Читать книгу "Рассказы о России"

Праздник

Чёрный зимний вечер. По ледяной, припорошенной снегом дороге от железнодорожной станции в деревню Марьино идёт Степан Кондратьев, русский мигрант из Узбекистана, полтора года назад переехавший с женой и десятилетней дочерью в Россию. Он ездил на заработки в Москву, но не заработал ничего и возвращается на съёмную квартиру без копейки. Ненастно и морозно. Небо беззвёздно, над головой плывёт рваная серая мгла. Резкий студёный ветер порывисто толкает в спину, вскидывает полы пальто и вьётся под ногами, волоча тонкие струйки позёмки. В поле по обе стороны дороги носится сухая снежная гуща. Кажется, будто бродит там седая длинновласая старуха и жутко воет, цепляясь своими космами за обледенелые кусты и редкие деревца. Ближе и ближе она – налетела, обняла – и покружила дальше. И вот вся маленькая, съёженная фигурка Степана залеплена снегом. Снег набрался за воротник и в обувь, облепил и без того уже до бесчувствия замёрзшее лицо. Но это Степану уже всё равно. Сил на то, чтобы отряхнуться, у него нет, и он идет всё так же, не замедляя и не ускоряя шага, едва различая дорогу сквозь дрожащую перед глазами радужную пелену. Он не чувствует мороза и не видит вьюги, в голове одна мысль – давняя, постылая.

– Как же сказать им, как сказать? – думает он. В сотый раз он обдумывает уже много месяцев подготавливаемый и необходимый разговор с женой и дочерью. Разговор этот о том, что деньги кончились и за жильё и продукты платить нечем. Степан снова, в который уже раз, видит худое истомлённое лицо жены, её искривившиеся губы и красные от слёз глаза. Он заранее знает, что не выдержит этих слёз, начнёт оправдываться и говорить что-то ненужное и лишнее, а жена, его молодая жена, которая младше его на пятнадцать лет, сядет в угол, будет плакать и говорить то, что уже много раз говорила: «Вот она – твоя Россия! Вот твоя Москва! Нищими нас сделал!» А потом будут сборы, новые слёзы и неизвестная, заранее страшная жизнь на вокзале, может быть, среди бомжей…

– Или не говорить сейчас, а после… – вдруг спохватывается он, и эта мысль его ободряет. – Ведь всё-таки есть ещё деньги – пусть сто рублей, но можно же протянуть! Хозяйку уговорю подождать с оплатой, дров тоже достану. Да хотя бы те, что на Чернышёвской лесопилке остались – хоть и гнилые, а всё-таки топить можно, – рассуждает он. – Только вот с питанием как быть? Картошки взять? Лапши китайской набрать по три рубля?.. Сколько же это будет на сотню?

Как он ни считает, а денег хватает только на неделю, и после этого всё-таки придётся сказать. «Придётся сказать», – повторяет он одними губами ставшую мучительной фразу.

Вьюга снова окружает его. Перед глазами мельтешит серый цвет, и Степан, подняв голову, глядит мимо него – на небо. Но небо беспросветное, тёмное и кажется, что что-то страшное скрывается в этой темноте и смотрит, смотрит вниз, на землю… Сознание пустоты овладевает Степаном, и одни и те же картины воспоминаний меняются перед его глазами.

Вот он работает на стройке вместе с другими мигрантами. За последнее время он осунулся, поседел и в свои пятьдесят пять стал совсем уже похож на дряхлого старика… Его и зовут все стариком или дедом. Он стал не вынослив и начал за собой замечать, что ни с того ни с сего потеет, что иногда вдруг резко начнёт колотить сердце, а во рту станет горько и саднит, словно раскусил чёрную перчинку. На работу его взяли из жалости – на побегушки:

– Дед, принеси мастерок! – кричат ему. – Сделай чаю! Сбегай, брось двадцатку на мобильник!

