Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

– Есть группа людей, которая никак себя не называет. Они поставили цель разрушить русский язык и русскую цивилизацию, потому что цивилизация – это язык. И только языки с высокой долей абстракции способны быть пригодными для того, чтобы строить империи… И они делают все, чтобы уничтожить нашу цивилизацию…

Один из журналистов захлопнул свой планшетный компьютер, встал и тихо вышел из зала, двое других начали собираться. Еще один спросил, не поднимая руки:

– План Даллеса что ли?

Об этой известной советской подделке Федор слышал от своего брата, который, крайне уверенный в ее истинности, даже вывешивал цитаты о планах уничтожения русских даже на кухне и в туалете, за что мать его всегда ругала. Мать, всполохом загоревшаяся в его памяти, спутала все мысли, и Стрельцов снова уперся носом в блокнот, чтобы изъят из него свое сообщение.

– Нет, не план Даллеса… Они прячутся, так как не хотят быть обнаруженными. Для этого не используют никаких имен, никаких знаков, и даже никак себя не называют, пока ты не будешь посвящен в их круг…

– Масоны что ли? – спросил с легкой издевкой журналистка справа.

– Да нет же… Они… – он снова принялся перебирать слова, чтобы хоть как-то определить их род деятельности

– Тогда может быть блоггеры Пентагона? – поддержал кто-то еще.

– Скорее вежливые люди, – добавила сидящая рядом с ними девушка, вспомнив эпизод десятилетней давности.

– Не совсем… – произнес Федор, – они… – Он не придумал ничего лучше, чем сказать самое близкое, что пришло в голову: – Лингвисты…

Раздался нескрываемый дружный смех. Еще двое, хватаясь за животы, покинули пресс-конференцию. Смеялись уже и те, кто сидел с Федором за одним столом. Женщина даже наклонилась к седому политологу и тихо, но недостаточно тихо, чтобы не услышал Стрельцов, спросила: «Надо будет спросить Горчакова, зачем он нас пригасил в этот цирк».

Стрельцов терял контроль уже не над залом – зал он сразу потерял как открыл рот – он терял контроль над собой. Не видя никакого выхода из глупого положения, он уже собирался встать и бежать из зала, забыть все как дурной сон и никогда не лезть в политику, простить убийцу и выкинуть из головы все слова Горчакова, самого Горчакова, Столетова, всю эту шайку лингвистов-радикалов, а может быть даже и Елену с ее покойным отцом, за которого он тоже неосмотрительно пообещал отомстить. Но что-то приковывало его к стулу, и бежать он не мог, мог только бормотать нечто маловразумительное.

– Нет-нет, вы не понимаете… Это все очень серьезно… Они занимаются политическим шантажом!

Девятая фраза из списка Горчакова снова привлекла всеобщее внимание и временно остановила массовую эмиграцию из зала. Кое-кто сел обратно на свое место, кто-то, уже значительно продвинувшись в сторону выхода – на чужое.

– Я вам расскажу, как они узнают друг друга! – не сдавался Федор. – Они используют слово «мы» только в отношении членов своей группы, а со всеми остальными говорят «я и ты»…

Смех в очередной раз заглушил его неуместных монолог.

Федор Cтрельцов так и не закончил свое импровизированное выступление. Журналисты сперва уходили по одному, а потом этот процесс превратился в лавинообразный. И вот уже не только они, но и приглашенные гости, отягощенные явной маргинализацией своей миссии, и даже редактор покинули зал, оставив его одного за пустым столом в пустом помещении.

Он сложил блокнот, iSec и кое-какие заметки в рюкзак и медленно, пораженный и подавленный, двинулся на выход. Там его попробовал задержать Горчаков.

