Читать книгу "Рассказы о России"

Пропавшая мысль

Несмотря на головную боль, тошноту и горечь во рту, напоминавших о бурно проведенной ночи, начальник строительного департамента Иван Семёнович Мигунов все-таки отправился утром на службу. Вареной поступью добравшись до кабинета, чиновник упал в кресло. С трудом поборов дремоту, взял со стола несколько бумажек наугад и принялся лениво просматривать их. Но память его всё возвращалась к вчерашнему вечеру. Директор строительной фирмы «Асуан» Корытин устроил банкет в честь начала строительства нового казино. Мигунов, сыгравший в этом деле значительную роль, был на празднестве главным гостем – к нему обращались все взгляды, в его честь произносились тосты и поднимались бокалы. Хозяин торжества посвятил чиновнику пространную речь, в которой величал его «патриотом» и «государственником».

Все эти знаки почтения были для Мигунова обыденными и повседневными. Ни одно строительство в городе не начиналось без его решения, и потому благосостояние большинства присутствующих напрямую зависело от него. Чиновник привык к тому, что все вокруг затихают, когда он начинает говорить, ловят его ненароком оброненные фразы и смеются даже неудачным его шуткам. Мигунов презирал окружающих за их всеобщее подличанье и когда находился в плохом настроении, имел даже привычку особенно много острить, и, наблюдая, как все вокруг перед ним извиваются, в отвращении топил свою злобу. Но, презирая этих людей, чиновник в то же время иного отношения к себе не терпел. Более того, если бы кто-нибудь из них посмел бы вести себя с ним на равных или еще хуже – дерзить ему, то он бы непременно поставил себе целью навредить этому человеку или даже уничтожить его.

Но вчера Мигунов, вопреки своему обыкновению, не был в центре внимания. Он угрюмо сидел в углу, ни на кого не глядя и избегая разговоров, а под конец напился по-черному так, что его вынесли из ресторана на руках. Все это оттого, что в продолжение вечера чиновника мучила крепко засевшая в подсознании мысль. Она словно бы принадлежала не ему самому, а была шальной, залетевшей в голову по ошибке и теперь, не находя выхода, металась и зудела как назойливая муха. Мысль будто бы намеренно издевалась над Мигуновым – то прояснялась, становясь почти очевидной, так что ее можно было уже схватить в кулак, то снова исчезала в сумерках памяти. Иван Семёнович чувствовал, что мысль связана именно со строительством нового казино, но вот как – оставалось для него загадкой. Не отстала она и сегодня, продолжая свербеть в мозгу.

– Да что же это творится, господи! – отчаянно вскрикнул чиновник, вдарив ладонями по лакированной крышке стола так, что, подпрыгнув, взвизгнули телефоны. – Черт, да когда же это окончится, в конце концов!

В кабинет постучали.

– Войдите! – раздраженно отозвался Иван Семёнович.

Вошел Постников – крепколобый вертлявый малый, служивший у Мигунова порученцем и участвовавший во многих его не совсем чистых делах.

– Иван Семёныч, я по делу. Принес бумаги – договор аренды на землю и подряды – то, что вы спрашивали по поводу казино. – Он сделал ударение на последнем слове и, протягивая папку, угодливо заглянул начальнику сверху вниз в глаза, словно бы желая поинтересоваться, доволен ли он вчерашним банкетом.

Мигунов тяжело посмотрел на помощника, заставив его отвести взгляд, и резко выхватил у него бумаги. Постников, однако, не уходил.

– Тут только, одна загвоздочка вышла. – нехотя проговорил он. – В процессе строительства возникли проблемы с одним, гм… учреждением.

– Ну что за учреждение? – нелюбопытно спросил Мигунов.