Один рабочий – известный весельчак и заводила – крикнул что-то на своём языке, все смеются и смотрят на Степана, и он, неся перед собой тяжёлый чан с водой, тоже смотрит на всех по очереди и, окутанный паром, красный от натуги, беспомощно улыбается…

…Видение исчезает, сменяется, и Степан видит себя уже на следующей работе: теперь в костюме утки он раздаёт флаеры у ресторана «Пекин». Костюм холодный, тесный и быстро дубеет на морозе. Степан уже знает, что особенно дубеет возле воротника и на коленях, и, чтобы не касаться в этих местах, приноровился ходить особым образом, переваливаясь на прямых ногах и согнув шею – в самом деле как утка. От простуды, которая не отпускает его с середины ноября, с первых морозов, и от которой всегда жарко в груди и давит кашель, он сосёт «Холлс», и от этого во рту вкус чёрной смородины.

– В меню утка по-пекински, мясо шуан-дон и ласточкины гнёзда от шеф-повара Ли Сунга, – сипит Степан заученную и надоевшую фразу. С утра, говоря эти слова, он от голода воображает себе разные экзотические блюда – то представит каких-нибудь невероятных крабов, обложенных чесноком, то утку, запечённую с апельсинами, яблоками и какими-то ещё неизвестными фруктами. Но утро прошло, прошёл и белый, ослепительно-яркий морозный день, который всегда сложнее всего перетерпеть, а теперь наступил уже вечер, залитый светом фонарей, жёлтый и грязный – и ни есть не хочется, ни спать, одно душное, немое отупение чувствуется и в мыслях, и во всём теле.

– Мясо шуан-дон, ласточкины гнёзда, гнёзда от Ли Сунга…

Вышедший из машины мужчина – краснолицый и бритый, в распахнутой дублёнке, тянет у Степана из руки бумажку. Степан, погрузившийся уже в дремотное, бесчувственное состояние, не отдаёт.

– Ну, что ты не даешь? – говорит мужчина недовольно.

– А? Что? Что? – спрашивает Степан. Очнувшись и усиленно моргая глазами, он смотрит то на лицо мужчины, то на его протянутую руку.

– Давай купон. Там скидка двадцать процентов? Это на весь день или только бизнес-ланч?

– В меню утка по-пекински, мясо шуан-дон и ласточкины гнёзда от шеф-повара Ли Сунга, – механически произносит Степан.

– Ласточкины гнёзда… – мужчина смотрит на флаер и поднимает на Степана весёлый блестящий взгляд. – Сам-то пробовал? Вкусно?

– Да я, я… Гнёзда – это известно что… – отвечает Степан, ничего не понимая и зная только, что надо что-нибудь говорить. – В гнёздах птицы живут. Птенчиков заводят, детишек. Вот у меня тоже дочка, десять лет, в школу ходит. Надо учебники на другой год купить, а я не знаю как мне, что мне…

– Ну, и дурень же … – говорит мужчина и, махнув только рукой, уходит.

Снова лица, лица, лица.

Мимо идут родители с маленьким мальчиком, держа его за ручки с обеих сторон.

– Папа, папа, давай сфотографируемся с уткой! – кричит мальчик, вырвав одну ручку и показывая на Степана.

– Вы ведь не против? – спрашивает отец. Степан кивает.

– Тогда давайте вот тут, возле ларька, где света больше. Вы немного нагнитесь, присядьте к мальчику, а я отсюда попробую снять…

Степан нагибается и чувствует, как в глазах темнеет и прежний перчёный вкус появляется на губах. Верхняя часть костюма – утиная голова спадает с него и плюхается в жидкое коричневое месиво на тротуаре. Степан тянется за ней, не удерживается на ногах и тоже падает.

– Папа, папа! Это не утка, это дядя! – кричит ребенок. – Дядя, дядя!

– Постеснялись бы пить-то на работе, – зло и отрывисто говорит мужчина. – Слышите меня? Слышишь? Перед детьми постыдился бы.

– Я ведь не пил… Я бы… – говорит Степан, пытаясь найти глазами мужчину.

Но всё расплылось, и он не знает, где верх, а где низ.

– Постой, Володя, ему плохо! Скорую бы вызвать. – Вам плохо?

– Вам плохо? – спрашивает женский голос.

– Да оставь его. Проспится! – отвечает мужчина.