– Ничего страшного, – произнес он, – просто они не могли не назвать то, что не может быть определено. А слова для этого не существует. И смех – это просто аварийная программа, с помощью которой они могли выйти из этого кризиса…

В какую-то секунду Горчакова даже хотелось предать дефенестрации, но благоразумие не отпускало Стрельцова, как разгневанный дух, вселившийся в тело и овладевший им. Стрельцов его просто не слушал. Даже не повернулся в его сторону. Просто прибавил шаг, – и вот уже бежал вниз по ступеням очертя голову, стараясь навсегда покинуть это место и забыть все, что произошло за последние два часа.

В тот день Федор так и не решился идти домой. Он купил бутылку водки, забрел в случайный двор где-то между Петровкой и Большой Дмитровкой. Сел в тени опадающего каштана и в одиночку принялся злоупотерблять. Возникали у него мысли наведаться к Лене, посетить Дениса или даже позвонить Горчакову и высказать про него все, что думает. Но Елена едва ли оценит его состояние и расстроится, Денис может и поддержит, но начнет ныть, что он его предупреждал, а Горчаков… Горчаков найдет объяснение и этому. Так он всегда делает.

Солнце только перед самым закатом выглянуло из-за туч и осветило верхние этажи соседнего здания. Его стекла в лучах света засверкали золотом, словно его молчание, словно молчание всех, кто в этот день для Федора умер. В одиночестве, оторванный от средств коммуникации, Интернета или телевидения, он воображал, что сейчас, в этот миг показывают его пресс-конференцию, и вся страна выливает на него звонкое серебро смеха.

Глава И. Выдомашнивание

На крыльце своего подъезда Стрельцов оказался только утром. С вечера он впал в тяжелое депрессивное состояние, усиленное возлияниями, и в таком виде пересек пешком весь город, скрываясь то от полиции, то от случайных групп с недобрыми намерениями, которые с виду походили на политических активистов, но фактически оказывались мародерами и бандитами, обмотанными партийными флагами и футболками.

Когда живешь в шаговой доступности от метро, кажется, что все в порядке. Но стоит пересечь пешком ночной город, сталкиваешься с его потаенной скрытой мордой, которая рычит и огрызается на твои вопросы. Разговоры об экономическом кризисе, которые шли по телевизору недели три подряд, только сейчас обрели свое зримое выражение. На улицах половина фонарей не горело, а ветер поднимал в воздух и кружил оброненный за день мусор. Все началось с серии сорванных международных контрактов между ведущими корпорациями, деятельность которых контролировал лично Дракон. Теперь эти малозаметные события привели к каскадному обрушению значительной части экономики.

На одной из улиц Федор увидел, как бомжи жарят кошку. Спасаясь от этого безумия, он свернул в подворотню, где застал небольшой картонный городок, в котором гастарбайтеры, что больше не выходил мести улицы, но и не смогли уехать на родину, шили из случайного тряпья одежды. Увидев Стрельцова, один из них что-то крикнул, и Федору пришлось бежать наутек и скрываться в темноте одного из подъездов сквота.

– Мы правильно движимся? Далеко еще до дома? – уточнял он у iSec.

– Военные отключили гражданские службы ГЛОНАСС, – ответило устройство. – Сегодня распространили официальное заявление. Считается, что так они смогут контролировать перемещение оппозиционных групп по городу. Местоположение определить не удается. Предлагаю ориентироваться по аналоговым табличкам на зданиях.

Практически паникуя, Стрельцов забрался на последний этаж, и перепрыгнул на крышу соседней пятиэтажки, спустился по пожарной лестнице во двор и, просочившись через ржавую ограду, оказался на одной из улиц, которую не найдешь на Яндекс-картах. Вскоре уже и путешествие по крышам начало казаться ему игрой воображения, иллюзией. А реальностью стали всполохи костра, разведенного посреди проезжей части, заваленной ржавыми автомобилями без покрышек и дверей. Огненные протуберанцы чертили на стенах домов узоры из хохломы.

