Читать книгу "Рассказы о России"

«Девчонка, конечно, хорошая, чистенькая, если судить по её словам. Но наболтать-то всякого можно. А откуда мне знать, что у неё на самом деле на уме? – взволнованно размышлял Дробышев. – Вдруг уже думает, как мне клофелину вечером подсыпать да ограбить? Никто её из моих не видел и не знает. Покидала барахлишко в чемоданчик, и ищи ветра в поле. Эх, благородство моё чёртово…»

– Стирать вот ещё умею. Вы не подумайте, что я деревенская, я и с порошком и с машинкой знаю как обращаться. А вести себя буду тихо, вы и не заметите меня. Даже умываться могу в своей комнате.

«А что если она бордель у меня дома устроит? – ужасался про себя Дробышев. – Пока я на работе, она мужиков станет водить – привыкла ведь, небось, к лёгким деньгам. А потом ещё родичей своих, голытьбу деревенскую, притащит. Сначала мамку, потом папку из села выпишет, а там уж, как водится, кум, сват, брат. Сам не замечу, как квартира в коммуналку превратиться. По ночам – визгливые крики, утром – очереди в туалет. Ругань, ссоры, скандалы… А потом, не приведи Господь, и вовсе меня из дома вышибут».

Эта картина так живо представилась Дробышеву, что он стиснул зубы от негодования.

«А ещё заразит чем-нибудь. Кто знает, что она уже успела в притоне подцепить? – вздрогнул он. – Ладно хоть трипак какой, а то гепатитом или туберкулёзом наградит…»

Торжественное выражение совсем уже сползло с его лица, он втянул голову в плечи и как загнанный зверёк пугливо озирался по сторонам.

– Если собачка у вас живёт или кошка, то тоже буду ухаживать, – не замечая в нём перемены, говорила девушка. – У меня дома тоже собака есть, овчарка, Жулей зовут. Она в прошлом году ослепла на один глаз. А ещё…

– Слушай, Леночка, – вдруг перебил её Дробышев, встав посреди улицы. – Пить что-то хочется. Ты меня подожди минуту, я воды куплю и вернусь, – он кивнул на соседний магазин. – Тебе взять чего?

Лена отрицательно мотнула головой, большими глазами растерянно глядя на мужчину.

– Ну ладно тогда. Я быстро. Жди!

Отойдя на несколько шагов, он улучил момент, когда девушка отвернулась в другую сторону, шмыгнул за угол, и со всех ног припустил по пустынной улице. Остановился он только через три квартала, и долго ещё не мог отдышаться, вытирая со лба крупный пот.

Лена ждала десять, двадцать минут, полчаса… Сообразив, наконец, что её спутник не вернётся, она всхлипнула, подхватила чемоданчик и поплелась обратно в салон…

В офисе

В бухгалтерии туристической фирмы «Аист» душно. Кондиционер сломался два дня назад, вентилятор, обещанный завхозом Полозковым, до сих пор не принесён, и сотрудники – две женщины бальзаковского возраста и их начальник Софушкин, маются от жары.

Софушкин, очень худой сорокатрёхлетний мужчина в джинсовом костюме и с длинным сухим лицом, на котором так отчётливо выделены скулы, словно их кто-то обвёл простым карандашом, сидит, откинувшись на спинку кожаного кресла и читает газету. Время от времени он отрывается от чтения и костлявой рукой отмахивается от надоедливой мухи, или с недовольством косится на мутное, заросшее пылью окошко кабинета, в которое глядит румяное июльское солнце. Обе бухгалтерши тоскуют. Одна, полная и краснолицая, в своей синей кружевной блузке напоминающая купчиху с картины Кустодиева, деловито купает чайный пакетик в щербатой розовой чашке. Другая, рыжая, с тонким бескровным лицом, сидит, подперев щёку рукой и мечтательно глядит на улицу, где, отливая на солнце глянцевыми спинами, медленно ползут автомобили, похожие на гигантских жуков. Мысли её далеко от городской суеты – на морском берегу, под пальмами…

Дама в синей блузке шумно отхлёбывает из своей розовой посудинки, и пристально смотрит на Софушкина. По её лицу пробегает лукавое выражение, глаза сужаются в щёлочки.

– Послушайте, Виктор Ильич, что это вы читаете? Про политику что ли? – обращается она к начальнику тем тоном, каким говорят с неважными, пустыми людьми. В офисе у Софушкина, несмотря на его ещё не пожилые годы, репутация зануды и ретрограда. Слывёт он к тому же молчуном, и если заговаривают с ним, то только со скуки, чтобы убить минуту-другую.