В следующий момент Степан видит мелькающие лица, чей-то крупный нос, полосатый шарф и розовое детское лицо. Всё это сливается в три зелёных пятна, и пятна эти медленно движутся перед глазами, как кувшинки от лёгкого ветерка по затянутому тиной пруду. Степану кажется, что они подмигивают и улыбаются ему. В ушах вдруг начинается тонкий и противный писк.

– Ну-ка, ухватили, – слышит он чей-то голос сверху, и вместе с этим его поднимают и он несётся куда-то ввысь.

– Ну, что, отец, лучше тебе? – спрашивает тот же голос, теперь сбоку. Пятна пропадают, и Степан снова видит перед собой улицу и машины.

– Лучше, лучше, – отвечает он громко, сквозь писк в ушах, и зачем-то улыбается…

…Впереди пролесок, дорога вдруг пропадает, и Степан идёт, высоко поднимая ноги, по глубокому, доходящему до пояса, пушистому серебряному снегу. Снег похож на взбитую перину, и от скопившейся усталости мыслей и тела хочется лечь на него, уснуть и забыться. Степан гонит от себя эту мечту, заставляет себя думать о другом, и мысли его текут по прежнему кругу, вяло текут – как густой кисель:

– Манки купить? Нет, манка дорого… Или перловки?.. Сколько же это будет? По шесть рублей – пятнадцать килограмм, и если в день варить по килограмму…

Он минует ольховую рощу, и вот уже осталось немного – между двух холмов, поросших кривыми берёзками, показываются первые деревенские дома. Огни в домах, жёлтые, как волчьи глаза, часто мигают ему сквозь вьюгу.

Степан проходит мимо изб, кажущихся ровными и одинаковыми в своих тяжелых снежных шапках, и останавливается во дворе своего дома. Мысль о неизбежности объяснения встаёт перед ним с необыкновенной ясностью, как будто его окатили вдруг ледяной водой. Вдруг закололо в боку, вспотела спина и стало слышно сердце. Он стоит некоторое время, глядя на круглое пятно света на снегу, перед заплывшим льдом окошком и прислушивается к вечерним звукам, как будто ожидая, что случится что-нибудь, из-за чего не надо будет идти в дом. Но всё так же с песочным шорохом возится метель на дороге, всё так же, немазано визжа, стукается незапертая дверь о стену сарая в соседском дворе, и так же глухо и отрывисто лает где-то на краю села собака. Постояв минуту, не приняв никакого решения, но уже не в силах сопротивляться необходимости и чувствуя вместе с тем усиленное биение сердце, Степан идёт в дом.

В доме душно. Густой молочный пар заволок всё внутри и медленным ленивым облаком кружится под потолком. Стоит влажный, тяжёлый запах кипяченого белья. На верёвке, протянутой от печи до дверного косяка, висит мокрая одежда, и с неё капает на пол.

– Папа, папа вернулся! – от печи бежит дочка, обнимает и пытается охватить его покрытое инеем, затвердевшее снизу пальто. – Папа, ты белый, как Дед Мороз!

– Стёпа! – говорит жена, оборачиваясь на звук скрипнувшей двери. – Вот и ты наконец. Заждались тебя. Проголодался? – спрашивает она, подходя и обтирая полотенцем красные, распаренные со стирки руки. – Принёс деньги? Устроился на работу?

Сердце стучит громче и громче, так, будто с размаху бьют молотом в медный таз. Этот звук выходит из груди, заглушает все другие звуки, и кажется, что его слышно на километр вокруг. Ещё секунду и сердце не выдержит и разорвется.

– Устроился, устроился, – говорит Степан громко и уверенно, только чтобы пересилить этот звук. – На хорошую работу устроился.

И тоска вдруг отпускает, внутри становится хорошо, тихо и светло.

– Неужели в самом деле взяли? – спрашивает жена, торопливо расстёгивая ему верхние пуговицы на пальто. – А куда? Что за должность?

– Начальником ремонтной бригады, – говорит Степан. – Буду теперь начальником бригады в Метрострое.

– Что же, и это постоянная работа?

– Постоянная, конечно. И зарплата большая, – опьянённый вдохновением продолжает Степан. – А может быть, и жильё дадут.