Он хотел погреться, но злые языки пламени начали облизывать его руки нестерпимой жгучей любовью, и Стрельцову пришлось бежать во мрак, раскинувший свои нежные холодные объятья. Временами ему казалось, что Елена то появляется, то исчезает в темноте. Ему хотелось бежать за ней, догнать и слиться с ней прямо здесь, прижав к одной из стен мертвого города, чтобы она запустила ему под футболку свои руки и своими вечно красными коготками впилась куда-нибудь в области лопаток. И двойным криком разогнать тьму и зло вокруг.

Но когда он добегал до угла, ее уже не было. И ветер продолжал кружить вихри мусора, причудливо сплетая их в сюрреалистический узор.

Одна из улиц выглядела кривой, словно она обходила дома, наставленные здесь в случайном порядке. И хотя все это могло оказаться только у него в голове, Федор принял правила игры и направился прямо по ней, по разделительной полосе, строго ставя ноги на белое пластиковое покрытие двойной сплошной.

Иногда мимо проносились автомобили с погашенными фарами – словно призраки, устроившие вихрь и скрывающиеся от преследования. Иные сигналили, и Стрельцов шарахался от них в случайном направлении, не переживая собьют его или пощадят.

В какой-то миг стая собак, вышедшая из подворотни, учуяла его запах. Вожак с горящими красными глазами заревел и кинулся на Федора, согнав его с дороги на глухую темную поросшую кустами обочину. Не помня себя от страха, Стрельцов бежал по прямой дворами, перепрыгивая через скамейки, и собачья стая – десятки горящих глаз, дым из пастей и даже местами всполохи огненных язычков, вырывающихся из ноздрей – мчалась за ним, наперебой заливаясь лаям.

Охотничий азарт адского племени поубавился, когда Федор промчался под одной из арок и оказался на проезжей части, на которой шаталась неприкаянная пьяная компания. Судя по одежде – молодняк «младоцентрят», разодетый в партийные обноски. На груди надписи: «Продли себе будущее!». Но когда Федор пригляделся получше, увидел, что это самые настоящие орки из тех фильмов двадцатилетней давности, которые так нахваливал отец, но которые не представляли никакого интереса ни своими спецэффектами, ни игрой актеров. Спасаясь от них, Федор нырнул в кусты, переждал, пока те скроются из виду и рванул в противоположную сторону. Красноглазые твари еще преследовали его какое-то время, шныря вдоль обочины, но потом отстали.

Не то влекомый автопилотом, не то чутьем, обостренным алкоголем, а может и сверяя путь по звездам своей серендипностью, Стрельцов вскоре оказался в знакомых местах. А когда запели петухи, которых разводил на балконе сосед Ибрагим, недавно переехавший из своего аула в Дагестане и еще не приобщившийся к городскому образу жизни, Стрельцов уже стоял на пороге своего подъезда. Он безумно таращился на таблицу квартир, распределенных по этажам, соображая, что седьмая квартира в доме отсутствует.

Он стоял так и когда большой огненный шар выплыл из-за дома и медленно перебрался на свое утреннее место – в кронах двух тополей у дома напротив, на которых уже лежал первый легкий снег. А его незатейливые легкие пушинки, опадавшие с неба и очень похожие на тополиные, ложился на голову и плечи Стрельцова.

Медленно приходя в себя и разгоняя тьму вокруг, Федор понял, что ноги не могли привести его ни в какое другое место, кроме как домой.

Стрельцов поднялся на свой этаж, открыл дверь и прошел внутрь, в темный неосвещенный коридор, который он хорошо знал и на ощупь. Но лишь только он прикрыл за собой дверь, свет в коридоре вспыхнул, и он увидел Ивана, стоящего напротив, прислонившегося плечом к косяку своей комнаты.

– Ты где шлялся?

– Это обычно моя реплика…

– Прекрати юлить! Я все знаю!

Федор пожал плечами, неискренне изображая искреннее удивление.