– Дом престарелых… Он стоял там, где сейчас строится казино. Здание ветхое, давно не ремонтировавшееся, все равно пришлось бы его рано или поздно сносить. Начали расформировывать, но администрация ни с того ни с сего стала нам палки в колеса ставить: давайте, мол, нам новое здание. Пришлось нажать немножко – отключили им свет, отопление. Они сначала жаловаться пытались, ходили в прокуратуру, милицию, но там, сами знаете, есть наши люди. В конце концов, конечно, сдались, но для стариков это не совсем удачно прошло. Несколько человек даже, гм, – замялся он, топчась на месте, – умерли. Ну, мы оформили с главным врачом 17-й больницы Филимоновым будто бы они естественной смертью…

Мысль, терзавшая доселе Мигунова, вдруг стала очевидной и четкой, словно на неё навели резкость. К ужасу Постникова, у его начальника заблестели глаза, что всегда свидетельствовало о приступе гнева. Иван Семенович быстро встал.

– У тебя список умерших есть? – нервно спросил он помощника.

Постников подал дрожащей рукой бумажку, лепеча:

– Да вы, Иван Семёныч, не волнуйтесь. Вы же знаете, дело это обычное, обкатанное… Мы, помните, на Садовой, где сейчас торговый центр, общежитие расселяли, тоже не совсем безболезненно. И ничего…

Он не успел договорить. Мигунов уставился на него вмиг покрасневшими глазами и, что есть силы, заорал:

– В-о-о-о-о-о-н!

Когда перепуганный служащий выскользнул из кабинета, начальник департамента схватился за листок.

– Семёнов Олег Иванович, Денисова Вера Анатольевна – волоча губами, бормотал он. Глаза его остановились на имени, которое он больше всего боялся увидеть – Мигунова Марья Филипповна, 1927 года рождения. Чиновник бессильно повалился в кресло, все остановилось для него. В доме престарелых от холода погибла его мать.

Мигунов отправил ее туда несколько лет назад, когда после смерти отца за ней некому стало ухаживать. Чиновник когда-то собирался, дождавшись улучшения дел, забрать мать к себе, но со временем, когда дела и в самом деле улучшились, намерение это затерялось где-то на задворках памяти – слишком уж мало сочеталась его старая родительница с тем миром вещественно-денежных отношений, в котором жил Иван Семёнович. За хлопотами и заботами этого мира, нужного и весомого, он забыл о ней, и даже нарочно не смог бы вспомнить ни лица ее, ни голоса. Но происшедшее горе затронуло ту струнку, что есть в сердце каждого человека и словно бы давно забытая мелодия зазвучала в душе Ивана Семёновича, на миг поднимая его в сферы иные, лишенные стяжательства и равнодушия и вообще далекие от всего земного, что сопутствовало ему в жизни. От нахлынувших переживаний Мигунову стало холодно и неуютно, но еще хуже сделалось, когда он понял самое страшное.

– Ведь теперь там, где она умерла, казино будет – пьянки, шлюхи… – пролепетал чиновник помертвевшими губами.

Словно в ответ перед ним встали вдруг разгульные картины вчерашнего вечера и не только те, но и многие другие, похожие на них, полные разврата и паскудства. Они шумно проносились мимо его внутреннего взора, корчась и кривляясь.

Но на фоне их, словно икону вынесли в гудящую толпу, на мгновение расцвел тёплый образ его матери… И позорные, грязные сцены стали блёкнуть и утихать, заслоняясь им. Однако, образ этот погас, и прежнее опять заплясало перед глазами чиновника.

– Да как они смеют, как они могут, что же они делают? – лихорадочно шептал Мигунов. – Что же Я делаю! – разом осенило его. Головная боль, мучавшая с утра, стала особенно резкой и давящей. Наказывая себя в отчаянии за собственные равнодушие и бессердечность, которые он в один миг осознал, Иван Семёнович представил свою мать умирающей. Он воображал ее то лежащей на краю кровати, одной рукой комкающей холодную простынь, то бессильно тянущейся к стакану воды на тумбочке. Но эти видения, картонные и неестественные, не вызвали никаких чувств у Мигунова, так что он еще больше ощутил свою вину. В груди его стало жарко и тесно. Чтобы унять томление, он вскочил с места, прошелся несколько раз по кабинету, тяжело ступая. И, вконец обессилевший, рухнул в кресло.