– Про санкции, – в ответ бурчит Софушкин, встряхивая газетный лист.

– И что же пишут? – вкрадчиво интересуется женщина.

– Пишут, Елена Николаевна, что товаров европейских у нас меньше стало. Сначала молочку и фрукты перестали нам поставлять, теперь вот автопроизводители с нашего рынка уходят. Месяц назад «Шевроле», теперь вот «Крайслер»…

– Эх, соскучилась я по нормальному французскому камамберу… – вздыхает бухгалтерша, заговорщически подмигивая своей рыжей коллеге. На лице той изображается страдание. Она тяжко вздыхает, поднимая острые плечи, и, не отвечая, и даже не меняя позы, продолжает смотреть в окно.

– Какой там он нормальный, – бормочет Софушкин, скрипя креслом. – Ерунда одна, химия. В Россию нормальную еду Запад не пошлёт. Что сами не едят, то нам и экспортируют: травитесь, мол. Вы знаете, например, что если в «Кока-колу» вечером положить кусок сырого мяса, то наутро он сварится? А ещё хорошо ей накипь снимать с чайника – налей до горлышка, доведи до кипения, и самая застарелая корка отвалится. Вот вам ваш Запад!

– Ну так то «Кола», а то сыр, – лениво продолжает Валентина Ивановна, разглядывая свои длинные перламутровые ногти. – Сыр у них хороший.

– А вы чаю с черёмухой и зверобоем попейте да потом, извините, в туалет сходите, – кривит рот Софушкин. – Увидите, сколько шлаков из вас выйдет. Нет, уж! Лично я к этой отраве ни за что не притронусь.

Все замолкают. В тишине слышны только уличный гул да похожее на него гудение мух под потолком. Вдруг за дверью раздаются оживлённые голоса и деревянный грохот – это рабочие возобновили начатую ещё утром работу – сборку рекламного стенда, предназначенного для установки на улице. Начинается дробный стук молотков. Тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук! Бухгалтеры ерзают на стульях и страдают. Им кажется, что гвозди заколачивают не в доски, а им в затылки. Эта пытка длится минуту, две, три… Рыжая бухгалтерша, наконец, не выдерживает молчания.

– Что, же, Виктор Ильич, и машины к нам бракованные поставляют? – скороговоркой выпаливает она, перекрикивая шум.

– Не знаю насчёт качества, а лучше бы их совсем не поставляли, – также поспешно отвечает Софушкин, хмуря редкие белёсые брови.

– Это почему же? На наших что ли вёдрах теперь ездить?

– Пешком лучше ходите – и полезнее, и безопаснее. В год на дорогах восемьдесят тысяч человек гибнет, а сколько ещё калеками становятся? И природа у нас не резиновая, воздух-то эти драндулеты не озонируют. Честно говоря, собрать бы их все, да скопом на свалку отправить. Увидите как сразу станет чисто и свежо. Да и пробки исчезнут. Вот посчитайте – в среднем автобусе семьдесят человек едет, так? А если их рассадить по отдельным машинам, то получится минимум тридцать-сорок автомобилей. Любая самая большая пробка в двух, максимум трёх автобусах поместится!

Между тем рабочие в коридоре окончили работу. Слышны ругань, крики, грохот падающих стульев – это стенд вытаскивают на улицу. В бухгалтерии наступает молчание – все прислушиваются к суете за дверью.

– Ну автомобиль комфортнее всё же, – вздыхает рыжая бухгалтерша, когда звуки смолкают. – Не современный вы человек, Виктор Ильич.

– Одному комфортнее, а сто человек должны опаздывать, здрасьте-пожалуйста, – возмущается Софушкин. – А насчёт современности это ещё бабушка надвое сказала. Привыкли сегодня путать значения слов «новый» и «хороший». Вы хоть что назовите, а раньше оно лучше было. Те дома, к примеру, что двести лет назад строили, до сих пор стоят, и ещё века три-четыре спокойно выдержат. А за вашу панельную многоэтажку вы хоть лет на тридцать поручитесь? Продукты опять же – двадцать лет назад всё было экологически чистым по умолчанию, а сегодня в магазинах химия и ГМО сплошные. Или взять одежду… У меня пальто дома есть фабрики имени Клары Цеткин, я его на первую стипендию купил в восемьдесят девятом. И до сих пор ношу. А сегодня что ни купишь, максимум на сезон-два хватает, а потом хоть в утиль, хоть на тряпки.