– Мать всегда говорила, что мозги при рождении достались мне. Поэтому если кто-то что-то и знает, то я. А тебе неплохо бы было присосаться обратно к своей соске, – он кивнул в сторону дальнего угла коридора, где традиционно стояли пустые бутылки из-под алкоголя, предназначенные на выброс, – пока мозги окончательно не проветрились. А то глядишь, еще думать начнешь…

Иван вынул из кармана, словно заранее заготовленную распечатку, подошел ближе и чуть ли не ткнул Федору в лицо. На бумаге, обильно украшенной по краям баннерной рекламой, застывшей на тех кадрах, на каких застала их команда печати принтера, виднелись сообщения с Интернет-форума одного из националистических сайтов. Участники с аватарами, имитирующими свастику во всех своих возможных вариациях, обсуждали его вчерашнюю пресс-конференцию.

– Ну и что?

– Ты еще и придуриваться будешь! – завопил Иван. – И долго ты думал скрывать от меня правду?!

– Какую?

– Мой собственный родной брат – жидяра! – крикнул он, вложив в свой вопль все возможное отчаяние.

Для человека националистических взглядов, не осилившего «Войну и мир», не было более страшного разочарования.

– Ты это серьезно что ли? – уточнил он, не веря своим ушам.

– Пока наша страна разваливается, и орды жидоамериканцев столпились у наших границ, мой собственный брат оказался пархатым! Как я, десятник, мог допустить гниду в собственной семье?! – продолжал тот какой-то свой внутренний диалог словами неизвестного манифеста.

– Хватит пороть горячку!!

Но Иван его не слушал. Он продолжал фонтанировать агитматериалами, навечно впечатанными в его мозг годами посещения партийных съездов и попоек. Какое-то время еще казалось, что это все какой-то дурной розыгрыш или игра, но чем больше заводился близнец, тем больше казалось, что это все взаправду и на полном серьезе.

– Собственный брат – жид! Гребаный пейсатый масон! Им мало захватить экономику, мало развалить армию, так они еще и в наши семьи проникли!

– Как я могу быть евреем, если я твой…

Федор не успел закончить. Сперва Иван приложил листок с перепиской к лицу Федора и толкнул его так, что тот отступил на пару шагов и закачался, а потом, как только тот отнял распечатку от лица, заехал ему кулаком между глаз, не жалея ни сил, ни отчаяния.

Федор упал на пол возле шкафа, там, где обычно аккуратными рядами стояла уличная обувь.

– Мать твою… – вывалилось из него, лишь только спина соприкоснулась с армейскими ботинками брата.

– Ты мою мать не трогай, жиденок! – брякнул Иван, а потом, после секундного замешательства, изо всех сил залепил пинком по правому подреберью Федора. Ровно туда, куда били его «младоцентрята».

Корчась от боли, а заодно примечаясь как бы спастись, Федор дождался, пока Иван изойдется в исступлении, цитируя одновременно и выдержки из публичных выступлений своего партийного лидера, и что-то гитлеровское о необходимости решить вопрос с евреями, быстро вскочил на ноги и рванул из квартиры. Благо он так и не закрыл на замок за собой дверь, когда вошел внутрь.

Сзади еще доносились проклятья, русские национальные ругательства и что-то про «обрезанных паразитов», но по звукам Федор понял, что его не преследуют. Место, где он вырос, стало одновременно чужим и опасным, словно квартиру обволокло какое-то проклятье безумия, поразившее не только отца, но и собственного брата.

Примиряясь с этим, Федор решил для себя, что семья для него временно не существует. И это не только сняло тяжелый камень с его плеч, но и дало определенную свободу и облегчение. Уже на первом этаже он решил, что как минимум теперь нет никого, перед кем он должен оправдываться за свой провал на пресс-конференции.

Лишь только металлическая дверь подъезда захлопнулась за его спиной, из-за угла вынырнули два здоровенных лба в темных плотных куртках, один мускулистый и подтянутый, другой полноватый и несколько низкорослый, которые быстро окружили Федора и прижали к металлической двери подъезда. Система отторгала неконтролируемый знак: Стрельцов сразу почувствовал себя трупом – как тот, которому надо дать объяснение, чтобы город-автомат смог его встроить и тем устранить угрозу целостности.