– Неужели в Москве?

– Ну, не в Москве, а в Мытищах, близко от работы.

– Как хорошо, Стёпа, как хорошо, – жена бросается к нему и обнимает за шею. – Господи, ну слава тебе, господи! Ох, сколько уже перенесли… Сколько мёрзли, сколько голодали, – горячо шепчет она ему в шею, уже не сдерживая скопившиеся за месяцы слезы. – Стёпочка, Стёпочка!

– Ну, не плачь, Машенька! Ну, что ты. Окончилось всё. Теперь хорошо всё будет.

– А тут и хозяйка квартирная заходила, опять ругалась насчёт платы. Ну, слава богу, слава богу. И Ирочке уже нечего носить. И за учебники деньги в школе снова требуют.

– Не надо больше с хозяйкой ругаться, и Иринке купим одежду, – продолжает Степан, подчиняясь запойному желанию говорить. – Всё новое купим.

– Ох, да что же я, – вдруг опомнилась жена. – Я как будто и забыла, что ты с работы и голодный. А у нас же ничего нет, стакан гречки остался да полпакета соли. Ты посиди, посиди, я сбегаю к соседке, к Варваре Алексеевне, возьму хоть картошечки, хоть хлебушка.

– Нет, не ходи, – говорит Степан. – Что ты будешь опять унижаться. На вот денег, в ларьке пряничков возьми, чайку жёлтого, ты знаешь, ну, советского – «тот самый чай». Чаю попьём. Сегодня ведь праздник у нас, праздник!

Через несколько минут пьют чай с пряниками.

Вокруг всё становится хорошо, все предметы кажутся теперь новыми и необычными, словно он видит их впервые. Разноцветная карусель с образами, ранее придерживаемыми где-то в глубине души, теперь раскручивается и мелькает перед глазами. Степан рассказывает:

– Работали мы на фабрике Первого мая, в Подмосковье, у одного чиновника, дачу строили. Ну, как-то разболтались. И он мне вдруг заявляет: ты, мол, мастер на все руки и удивительно, что русский и с высшим образованием, а на такой работе. Ну, я рассказал: так мол и так – жили в Узбекистане, по национальности русские, а гражданство узбекское. Рассказал, что работы не было, что нужда заставила уехать. А тут вот пока без гражданства, работу тоже никак не найти. Ну, он мне и предложил, по специальности. Я же с высшим образованием, с опытом. Его и возраст не испугал, что уже за пятьдесят. Надёжный, говорит, бывалый человек.

– Да, где он найдёт, ещё и с высшим образованием, – говорит жена, садясь на краешек стула и кладя руки на колени.

– Спрашивает меня – женат ли? К женатому, мол, доверия больше. Я сказал, что женат, что дочка есть. Про тебя ему рассказал. Жена, говорю, у меня учительница, а пока с ребёнком сидит. На соседей шьёт-стирает. Он и тебе, Машенька, тоже работу найдёт. У меня, говорит, связи большие, хоть в гимназию устрою. Есть там гимназии, одна с математическим, а другая с английским уклоном.

– И с английским уклоном есть? Ах, как хорошо, как хорошо! Вот бы Ирочку туда пристроить, а? Я так хочу, чтобы Ирочка в английской училась, потом ей и поступить легче будет. А как же гражданство? Ведь нам нужно для гражданства иметь на счету 140 тысяч, помнишь, говорили в паспортном столе?

– Да что деньги? Не жалко ему 140 тысяч, мы же не украдём. Да и нужно-то всего на 20 дней. Как оформим документы, так сразу и вернём. Делов-то, господи. И сразу все проблемы этим снимутся. А летом в Ялту будем ездить. Помнишь, были с тобой в 89-м? Вот туда же, в тот же дом отдыха, где акации, горы. Ирочку на наше место отведём, где зайца видели, помнишь?

– А что за заяц? – спрашивает дочка, забравшись к отцу на колени. И они наперебой рассказывают историю, как на полянке к ним подбежал заяц, обнюхал и юркнул тут же в кусты. – Поздороваться хотел! – смеются вместе они, и дочка тоже смеётся.