– Ну а электроника? – подначивает Валентина Ивановна, размешивая сахар в новом стакане. – И она раньше лучше была?

– А что? И она тоже. Возьмите любой компьютер, скажем, двадцатилетней давности, ну, пентиум какой-нибудь, и сравните с нынешним. Картинки на нём будут быстрее открываться, документы – тоже. А что вам ещё надо? Не ребёнок же вы в игры играть? И, заметьте, не будет там никакой рекламы, никаких вирусов, никаких дурацких обновлений, после которых половина программ не запускается. Нет, не говорите…

– А мобильные телефоны? – интересуется рыжая бухгалтерша.

– Да и телефоны тоже… – изогнувшись на кресле, Софушкин лезет в карман и выуживает похожий на селёдку исцарапанный мобильник с потёртыми кнопками. – Вот у меня Эрикссон эр триста двадцать. Двенадцать лет хожу с ним, и ни разу не подвёл. Работает пять дней без подзарядки, выдерживает любое падение, не сбоит, не ломается. А взять вот ваш «Самсунг», Марина Семёновна. То он деньги у вас ворует, то глючит, то разряжается, то дозвониться до вас невозможно…

Софушкин ещё долго рассуждает в этом же смысле. Обычно замкнутый и молчаливый, тут он, очевидно, сел на любимого конька, и говорит с волнением, с увлечением…

После обеда обе женщины выходят на лестничную клетку покурить.

Беседует о погоде, о зарплатах, о том, как с началом кризиса стало мало клиентов у фирмы. Наконец, дело подходит к излюбленной обеими теме – к Виктору Ильичу.

– А помнишь как он фыркал, когда я «Доширак» на работу принесла? – говорит Валентина Ивановна, прикуривая от серебряной зажигалки в форме морского конька тонкую дамскую сигарету. – Из кабинета чуть не выбежал, мол, не могу парами химии дышать.

– Помню, да. А знаешь, что он Васе Никанорову в прошлом году подарил на день рождения?

– Что?

– Скворечник!

– Скво-скворечник? – полная бухгалтерша прыскает посреди затяжки и, закашливается дымом. – Как это скворечник? – спрашивает она, ладонью поспешно разгоняя от лица сизое облако, мешающее ей видеть подругу.

– Ну вот представь себе! – отвечает рыжая бухгалтерша, ядовито хихикая. – Юбилей же был у человека, полтинник как-никак стукнул. Все дарили чайники, утюги, мы вот микроволновку с Любой Соткиной преподнесли. А этот – скворечник. Сколько они с Софушкиным вместе работают? Лет пятнадцать? И на тебе, дорогой товарищ, птичий домик.

– Ну с другой стороны логично – скворечник-то экологически чистый продукт. Сам он его что ли сколотил?

– Да сам, наверное… Интересно, чем он вообще занимается в свободное время? – задумчиво говорит Марина Семёновна, разглядывая носки своих лакированных, с большими кожаными бантами, туфель.

– В смысле?

– Ну как развлекается? На корпоративы он не ходит, кино не смотрит, никуда не ездит. Анька Абрамова из бухгалтерии рядом с ним живёт, на Домодедовской, так в прошлом году, когда у него отпуск был, она его каждый день в метро видела. В театр тоже не ходит. Говорит, все театральные актёры сейчас в сериалах снимаются, и невозможно смотреть. Дают, мол, какого-нибудь «Ревизора», а такое ощущение, что это серия из «Бандитского Петербурга». Актрисы так и норовят из платьев выпрыгнуть, все актёры как один на воров в законе похожи…

– Не знаю, – отвечает ей подруга, закусывая губу и равнодушно пожав плечами. – Дома сидит, наверное, как рак-отшельник да советские фильмы по телевизору смотрит.

– Да-а-а-а, – вздыхает рыжая бухгалтерша. – Вот так и старость приходит.

– Ну он не старый же ещё… Сорок пять лет – не старость.

– В том-то и дело, что не поймёшь, когда тот самый возраст наступит. Ещё пять лет назад был мужик как мужик. Одевался нормально, машина у него была хорошая, телефон современный. И постепенно вот ты видишь во что превратился.