Так сидел он недвижимо, потупив голову и пусто глядя на свои длинные белые руки, скрещенные на груди. Мигунов все больше ощущал тяжесть своей потери, и это чувство, смешанное со стыдом и жалостью к себе неожиданно сильно тронуло его. Впервые за много лет он заплакал и сидел, не вытирая слез и смотря перед собой сквозь их пелену. Только теперь он осознал как дорога ему память матери и все, что с ней связано. То единственное решение, на которое он был способен, созрело в голове Ивана Семёновича. Весь он собрался, как лев для прыжка, и приготовился действовать.

Резко схватил телефонную трубку, набрал номер.

– Постников, слушай меня внимательно! – четко проговорил чиновник. – Передай Корытину, что его 50 тысяч меня не устраивают! Меньше чем за 200 участок под казино не отдам! И речи быть не может! А деньги чтобы наличными, никаких рассрочек! Все!

Иван Семёнович с треском обрушил трубку на рычаг. Ему стало спокойно, волнение в нем улеглось, словно море после шторма, и он забыл о нем. Головная боль отпустила.

Мигунов нажал кнопку коммутатора и вызвал секретаршу.

– Светлана, принеси мне чайку.

– Вам с жасмином?

– Ты же знаешь, от жасмина у меня в горле першит, черного завари.

Секретарша вышла. Чиновник зажмурился и томно потянулся. Рабочий день начался.

Утро в Москве

53-летняя певица Линда Мэйсон, звезда американской эстрады начала восьмидесятых, проснулась в своем номере во второсортной гостинице «Рижская». В комнате ее был беспорядок. На журнальном столике, залитом виски лежала отсыревшая пачка сигарет, рядом с ней в черной лужице плавал открытый тюбик туши, на открытой тумбочке валялось скомканное полотенце. Женщина нехотя повернулась, сползла с узкой кровати на пыльный, покрытый белесыми проплешинами ковер и, с трудом поднявшись на ноги, побрела в ванную, переступая через одежду, небрежно брошенную на пол вечером накануне. В ванной она наскоро умылась, затем подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение.

– О мой бог! – прошептала Линда, ощупывая свое обрюзгшее и одутловатое со сна лицо. – Опять разошлась подтяжка на лбу!

Разглядывая себя, женщина приблизилась к зеркалу вплотную:

– Да, точно разошлась. Ну вот, еще триста долларов уйдет на пластику! И где деньги взять… Жалко, что в России такие маленькие сборы…

В Россию Линда приезжала уже восьмой раз. На родине в США певицу давно уже забыли и не приглашали даже в непопулярные ночные телешоу. Не то, что тридцать лет назад, когда ее песни звучали едва ли ни из каждого окна. Но время то давно прошло… Да и русские ее принимали все хуже. Ностальгия по музыке в стиле «диско», помогавшая Линде собирать полные залы в ее первые визиты, постепенно выходила из моды, гонорар с каждым разом уменьшался и селили артистку уже не в пятизвездочных отелях в центре Москвы, а в дешевых гостиницах на отшибе, вроде той, где она проснулась этим утром.

Женщина вышла из ванной, села в обтянутое зеленым выцветшим дерматином кресло и попробовала припомнить обстоятельства минувшей ночи. В памяти всплыла дощатая, покрытая линолеумом сцена заштатного Дома культуры, где певица выступала вечером накануне. В зале едва набралась половина зрителей, но и те сидели как вареные. Ее самые известные шлягеры остались незамеченными. Чтобы расшевелить публику, Линда использовала последнее средство – исполнила разученную накануне песню «Русское поле». Обычно это вызывало овации, но теперь певица удостоилась лишь жидких хлопков. Во время антракта к артистке подошел ее муж и импресарио Джеймс Айзек – усталый пятидесятилетний мужчина с выцветшими бледно-голубыми глазами. Он подвел безвкусно накрашенную девчонку, одетую в рваные джинсы и спортивный джемпер, обшитый со всех сторон стразами.

– Вот, дорогая, это местная восходящая «звезда» Пиона, организаторы хотят, чтобы ты с ней спела дуэтом, – сказал он.

Линда удивилась:

– Дорогой, но я же не могу так, без репетиции. Да и что мы будем петь?