Степан рассказывает, рассказывает – о работе, квартире и Ялте – и, увлёкшись, не замечает, что зовёт начальника то Иваном Андреевичем, то Александром Ивановичем и то Мытищи назовёт, то Химки. И жена тоже этого не замечает…

Праздновали до поздней ночи. Наконец, всё успокоилось. Жена с дочерью уснули, укрывшись шубой и сверху старым плащом от капель с потолка. Допив уже холодный чай, Степан сидит у окна и смотрит на улицу.

Вьюга успокоилась. Небо пусто, как будто кто-то расчистил его широкой лопатой, остались только маленькие серые облачка, раскиданные то тут, то там по всему его чёрному простору. Луна, плоская и жёлтая, как монета, мерным светом освещает поле. По-прежнему бьётся дверь о косяк и визглявый звук далеко разносится в неподвижном студёном воздухе.

По потолку скользят медленные тени. Степан сидит, опустив голову, свесив руки между колен и закрыв глаза.

Воровка

Универсам «Москва» в полвторого дня. Металлический шелест тележек, шуршание ног, тихие, вполголоса разговоры. Все эти звуки, сливаясь в монотонный гул, напоминают бурление воды, кипящей в огромном котле. И люди тут ходят как вареные – медленно, спотыкаясь от ценника к ценнику. Вдруг над витринами, покрытыми патентованным антибликовым стеклом, над аккуратными пирамидами фруктов и холодильниками с пивом «по специальной летней цене» пронзительно взвывает сирена. Слышатся голоса:

– Воровка!

– Хватайте ее, держите!

И в центре этой суеты, хлопая глазами и растерянно улыбаясь, стоит восьмидесятилетняя усатая старуха, в своем застегнутом наглухо черном пальто с меховым воротником похожая на большого жука. Взяв под руки, ее ведут как сквозь строй через любопытно-презрительные взгляды и усаживают в комнате охраны. Вскоре туда входит морщинистый пузатый милиционер, уставший с ночной смены и потому раздраженный.

– Уполномоченный капитан Илья Зимин, – сухо представляется он.

Затем устало плюхается на стул, снимает фуражку, обнажая свои взъерошенные волосы, и, достав из толстой кожаной папки с растрепанными уголками несколько бумажек, приступает к допросу.

– Ит-а-а-к. Фамилия, имя, отчество.

– Сундакова я, – произносит старуха, выпрямляя спину. И быстро добавляет, кивая после каждого слова, – Сундакова Мария Михайловна.

Милиционер записывает, кладет ручку, и, навалившись руками на стол и заглядывая бабке в глаза, спрашивает:

– Ну, рассказывайте, Марья Михална, как вы опустились до жизни такой?

– Куда я опустилася? Никуда не опустилася, – отвечает старуха, хлопая глазами. Уверенный вид милиционера ее пугает, она начинает томиться и ерзать на стуле.

– Да, а вот у меня тут черным по белому записано. Т-а-а-а-а-к… – Он берет бумагу в руки и читает. – В 12.20, значит, камеры наблюдения номер восемь и номер одиннадцать зафиксировали, как в молочном отделе вы взяли с витрины два глазированных сырка «Данон», тут же их тайно съели и попытались уйти, не расплатившись. Ну? Было это?

– Сырки я брала, а вот что тайно, это не правду вы говорите. Ни от кого я не пряталася. Я разьве воровка какая? Зачем же мне прятаться?

– Так ведь брали без спроса? – спрашивает сбитый с толку капитан.

– Ну без спросу, это я и не отрицаю. Но вы сами рассудите. Я диабетик, мне нужна молочная диета, врач вот прописал. – Старуха лезет в карман и достает оттуда полиэтиленовый пакет, и уже из него извлекает помятую, ветхую бумажку. – Сами посмотрите, – тыкает она ее милиционеру.

– Ну-ну довольно! – отмахивается тот. – Какое это к делу-то имеет отношение?

