и деда всегда дома стригла. Могу ножницами, могу машинкой. У вас электрической машинки нету?

– Н-нет… – рассеянно промычал Дробышев.

«Что я наговорил ей? – между тем вспоминал он. – Позвал жить домой, без арендной платы, безо всяких обязательств… Что это со мной? С ума что ли спятил?»

– Я ещё могу в магазин бегать, – продолжала Лена. – Ещё всякие секреты по хозяйству знаю. Вот, к примеру, если в чайник лимонную корку на ночь бросить, то на утро только сполоснёшь – и накипи не будет. А если полы с содой мыть, то тараканы уйдут. Пятна от масла бензином выводятся, а чернила – спиртом или лимонным соком…