– Споете «Гламур», она уже готова. К тому же это будут снимать на видео, потом они звук сведут, если будет что не так. Ну так как? Соглашайся, ты же знаешь как нам деньги нужны, а я уже аванс взял! – умоляюще-заискивающе произнес Джеймс.

На сцене оказалось, что у русской «звезды» нет ни голоса ни слуха, что она едва попадает в ноты. Вспомнив о том, как та неуклюже вертелась на сцене, Линда нервно сцепила руки в замок и сжала их так, что побелели пальцы. Затем встала и медленно прошлась по комнате, наполовину скрытой утренним полумраком. Перед дверью певица зацепилась за свое концертное платье от Валентино – единственное из тех дорогих вещей, которые у нее еще оставались, подняла его и бережно положила на кровать. Она очень дорожила этим платьем – больше ей не в чем было выходить на сцену.

…После выступления Линду ждал муж.

– Лин, тут есть для тебя еще одно задание, – сказал он. – Только не отказывайся, пожалуйста!

Певица нехотя кивнула. Муж подвел ее к ожидавшему на автостоянке человеку в длинном пальто и меховой шапке. Он был очень полон, свеж и в глазах его отражалась какая-то крысиная сытость. Увидев Линду, толстяк радостно заулыбался.

– Вот это Артем Кировский, поклонник твоего таланта, – представил мужчину Джеймс.

Тот кивнул, пожал Линде руку и снова улыбнулся.

– Артем хотел бы, дорогая, чтобы ты в качестве его спутницы посетила день рождения его хорошего друга. Об оплате договоритесь на месте.

– Да, буду рад! – с ужасным акцентом сказал Кировский.

Уставшей после концерта певице было почти все равно куда ехать и она, даже не попытавшись спорить, села к незнакомцу в машину. По дороге он неловко шутил, а Линда, не понимавшая его плохого английского, невпопад смеялась.

Наконец, автомобиль остановился у ресторана. Выйдя первым, толстяк очень ловко для своих размеров открыл Линде дверцу. В ресторанном зале, залитом ярким светом, все уже было готово к празднику. Выстроенные в один ряд столы ломились от угощений, а на подносе в углу возвышался огромный кремовый торт. Линда вспомнила, что с утра не завтракала и у нее заныло в желудке.

– А-а-а-а-а! А это кто к нам приехал? – крикнул вышедший им навстречу бородатый мужчина в черном атласном костюме. Ту часть лица его, что не была покрыта волосами, испещрили глубокие бордовые шрамы. Они были везде – на лбу его, на щеках, даже на носу. Линда решила, что он и бороду отпустил, чтобы скрыть свое уродство.

– Бандит, наверное, – испуганно подумала певица, вспомнив слышанные некогда страшные истории о русской мафии. От страха она плотнее прижалась к Кировскому.

– А приехал к нам А-а-а-а-а-ртемка! – продолжал орать бородатый. – Ты о-по-здал! А-а-а-а что делают с опоздавшими? – спросил он, обращаясь к подошедшим людям. —А-а-а-а-а-а-апаздавших мы штра-а-а-а-а-а-фуем!

– Штраф-штраф-штраф! —заскандировали все вокруг.

– Ну что вы мужики, я ведь не один! – стал оправдываться Кировский.

Его никто не слушал. Прибежал угодливый плешивый официантик с расписным подносом, на котором стояло несколько рюмок водки: – Вот, Артем Владимирович, просят! – пролебезил он, заглядывая Кировскому в глаза.

Толстяк ни глядя ни на кого, схватил с подноса чекушку, зажмурившись, залпом выпил ее:

– Эх, хорошо пошла, еще давай, – пробасил он официанту. Тот снова подал поднос и Кировский смахнул вторую чарку.

– Мо-ло-дец! – закричали собравшиеся.

В продолжении этой сцены Линда стояла рядом. Она чувствовала себя чужой и покинутой на этом торжестве. Все события вечера сложились для нее в одно пестрое пятно. У нее снова подскочило давление, все чаще дававшее себя знать в последнее время. В ушах загудело и женщина едва устояла на ногах, схватившись за колонну.