– А, может, он просто скряга? – сделав презрительную гримасу, интересуется Валентина Ивановна. – Сама посуди – одевается в обноски, ездит на метро. А зарплата у мужика, на минутку, восемьдесят пять тысяч. Небось помрёт, а у него в подушке или под матрасом найдут все эти деньги…

…Пока коллеги перемывали ему кости, сам Софушкин был занят странным и хлопотливым делом. Как только женщины вышли из комнаты, он достал из ящика стола толстую стопку бумаги, подошёл к факсу, и затем долго отправлял по нему какие-то листы, с опаской оглядываясь на дверь…

Вечером, выключив компьютеры и сложив финансовые документы в сейф, бухгалтеры расходятся по домам. Обе женщины направляются на корпоративную стоянку к своим «Ситроенам», а Софушкин сворачивает за угол здания и, пройдя два квартала, ныряет в метро.

Вернувшись домой, он наскоро переодевается, и, зайдя на кухню, включает огонь под маленькой синей кастрюлькой с гречневой кашей. Ожидая пока будет готова каша – единственное его кушанье за весь день, Софушкин открывает старенький ноутбук с серыми проплешинами на серебристой крышке, и читает электронную почту. Он пропускает обычный рекламный спам и служебные письма, и сразу выбирает сообщение с темой «Из Петербурга».

«Дорогой мой Витенька! – читает он. —

Копии банковских квитанций получила, спасибо тебе! Сегодня ходила проведать Илюшу. Врачи пока дают ему преднизолон и панкреатин, но позавчера также сделали капельницу с каким-то новым кортикостероидом.

На нашего мальчика сейчас больно смотреть. После простудных осложнений ему стало совсем плохо. Он весь покраснел, и на щёчки выступила сыпь. К тому же болезнь дала какое-то осложнение на зрение, и он с трудом видит. В этот раз он меня даже не узнал, и заплакал, когда я стала гладить его по головке. Больно теперь вспоминать, как всего две недели назад нас отпускали погулять на Елагин, и он играл там с другими детьми. Впервые за эти страшные пять лет я тогда на минуту почувствовала себя спокойно, так, словно он никогда не болел и не было всех наших мучений…

Вместо Сидоренко Илюше назначили нового доктора по фамилии Колобков. Это маленький лысый старичок, очень добрый и ласковый. В больнице его хвалят, говорят, что на муковисцидозе он специализируется более двадцати лет. Мне показалось, что он любит детей. После первого осмотра Илюши он порекомендовал продолжать прежнее лечение. Надеюсь, всё пройдёт успешно, потому что если курс здесь не даст результатов, то придётся ехать во Франкфурт, как советовал Сокольников.

Милый мой Витя, я понимаю как тяжело тебе приходится, и чем ты жертвуешь для нас. Мне трудно даже представить, каково тебе с твоим гордым, щепетильным характером выносить нашу вынужденную нищету. Но очень надеюсь, что с Божьей помощью мы преодолеем все трудности. О том, когда начнётся следующий курс лечения, сообщу тебе по электронной почте. Звонить отсюда, как тебе известно, дорого.

Целую!

Твоя жена,

Екатерина».

Собака

Политический обозреватель газеты «Московские известия» Валерий Пряников – свежий, румяный и глянцево лысый человек – вошел после обеда в свой тихий кабинет.

«Ах, хороши биточки были! – думал он, поджимая лоснящиеся губы и обтирая влажное лицо платком. – И какая прелесть этот мясной соус!.. А фаршированный перчик!.. А куриные котлетки!.. Все удалось, все удалось…»

Прежде чем усесться за стол, он прошелся из стороны в сторону и даже раза четыре присел, придерживаясь за подоконник и каждый раз хрипло крякая. Совершив таким образом моцион, он развалился в кожаном теплом кресле и, зажмурясь, сладко потянулся, задрав кверху свои короткие ручки и по-кошачьи выгнув широкую мягкую спину.

«Все, все – за работу!» – наконец сказал он себе, привычным движением мысли прогоняя еще тающие на нёбе последние воспоминания об обеде.

На столе задребезжал телефон.

– Валера! – прогудел из трубки органный баритон редактора. – Ну что же ты не чешешься? По всей редакции тебя ищут!

– Обедал. А что случилось?

– Да ты новости в Интернете видел? Через полчаса жду от тебя материал о новом министре обороны!

– Сделаю, сделаю! – ответил Пряников, включая компьютер.