– Федор Стрельцов?

– А… не… я его брат Иван, – проблеял Федор, выжимая из уставшей белой губки мозга остатки сообразительности.

– А Федор где?

– Ну он спустится щас. Шнурки не может никак завязать…

– Пил что ли?

– Ну да, мы вместе бухали. Да нормально! А вы к нему по делу?

Один из этих подозрительных типов, полноватый, положил свою массивную руку на плечо Федору и, развернув, оттолкнул от двери. Другой приложил магнитный ключ к двери – такой, который открывает все магнитные замки – и, распахнув дверь, скрылся в чреве подъезда. Второй нырнул за ним.

Лишь только преследователи скрылись, Стрельцов направился в сторону метро, постоянно ускоряя шаг. Под арку он не пошел, слишком свежи были его воспоминания о начале всего этого занятного приключения, длинной в два с половиной месяца. Предпочел обойти дом. Когда он оказался у самого угла, из подъезда выскочили те двое в куртках. Федор успел спрятаться за кирпичную преграду прежде, чем те оглянулись по сторонам. Один из них указал на арку как на самый вероятный путь Стрельцова, и они оба наперегонки ломанулись в нее.

– Здесь живет Том. И это его дурдом… – процитировал Стрельцов тэглайн вышедшей на днях мэшап-картины «Том Сойер и невидимое психовторжение».

Во всем этом мире оставалось не так много мест, куда можно было бы направиться и попросить убежища, даже если оно не было политическим.

Стрельцов вынул из кармана телефон, набрал номер Дениса и столкнулся с продолжительными долгими гудками, после чего женский голос попросил оставить сообщение на голосовой почте после сигнала.

Не играя в эти игры, Федор раскопал в старой переписке iSec адрес Мешкова и направился прямо к нему домой, не используя городской транспорт и держась подальше от крупных проспектов и улиц.

Путь из Царицыно в Новогиреево предстоял долгий, и когда ноги его в районе Москвы-реки устали, он просто поймал машину поскромнее, договорился о цене и доехал до самого дома однокурсника – настолько, насколько позволяли перекопанные дороги и трубоукладчики, неожиданно ставшие частью предвыборной кампании.

Федор никогда не бывал у него в гостях, да и адрес узнал чисто случайно, когда Денис вместе с друзьями мимоходом позвал его на какую-то из своих сезонных пьянок, посвященных отечественной металлургии – то есть которые проводились без особых поводов. Он не особо одобрял такие мероприятия, потому деликатно отказался, сославшись не то на занятость, не то на отъезд. В очередной раз соврал, как делал всегда и везде. Но сейчас это силовое поле общепринятой договорной лжи давило на него, и заставлял опускать руки там, где необходимо идти вперед.

Он не решился звонить в домофон, дождался, когда из подъезда выйдет кто-либо из его жильцов. Прошмыгнув внутрь, он поднялся на четвертый этаж и замер перед дверью Мешкова, воображая как тот, насмотревшись его по телевизору, упрекнет в провале и еще раз скажет, что оказался прав.

Собравшись с духом, он нажал на кнопку звонка и подождал, пока откроется дверь.

Перед ним предстала женщина лет сорока пяти со впалыми щеками и мутным взглядом, волосами, сухими как трава в ближайшем Кусковском парке, еще не покрытая редким снегом, и руками жилистыми, с выпирающими венами и суставами, какие бывают у людей трудовых профессий.

– Здравствуйте…

– Нина Викторовна, – представилась она.

– Нина Викторовна, я хотел бы видеть Дениса.

Женщина опустила глаза и еле заметно показала головой, словно отвечала на внутренний, прерванный звонком, диалог с самой собой. Она мельком кинула взгляд на лестницу, потом на лифтовую дверь. Жестом она пригласила войти Федора, и сама первая вернулась в квартиру. Стрельцов последовал за ней.