В это время, бородатый отвел Кировского в сторону:

– Слушай, Тёха, что ты за шмару с собой притащил? Она же страшенная! Мы тут тебе уже сняли девчонку. Отправь эту и давай, приходи скорее.

– Да нет, ты не понимаешь, – начал оправдываться толстяк, схватив своего друга за рукав. – Это же сама Линда Мэйсон! Помнишь, это она пела «Гламур». Ну в начале восьмидесятых! «Гламур, лямур!» – прогнусавил он. – Не помнишь? Ты же говорил, что знаменитостей модно привозить на вечеринки? Вот я расстарался, шефа хотел удивить…

– Нашел чем удивлять. Знаменитость. Да кто она такая? Ее уже все забыли. Ты давай, Артем, не дури, – спокойно сказал бородатый. – Бросай ее к черту.

Толстяк поправил галстук и неуверенными шагами направился к Линде.

– Ну, в общем, тут, понимаете, такое дело. Ну знаете… – пахнул он ей в лицо перегаром.

Линда не поняла ни слова и вопросительно посмотрела на своего спутника. Кировский в ответ окинул женщину критическим взором. И по мере того, как он замечал ее полустоптанные сапожки, полинявшую шубу и старую сумочку из потрескавшейся кожи, взгляд его леденел.

Мужчина достал из портмоне несколько стодолларовых бумажек:

– Ну что, тебе бабки-то нужны? – уже презрительно спросил он. —Андерстэнд? Нет? Дура американская…

Линда неловко улыбнулась.

– А-а-а-а! Лы-ы-ы-бишься! – развязно протянул толстяк, начиная терять себя под действием спиртного. – Бабки-то они везде одинаковые, да? Но просто так я тебе их не дам. Спой-ка! Не можешь? Ну тогда спляши!

Он поднял купюры над головой женщины и потряс ими:

– Ну-ка зайка попляши, попляши, попляши!

Линда холодно посмотрела на него, молча развернулась и направилась к двери.

– Даме вызвать такси? – равнодушно спросил у Кировского швейцар ресторана.

– Да на метро доберется как-нибудь, не Заратустра, – лениво отмахнулся мужчина.

…Вспомнив эту сцену, Линда разрыдалась. В ней все больше копилась злость: на себя и на эту проклятую страну. Но сильнее всего она сердилась на Джеймса:

– В конце концов, за кого он меня принимает? Меня, собственную жену, чуть не на панель отправляет! А если бы тот подлец… – женщина зашлась рыданиями. – Боже! Да что он позволяет себе! Я же ему не кто-то там! Я верхние строчки в хит-парадах занимала! Она опустила голову, сквозь слезы увидела свои опухшие ноги и заплакала еще громче.

В дверь постучали. Линда вскочила и рывком отворила её, собираясь закатить мужу одну из тех сцен, за которые журнал «Elle» в 87-м году назвал ее скандалисткой года. Но Джеймс был не один, рядом с ним стояла сотрудница гостиницы – пожилая женщина с морщинистым энергичным лицом, одетая в обвисшую вязаную темно-красную кофту.

– Дорогая, ты собралась? – спросил Линду муж, глянув сквозь нее на стоящие в углу чемоданы. – Мы на самолет опаздываем, через два часа вылет.

Линда промолчала. Она, отошла в ванную, вытерла слезы, потом натянула потертые джинсы и серую шерстяную кофту, и, подхватив оба саквояжа, направилась к выходу. Свое концертное платье певица перекинула через плечо.

– Погодите! Стойте, а как же бардак? Кто убирать будет? – вдруг резко затараторила администраторша. – Сами насорили, сами и убирайте! Или заплатите, и за вас уберут! А так я вам документы не отдам!

– Мы опаздываем, вы не понимаете, еще минута и уже не улетим! – начал оправдываться Джеймс, с горем пополам знавший русский. – Моя жена – суперзвезда, известная артистка, нас будут встречать… – нервно бубнил он.