– Какое-какое? Прямое отношение! У меня пенсия тысяча пятьсот рублёв, а на нее разьве можно диету соблюдать? Родных нету, помогать мне некому. Одна дочь была и та сейчас в Киеве живеть, уже поди десять годов от нее ни письма не весточки. А один пакет молока двадцатку стоить, а еше надо и за комнату платить и лекарствы покупать? Где я столько денег напасу? Выходить или голодай или помирай. А вот иду недавно мимо этого магазина, смотрю, надпись «Старикам у нас почёт». Ну, – думаю, – есть добрые люди, не оставять бабку. Ну и зашла.

– Да это ж мы на девятое мая акцию проводили. «Старикам везде у нас почёт!» – отозвался из угла менеджер супермаркета. – Продавали специально выпущенное печенье, а часть доходов направили на социальные программы в районную управу.

– Ахция у них, – усмехается старуха. – Да там же все разворують. Как пить дать – дело-то известное. Такие там сидять рожи откормленные, кирпича так и просють. Справку грошовую – и ту надо часами высижывать. А на девятое мая они если и вспомнють о ком, то шоколадку соевую принесуть или макарон каких, да и то в лучшем случае. Пенсию мне так пересчитали, что в два раза меньше стала и ничего им не докажешь, сколько ни говори. Воры одни. А если у тебя с потолка капаеть или в ванной потоп, то ты хоть им обзвонись да ничего не дождешься. Вон третьего-то дня у соседки моей Александры газ утек, так они через день только и приехали, а ведь ни приведи господь весь дом мог на воздух…

– Да погодите вы, – обрывает Сундакову милиционер. – Вы сырки сколько раз… гм… брали?

– Грех врать, врать не буду, а раз уже пять было. Да разьве же хуже им стало от одного сырка? Что такое один сырочек? Мелочь! Да и все равно у них много. Целые горы лежать, ешь – не хочу. Я ведь и не самые дорогие брала – по восемь рублёв. А могла бы и по десять и по двенадцать. Что это магазину? Вон какие тыщи получають! А мне сырки эти, можно сказать, жизнь спасають! Я ведь диабетик, мне без диеты нельзя. Ведь правда? Правда ведь? – старуха ворочается на стуле и вертит головой по сторонам, ища в присутствующих поддержки.

– И что же, ни разу никто вас не задержал? – ровно продолжает Зимин.

– Да за что же меня задерживать? Я преступница разве? Каждый раз ходила, никто мне и слова не говорил. А тут вот те и раз, меня вот этот товарищ, – трясет она пальцем в сторону менеджера, – берет под руку и сюда отводит. Да при всем честном народе, будто я убийца или бандитка какая. А я ведь старый человек, пядесять лет на заводе отработала.

– Не товарищ, а господин, – резко говорит менеджер.

– Да какой же вы мне господин? Я разве слуга вам? В жизни у меня господ не было, а теперь, нате! Господин выискался! Вот те на! – видя, что старуха не на шутку разошлась, милиционер утомленно кидает ручку на стол, встает и несколько раз проходится по комнате. Затем садится и серьезно заглядывает бабке в лицо. Та сразу умолкает.

– Ну что, Марья Михална. Любите кататься, любите и саночки возить. И, отвечая на удивленный взгляд старухи, строго добавляет: – Придется на вас штраф наложить. Вот, возьмите квитанцию на шестьсот рублей, оплатите в банке. В течение месяца не успеете, пеняйте на себя, в суд вызовут. Закон-то, знаете, один для всех.

– Да и все это за пять сырков? – перепугано восклицает старуха. – Откуда же я такие деньжища возьму? Какой такой закон чтобы старух обдирать? Мне и занять не у кого! А я ведь диабетик, мне без молочной диеты нельзя. Шессот рублей!

Милиционер выходит, а старуха долго еще сидит, шамкая ртом, качая головой и бормоча вполголоса: «Ай-я-яй. Шессот рублей!». На крыльце супермаркета милиционер задерживается, чтобы покурить. Через минуту к нему присоединяется менеджер. Оба стоят и молча пускают дым.

Ну и бабка – совок чугунный, а не старуха, – говорит вдруг менеджер, в намерении завязать беседу глянув вскользь на Зимина,. Тот не отвечает. Сделав еще пару затяжек, служитель Фемиды плевком гасит сигарету, вяло прощается и уходит.