В небольшой угловом коридоре свет казался тусклым, словно притушенным. Дверь прямо напротив входа закрыта, а следующая за ней дверь – за углом по коридору налево – открыта настежь. Посреди комнаты стоял большой стол, а на нем гроб, обшитый черной тряпкой, явно старый, словно запасенный заранее. Но и так, судя по обстановке в комнате, казалось очевидным, что у семьи нет больших денег чтобы купить стоящее последнее прибежище для покойного. Нина Викторовна сидела на краю дивана, на самом уголке, приложив платочек ко рту.

– Матерь божья… – вырвалось у Федора.

– Повесился окаянный! – прошептала мать.

Из ее сухих глаз еле-еле вышла одна слезинка, словно все они уже вытекли из них за последние сутки.

– Что случилось-то?

– Да позвонили на телефон, – она кивнула в сторону стационарного, старого, еще с дисковым барабаном, без встроенной памяти, повторного набора и даже экрана устройства, – сынок мой о чем-то долго разговаривал, а потом пошел и повесился, мерзавец!

Оцепенев, Федор продолжал смотреть на закрытый гроб. Едва ли кто-то захочет увидеть на похоронах жуткие странгуляционные полосы на шее Мешкова. Он бы этого точно не хотел. Сколько не замазывай, не чини и не закрашивай, все равно синие поперечные синяки проступят под любой косметикой.

– И когда?..

– Послезавтра хороним… – промычала женщина, закрыв глаза и рот платком.

– Еще позавчера общались… он веселый был. Что могло случиться? Что такое ему могли сказать, что он покончил с собой? – Федор судорожно ухватился за белый косяк, покрытый потрескавшейся краской. – Я же знал его! Не было ничего такого, чем ему могли бы угрожать! И он не боялся ничего!

Женщина отрицательно покачала головой.

– Вам уйти лучше…

– Да, я… да…

Оставив мать Дениса на том месте, где она и присела, Стрельцов прошел по коридору обратно, в сторону открытой входной двери, отжал на замке рычаг и, прикрыв дверь, захлопнул ее.

Утратив всякую осторожность, Стрельцов спустился по лестнице вниз и вышел из подъезда, задумавшись о том, куда дальше идти и что делать. Лишь пройдя пятьдесят метров, он спохватился, осмотрелся по сторонам и сошел с пешеходной дорожки на скрытую за кустами тропинку, идущую вплотную к дому, прямо под окнами первого этажа.

Уже свернув за угол и обустроившись на пне, скрытом от посторонних обильной придомовой растительностью, он вынул из кармана iSec, включил его и задумывался, правильно составляя вопрос.

– В моем доме меня поджидают плохие люди, мой друг покончил с собой. Как мне скрыться от преследования так, чтобы не нарушать социальных стандартов моего прежнего образа жизни?

Электронное устройство молчало дольше обычного.

– Вы готовы отказаться от дыхания? – задало оно традиционно нелепый вопрос.

– Нет, разумеется!

– Готовы ли вы принять участие в программе по реабилитации жертв среди мирного населения Чернорусии?

– Да что за вопросы! Нет! Ты что, сломался?

– Вы можете сменить знаковую систему, в которой существуете?

– Да иди ты…

Стрельцов не закончил фразу, остановившись на полуслове. Этот вопрос не казался таким уж однозначным в свете последнего опыта, который ему пришлось пережить.

Рука непроизвольно потянулась к челке, которую он перекинул на другую сторону, а потом вернул на прежнее место.

– Сменить знаковую систему? – уточнил Федор.

– Используя характерную для вас систему знаков, вы обозначаете свое присутствие в социальном пространстве. Изменив знаковую систему, вы перестаете реагировать на традиционные транзакции, принятые в вашем окружении, включая анонимные социальные группы, к которым принадлежите. Это затрудняет идентификацию вашей личности и, в силу системной административной инерции, приводит к накоплению ошибок при опознании, которые люди предпочитают игнорировать в интересах оптимизации процесса управления.