– Как хотите, а я вас не выпущу. Или деньги давайте, или порядок наводите, – старуха развернулась и пошла из комнаты. На пороге она остановилась и, оглядев певицу с ног до головы, сквозь зубы насмешливо процедила: «Звезда»…

Джеймс пожал плечами, буркнул себе под нос ругательство и тоже ушел.

Линда снова осталась одна. Она подошла к журнальному столику, держа в руке свое концертное платье, и одним движением смахнула со столика грязь. На платье отпечаталось густое сине-лиловое пятно. После этого Линда протерла пол и подоконник. Затем, свернув платье в куль, швырнула его в мусорную корзину.

Горящая Русь

Народный художник СССР Иван Белков, гордившийся своим званием, всегда представлявшийся и подписывавшийся им, второй год работал над картиной под названием «Горящая Русь». Он – семидесятилетний, увядающий – давно, еще в период первой неопределенной задумки начал считать эту картину делом своей жизни, и к этой мысли привык. Запланированная композиция была такова: на главном плане полотна была горящая порушенная церковь с выбитыми окнами, а перед ней, возле похожего на открытую рану черно-красного провала входа шла казнь – комиссары расстреливали верующих, собравшихся на крестный ход в защиту храма. Иные были убиты (в частности священник, который лежал, обхватив разбитую икону), иные выронили хоругви и кресты и боязливо сжались в кучку. А центральной фигурой, выражавшей идею всей картины, Белков представлял человека, который, выйдя впереди всех, глядя в ружейные стволы, поднимал с земли выроненную кем-то хоругвь. Особенно удался погибший священник: четко, очень естественно было его худое усталое лицо с открытыми мертвыми глазами, с высоким желтым лбом и тонкими сухими, бесцветными губами. Этого священника Белков по памяти написал со своего умиравшего друга – художника Савельева, к которому в последний – отходной – период его болезни ежедневно два месяца подряд ездил дежурить в больницу. И от этого еще важнее и дороже стала ему картина.

Полотно было почти окончено, но оставались детали. Так, Белков никак не мог как следует написать свет от горящей церкви. Он получался плохо – слабо и наигранно, и от этого и сама картина выглядела неубедительно. Белков трижды брался писать свет, каждый раз по-новому, но ничего не выходило и от неуверенности в себе он снова и снова оставлял работу.

Как-то вечером, выведя собаку на прогулку, он зашел дальше обычного, в другой район. Вдалеке, между слитых черных силуэтов зданий пронзительно мелькало что-то яркое, кварцево-фиолетовое; оттуда же шел приглушенный шум. И Белков пошел на этот шум. Там был пожар: горел шестиэтажный хрущевский дом. Вокруг него шла суета: двигались игрушечные фигурки людей, слышались беспорядочные крики, большие пожарные машины окидывали все вокруг быстро движущимся круговым синим свечением. Шипел гасимый огонь, горьковато пахло дымом. В свете двух направленных на дом пожарных прожекторов, один из которых быстро мигал, хорошо было видно пылающее здание. Белков увидел горящие окна, из которых рвалось грубое темно-синее пламя, потрескавшиеся начерневшие стекла, опаленный кирпичный фасад. Это было то, что надо для картины, и, забывшись, не замечая ничего – ни шума и криков, ни движущихся фигурок людей, он стал запоминать подробности пожара, пытаясь не упустить первое резкое впечатление.

Рядом с домом он заметил тоненькую березку, порывисто качавшуюся на резком ветру. Каждый ее редкий, жесткий листик четко контурировался на дымном и расплывчатом фоне горящего дома. «А березка ведь… она, как Россия. Как удачно, как хорошо она здесь. – Подумал Белков. – И сейчас как раз ноябрь, как тогда. Как будто бы знак. Надо обязательно, обязательно включить». Он остановился на месте. Его мысль привычно заработала, выбирая на картине такое место для деревца, чтобы не нарушить масштаб и не раздробить композицию. Вдруг его собака – сильная и молодая широкогрудая овчарка, уже давно рвавшаяся вперед, выдернула поводок из его вялой руки и кинулась куда-то в серую темень возле пылавшего дома. Белков стряхнул оцепенение и, опомнившись, пошел за ней. И чем ближе он подходил, тем четче и четче в гулком трескучем шуме различались людские голоса. «Ну, хотя бы ребенка помогите донести, не видите, нога обгорела!» – истерически кричала женщина.