На сайте агентства «Интерфакс» он увидел такое сообщение:

«Москва, Кремль. Президент России Владимир Путин произвел кадровые перестановки в кабинете министров. В частности, глава государства подписал указ о назначении министром обороны своей собаки – лабрадора Кони. Президент выразил уверенность в том, что новый министр будет успешно работать в этой должности и оправдает возложенное на него доверие».

Пряников не сразу поверил своим глазам. Торопясь, просмотрел ленты других информационных агентств, но ошибки не было. Он пожал плечами, посмотрел на часы и начал писать:

«В новом назначении легко усмотреть дань историческим традициям. Известно, что римский император Калигула ввел своего коня в сенат – один из первых известных человечеству органов демократической власти. На Востоке традиции в отношении передачи части властных полномочий животным насчитывают тысячи лет. Так, в ряде индуистских культов священные коровы часто назначались на значительные государственные посты».

Слово шло за словом, строчка за строчкой. Пряников обтер платком шею и увлеченно продолжал:

«Новое назначение – весьма грамотная, тщательно проcчитанная пиар-акция. Кони и в России, и за рубежом известна ничуть не меньше иных кремлевских чиновников первого ранга, но, в отличие от них, Кони и у политических оппонентов президента, и у его союзников вызывает одинаково положительные эмоции. Наверняка кадровые перестановки в российском правительстве получат одобрительную оценку и у „зеленых“, которые набирают все больший вес в европейских правительствах и органах выборной власти».

Тут Пряников вспомнил о своих широко известных в газетных кругах либеральных и даже чуть-чуть оппозиционных взглядах и написал следующее:

«Все-таки решение президента имеет и слабые стороны, за что ему не избежать обоснованных упреков. Ведь лабрадор Кони – собака, как известно, не служебная. И наше общество, с его здоровым консерватизмом, наверняка крайне негативно воспримет назначение еще одного гражданского министра обороны. К тому же, Кони – сука, а не кобель, а дама на посту главы военного ведомства – явление в российской истории ранее небывалое».

Он наморщил лоб, прокашлялся в кулак и добавил:

«Однако не спешите обвинять нового министра в профессиональной непригодности. За рубежом женщины-министры обороны – не редкость. Так, во Франции этот пост уже пять лет занимает Мишель Аллио-Мари, в Латвии военное ведомство до недавнего времени возглавляла Линда Мурниеце».

Оставалось немного:

«Хотя Кони никогда публично не высказывала свои взгляды на проблему реформирования армии, равно как и на другие наболевшие военные вопросы, сомневаться в ее компетентности я бы не стал…»

Снова зазвонил телефон. Пряников снял трубку. «Гав-гав-гав! – донеслось оттуда. – Гав-гав-гав!..»

Журналист вскочил с кресла и… проснулся.

Он был дома, в своей постели.

– Гав-гав-гав-гав! – глухим прокурорским басом лаяла за окном собака.

Пряников сел на смятой постели и тряхнул головой, сгоняя остатки сна. Было темно. Из-за седой облачной мглы в комнату глядела круглая и красная, словно смущенная, луна. Вид у нее был такой, будто она только что цапнула «на лапу» и теперь ужасно стыдилась этого. Все заливал тусклый синий свет, на стенах беспокойно качались нечеткие тени деревьев, и было слышно, как за окном, с сухим шелестом, похожим на звук сыплющегося риса, возится вьюга. Черные, как будто вырезанные по металлу, силуэты зданий уже довольно резко выделялись на фоне сереющего предрассветного неба.

Пряников встал и прошелся по комнате из угла в угол, шлепая босыми ногами по холодному паркету.

– Господи и приснится же такое! – бурчал он под нос, потирая потные ладони и по-петушиному двигая шеей. – Приснится же!

«Разве что статью в завтрашний номер окончить?» – подумал он, садясь за стол и перекладывая бумаги. Так, где же я остановился? А, вот».

«Тактика назначения крепких, сложившихся профессионалов на должности, которые на первый взгляд далеки от их профильной специализации, уже многократно оправдала себя. Так, бывший экономист Михаил Зурабов эффективно действует на посту министра социального развития, а промышленник Фурсенко успешно реформирует министерство образования. В этой связи назначение Анатолия Сердюкова – бывшего главы федеральной налоговой службы – на пост министра обороны выглядит весьма продуманным и логичным шагом».

Уже где-то далеко был слышен мощный гул снегоочистительной машины, внизу у подъезда раздавались торопливые шаги – начинался новый день.

«Хотя Сердюков никогда публично не высказывал свои взгляды на проблему реформирования армии…» – писал Пряников.