– Забывают…

– В качестве постоянной базы предлагаю использовать пространство лица противоположного пола, известного как Елена Серебренникова…

– Я так и собирался…

– … хотя ваш недостаточный социальный капитал в ее распоряжении не позволит вам использовать это пространство продолжительное время. Предлагаю увеличить его доступными вам средствами или использовать общие помещения без дополнительной защиты для ведения кочевого образа жизни.

Стрельцов представил, что компьютер мог иметь ввиду под «помещениями без дополнительной защиты». Бомжевать на вокзале ему совершенно не хотелось, а использовать какой-нибудь хостел не хватало денег.

– Ладно, разберемся, – проворчал он, складывая компьютер во внутренний карман куртки.

Путь его лежал к ее дому. Хочет она его видеть или не очень – у Федора не оставалось другого выбора. Останавливало лишь то, что девушка тоже могла быть в черном списке, и уйти из его жизни следом за матерью и Денисом, оставив один на один с нациствующим братом и отцом-алкоголиком.

Елена приняла его крайне холодно, словно что-то, над чем она работала всю свою жизнь, рассыпалось в прах, и виноват был в этом именно Федор, но доказательств этого у нее не было. Впрочем, эти фантазии быстро развеялись, когда она пригласила его попить чай с ванилиновыми сушками.

– Не в настроении? – уточнил он.

– Да не получается ничего, – грустно пояснила она. – Работала тут над одним проектом, но пока никаких особых перспектив. К тому же с подругой поругалась. Этой сучке не нравилось, что я посуду мою в конце дня, а не каждый раз после еды!

– Помиритесь еще.

– Конечно! – увереннее произнесла она. – Ведь наши с ней скандалы – единственное, что скрашивает ее серые будни!

Серебренникова улыбнулась, в ответ ей улыбнулся и Федор. Но только ради приличия.

– А мои проблемы с твоими даже не сравнить, – пожаловался Стрельцов. – Представляешь, Ваня назвал меня евреем и залепил между глаз…

– А я смотрю, у тебя нос какой припухший. Думала, по пьяни…

– И это тоже…

Тут только до нее дошло.

– Но как ты можешь быть евреем, если вы близнецы?

– Какие-то придурки с форума решили, что могу. У меня тут просто день был неудачный, пресс-конференцию давали…

– Да я слышала.

Объяснять ничего не пришлось, Федор кивнул в знак того, что не хотел бы снова переживать это унижение, хотя в этот раз всего лишь на словах.

Он не знал как подойти к самой деликатной теме.

– И еще друг повесился…

– Да ты что?!

– Денис. Ты его должна помнить, – у Федора вырвался глубокий вздох. – Ну, не то чтобы друг. Но мы очень сблизились последнее время на этой теме с лекциями по русскому языку. Так-то у меня практически нет друзей. Я иногда думаю, что я вообще никому не друг…

– Ты мне друг! – поддержала его Елена, явно повеселев.

– Всего лишь?

– Не наглей! В наших отношениях пока что ничего толком не ясно.

Федор изобразил на лице нарочито грустную мину, а потом, понимая всю нелепость ситуации, слегка хохотнул. Девушка, несмотря на свой общий минорный фон настроения, тоже рассмеялась, но сдержанно и несколько смущенно.

– Как представлю снова этот гроб перед глазами, самому жить не хочется…

– А почему так произошло?

– Его мать сказала мне, что его довели до самоубийства. Позвонил кто-то, они долго разговаривали, а потом он влез в петлю, ничего никому не объясняя…

– А так можно?

– Довести до самоубийства? Можно, наверное. После того проклятого вечера в ДК я уже ни в чем не уверен…

Ненавязчиво похлопав Федора по плечу, девушка поднялась со своей табуретки и ушла в комнату. Она вернулась спустя три минуты. В руках она держала старый ноутбук – еще с клавиатурой и большим монитором, какие были популярны в начале нулевых годов. Семейное предание гласило, что и сам Федор, будучи совсем маленьким, срыгнул на один из таких, закоротив какой-то механизм и уничтожив несколько месяцев работы отца. Но предание на то и предание, чтобы стать социально одобряемым развлечением в перерывах между вторым блюдом и десертом.