«У меня документы ведь, документы остались!» – басил как из бочки другой голос – мужской, низкий.

«Да не хватает нам! Хотя бы еще две бригады нужно! Тут ведь вторая степень… Да, да! На Борисоглебскую!» – говорил по рации совсем уже рядом пожарный в колко светящейся оранжевыми полосами форме, и его тень в движущемся свете пламени то росла, то сжималась. «А название улицы! Святые мученики… Знак! Конечно же знак!» – подумал все больше мистически настраивающийся Белков и ускорил шаг. Наконец, он увидел собаку. Она остановилась возле большой всклокоченной кучи и, принюхиваясь, тянулась к чему-то шевелящемуся. Белков подошел ближе и когда зрение приспособилось к темноте, увидел, что шевелящееся – это молодая женщина, одетая в легкое серое, расстегнутое пальто. Она на корточках, мелко дрожащими ручками разбирала неряшливый ворох мятой одежды и часто, приступами всхлипывала, вскидывая узкие плечи. «Вам помочь?» – громко спросил Белков, опускаясь рядом с ней на колено. Женщина не ответила. «Может помочь чем?» – спросил он опять, уже чувствуя неловкость. Она обернула к нему измученное лицо, блеснула застекленевшими от слез черными глазами и что-то хотела ответить, но ее губы дрожали, она не смогла и отвернулась. А он, глянув на ее попачканую черным спину, на сбившийся назад большой узел шарфа, растерянно поднялся и отошел. «Андре-е-е-е-е-е-й! Помоги-и-и-и-и-и-и!» – провыл вдруг с надрывом мужской голос где-то далеко позади. От этого чужого неестественного звука Белков дернул шеей, будто его толкнули в спину и пошел – скорее, скорее, подальше от ненужного и страшного. Но бессильная, тонкая фигурка женщины, ее мокрые щеки и блестящие глаза четко отпечатались в памяти, и все больше ему казалось, что он очень уж быстро, резко ушел от нее. И чем дальше он был от пожара, тем сильнее и как будто бы точнее было это ощущение. «Как отшатнулся…» – наконец выразилось оно в словах – и как металлом по стеклу царапнула эта фраза душу. «А что же было делать? – попробовал он убедить себя. – Рядом что ли стоять? Какой смысл?» Но убеждение не помогло, и сам факт самоубеждения, оправдания еще добавил неуютности. Белков ускорил шаг, но пошел не напрямик, а дворами, между черных глухих громадин домов, пытаясь затеряться, деться куда-нибудь от давящей скованности. Однако, снова возникшие мысли о тех подробностях, которые он запомнил и о том, как лучше внести их в картину постепенно заслонили остальное.

Дома он сразу, не задерживаясь, чтобы не расплескать собранные впечатления, не снимая даже осенней куртки, прошел в мастерскую. Там включил дневную лампу, сдернул с «Горящей Руси» ткань и принялся за работу. Увлечение было велико: быстро и аккуратно наносил он мазок за мазком. Иногда от нетерпения начинала дрожать рука, и тогда он отводил ее от холста и, унимая себя, проворачивал кисть в пальцах. Наконец, устав и выдохнувшись, он лег тут же, в мастерской, на кушетке, укрывшись пледом. Но все не мог уснуть и несколько раз вставал, снова включал лампу, брался за палитру, смешивал краски и дописывал новые штрихи. Так он и не заснул до утра и едва дождался восхода, чтобы посмотреть, как картина смотрится при дневном свете. Оказалось: замечательно – и только тогда он в счастливом утомлении уснул.