– Давай найдем его в социальных сетях?

– Я не очень люблю социальные сети, – признался Стрельцов. – По сути это огромные цифровые кладбища. Мой старший брат еще знакомился в них с девушками, следил за событиями, назначал встречи. Но сейчас это огромные могильники. На аналоговых кладбищах тебе дают только камень, на котором вмещается дата и пара фраз, а тут целый слепок с жизни. Заходишь на аккаунт, а там все: что делал, куда ходил, каких кривозубых котят постил. Ну и блуждаешь так среди призраков как по Валгалле. Очень депрессивная среда…

Елена, не вникая в размышления и признания Федора. Открыла ноутбук, дождалась, когда загрузится архаичная операционная система, и открыла браузер. Вскоре программа отображала аккаунт Дениса Мешкова в социальной сети «GraveBook», недавно купленный у рыжего миллиардера и ребрендированный крупной китайской компанией.

Несмотря на то, что прошли лишь сутки с последней записи покойного, вся стена была усыпана надписями «Помним и скорбим» или «R.I.P.». При этом народу было значительно больше, чем числилось в друзьях. Словно есть какая-то субкультура, которая шляется по аккаунтам незнакомых людей и оставляет множественные прощальные сообщения.

– Они, наверное, специально ставят везде подряд «любим и скорбим» чтобы убедить родственников, что их сына при жизни любили многие, – произнесла Елена задумчиво. – Большинство и рады обманываться, но те, кто трезво оценивал место их сына или дочери в обществе, вряд ли великодушно примут такой посмертный спам. Для них он больше похож на насмехательство, чем на благотворительность…

– Родителям вообще лучше в сеть не вылазить, – добавил Федор, наливая себе вторую кружку чая. – И вообще нужен детский надзор. Приглядывать куда родители ходят и где чего пишут. А то опасности на каждом углу. Написал что-то с виду безобидное, и тут же в мем превратился.

Серебренникова сдержанно рассмеялась, словно находилась на настоящем кладбище, а не всего лишь на странице в социальных сетях, а потом открыла последние фотографии Дениса, полные жизни, цветущие и красочные. В голове не укладывалось, что такое могло сподвигнуть его примерить плетеный галстук прямо у себя в квартире.

– А он симпатяга, – задумчиво произнесла она.

– Популярностью у девушек почему-то не пользовался…

– Серьезно?

– Да все не те попадались, – пояснил Федор. – Однажды рассказал, как пришел на свидание, купил букет роз, все такое. И тут девушка появляется. Берет его букет и раз – по щщам. Он ничего не понимает, а она ему: «Ты же своим друзьям-мужчинам цветы при встрече не даришь? Почему мне даришь? Это оскорбление!». Короче, феминисткой оказалась.

– Ужас какой!

– Я у него думал остановиться после того как мне уже нет ходу домой… – произнес наконец Федор.

Елена пристально посмотрела на него, а потом, слегка наклонив голову вправо, улыбнулась кончиками губ.

– Можешь у меня остановиться, пока моя подруга где-то шляется. Дня три есть, а там видно будет.

Поужинав, они вдвоем переместились в большую комнату, где по разным углам валялись неглаженные вещи. У девушек в принципе вещей много, но здесь они располагались во всем своем многообразии. Что-то даже не по сезону: летние футболки, шорты, платья.

– Ты извини, что у меня такой хаос!

– Да что там, вот Иван однажды мотоцикл в квартире разобрал. Так он разобранный и простоял несколько лет. Весь паркет мазутом залил. Вот это был хаос. А у тебя еще все в пределах нормы, – ухмыльнулся Стрельцов.

Федор уже направился в комнату Лениной подруги чтобы посмотреть на какой кровати ему придется спать, как взгляд его привлек небольшой красный платок с серебряной вышивкой, похороненный в куче под толщей полотенец и постельного белья.