Теперь оставалось самое главное и самое сложное, приберегавшееся напоследок – то, чем можно было легко все испортить. Надо было написать лицо центрального персонажа – человека, поднимающего хоругвь. Белков который раз перебирал про себя типичные образы, которые есть в запасе у любого художника, но все давно наработанные типажи здесь не годились – все они в этой картине были бы или хрестоматийными, или слишком отчаянными и невозможными. «Из жизни, из жизни натура нужна!» – думал он и ходил взад-вперед по мастерской. И на этот раз ему снова повезло. Перебирая написанные на заказ портреты, он заметил один – необычный. На нем был мужчина с очень волевым, резким, почти квадратным лицом, словно вырубленным по дереву. Но при этом оно было как будто бы и обычным, легко переносимым из воображаемого в действительность. Белков представил это лицо у главного персонажа – и оно прекрасно, точно подошло. Он взял кисть и начал работать, вспоминая о человеке, с которого писал этот портрет. Это был предприниматель Казаров, владелец крупной компании. Белков когда-то по заказу его жены написал их пятилетнюю дочку – красную, тяжеленькую, здоровую и вертлявую девочку, которую он успокоил только заставив держать яблоко. И матери этот портрет с яблоком так понравился, что она после убедила мужа заказать свой портрет для приемной. Белков вспомнил первую мысль о Казарове – неуклюжем и широком как раздавшийся дуб: «Кряжистый какой!» И вспомнил, что это слово, сказанное и несколько раз повторенное про себя, просмакованное на языке, показалось ему таким точным и метким, что он пронес его через всю работу над портретом, и передал в позе – в прямых, строго параллельных ногах и крупных руках, широко расставленным по подлокотникам большого, тугого кожаного кресла. Ту же кряжистость Белков в своей знаменитой манере передавать характер в руках, воплотил и в переплетающемся рисунке синеватых вен, мощно вздувшихся на безволосых красных руках. Он вспомнил также сам сеанс, как просил несколько раз Казарова расслабиться в крес ле, но тот все равно несколько раз выпрямлялся и напрягался – будто твердел. «Ну, ведь жизнь, – радовался Белков находке. – Настоящая, живая натура». И продолжал писать, все больше чувствуя и понимая, что получается очень хорошо.

«Уж не он ли это за благотворительность награду получал? – думал он. – Золотое… Золотое, кажется, сердце… То ли за музей, то ли за детский дом…”. Белков вспомнил церемонию награждения и человека, вперевалку шедшего между рядов, но, хотя сейчас ему хотелось, чтобы это был Казаров и он сильно напряг память, но все-таки вспомнил только то, что и на церемонии ему так показалось, и что он тогда даже проводил того человека через головы сидящих рядом. Но не вспомнил, признал ли тогда Казарова. «Он, наверное. Все же он. Такой же медведь», – уверенно, вслух, пересиливая сомнения, сказал себе художник.

…Через два дня за своим законченным портретом явился сам Казаров. Он пришел лично потому, что Белков был известным художником, и к нему неудобно было присылать.

– А это тоже я? – спросил он, заметив себя на большом, теперь уже завершенном холсте.

– Да, – ответил Белков, – Называется «Горящая Русь». Вам нравится?

– Любопытно. А что у меня за флаг в руках?

– Это хоругвь божьей матери Державной.

– Очень хорошо, – сказал Казаров. И чуть почмокав, будто целуя, сморщенными губами, пробежавшись твердым быстрым взглядом по пылающим окнам церкви и комиссарам, снова добавил: «Очень хорошо». Затем сложил на груди крупные жилистые руки с толстыми непрозрачными ногтями, приняв ту позу, в которой у него выражалось удовольствие.

– А где картина висеть будет? Вы ее продаете? – спросил он.

– Нет, не продаю. Возможно, отдам когда-нибудь в музей. А на 420-летие Московского патриархата, в будущем году, передам на выставку в Государственную Думу.

Казаров от удовольствия неуклюже и произвольно двинул плечами. «А вы по историческим событиям писали?» – спросил он. И Белков стал объяснять, как задумал картину во время давнишнего путешествия в Днепропетровск, где ему на экскурсии показывали восстановленный Свято-Покровский храм. Рассказывая, он вспоминал все новые подробности и объяснял значение персонажей, каждый из которых был символом, в возбуждении быстро, не окончив предыдущего, переходя с одного на другое.