Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

Он потянул за угол и освободил забавную тряпицу. На вид – точную копию той, что была повязана вокруг шеи Горчакова, когда сам он был у мецената-затворника в префектуре. Однако здесь, среди женских вещей она казалась настолько ни к месту, что и вообразить невозможно. Словно вставить в предложение из русских слов какое-нибудь «advanced».

– У твоей подруги есть парень?

– Нет, насколько я знаю, – незамедлительно ответила Серебренникова.

– У тебя? – несколько расстроенно уточнил он.

– Нет у меня никого, ты же знаешь…

Федор протянул ей шейный платок. Елена взяла его и пристально рассмотрела, проводя тонкими пальчиками по выпуклым «волшебным огурцам», обшитым серебряной нитью.

– Не знаю чье это… – через несколько секунд пояснила она.

– Я такой уже видел…

– Наверное, это к Наташе наша третья подруга заходила. Ну та, что у взрослого мужика живет. Ее, похоже, вещь. Не бери в голову!

Но Федор, которого сама жизнь научила брать в голову все, что попадалось ему на глаза последнее время, не мог так просто забыть это. Он взял платок обратно и принялся пристально изучать его, как это делала Елена в поисках каких-то указателей или зацепок.

– Может, это знак? – уточнила она.

– Знак чего?

– Знак меня! – решительно произнесла девушка.

Она выхватила у него из рук платок и попыталась повязать ему на шее, но Федор ловко выскользнул и отстранился.

– Что?

– Безродные натуралы такое не носят…

– Да-да, только родные «пративные»…

Елена приблизилась снова, но на этот раз принялась прикручивать платок не к шее, а к руке Стрельцова. Несмотря на разновкусицу в одежде, оказалось, что он смотрится на Федоре весьма элегантно, а в определенном смысле даже и стильно.

Когда она закончила, то попыталась сделать шаг назад, но Федор поймал ее за талию и демонстративно подтянул к себе. Она не сопротивлялась. Только схватила с гладильной доски, стоявшей посреди комнаты, пульт от телевизора и нажала большую красную кнопку, означавшую начало всего последующего шоу. Потеряв равновесие, Федор упал на спину на диван, а сверху на него повалилась Елена.

Пульт упал рядом, и, отскочив от мягкого ковра, закатился под диван.

Звук новостной заставки телеканала «Серебряный Дождь» оказался достаточно громким, чтобы заглушить все другие звуки в комнате.

– …комитет распространил заявление о том, что Консервативная партия Центра в своем нынешнем виде исчерпала свои возможности, и что новые времена, завершающий тридцатилетний период перехода нашей страны к демократии требуют новые политические решения. Председатель партии КПЦ Арсентий Зубцов, выступая от имени центрального комитета, заявил, что стране нужна двухпартийная система, и что наиболее удачным решением всегда считалось разделение партии власти на две равномерные части, которые и составят основу политического лидерства в нашей стране.

«После того как Дракон покинет президентский пост, возникнет проблема сохранения его наследия, – заявил Арсентий Зубцов на специально созванной пресс-конференции. – Чтобы не растерять завоевания более чем тридцатилетнего периода реформ, мы сейчас должны позаботится о том, чтобы создать устойчивую партийную систему, созвучную идеям демократии и свободы, которая не окажется связанной с именем одного человека, сколь бы талантливым и дальновидным он не был. Структурные изменения, которые мы инициировали в Консервативной партии – наш вклад в будущее этой страны и наших потомков».

Однако политологи не разделяют оптимизма партийных лидеров относительно будущего страны. Некоторые из них считают, что преобразование партии КПЦ в две новые партии – Православную партию Центра и «Единение» – только усугубит ситуацию в политической элите. Причиной тому называется имущественный вопрос.

Так, Елена Фелектистова, политолог, директор гражданского комитета «Наблюдатель», считает, что крупные финансовые круги поддерживали партию КПЦ в надежде на стабильность и безопасность их капиталов. «Разделение партии спровоцирует передел имущества, так как все крупнейшие капиталы страны тесно связаны с прежним руководством партии, а их сохранность и неприкосновенность гарантировал лично Дракон, – произнесла женщина с телеэкрана, которую Федор увидел краем глаза, и в которой узнал женщину справа от себя на той злосчастной пресс-конференции. – Теперь, когда Дракон и Партия становятся достоянием истории, у многих развязываются руки. И в случае с телекоммуникационной компанией „Старший брат“ мы видим признаки начала такого предела собственности».

Елена стащила с Федора футболку, а потом повалила его на пол, оказавшись сверху. Словно покойный Мешков был прав, она и правда суккуб. Но Стрельцов не знал, чего желать еще больше, чем этого…

– Конфликт вокруг отечественной телекоммуникационной компании «Старший брат» продолжает накаляться. Сегодня в обед полиция стянула к головному офису компании дополнительные силы ОМОНа. Командование распространило заявление, в котором требовало конфликтующим сторонам сесть за стол переговоров и обсудить сложившуюся ситуацию.

Напомним, крупнейший оператор местной и дальней телефонной связи, широкополосного доступа в Интернет, цифрового телевидения и сотовой связи, услугами которого пользуется более ста миллионов жителей нашей страны, подвергся рейдерскому захвату со стороны Национальной ассоциации телеоператоров. Согласно их позиции, «Старший брат» грубо нарушил условия соглашения о сотрудничестве, изменив правила на рынке телекоммуникаций и поставив других игроков в невыгодное положение, заставив нести потери и убытки.

Согласно правилам соглашения, «Старший брат» должен возместить убытки компаний за счет уплаты штрафов и компенсаций, однако новые трактовки в определениях, внесенные на днях Межведомственной комиссией по русскому языку, позволяют по-новому взглянуть на содержание соглашений и освободить «Старшего брата» от уплаты штрафов. Эта ситуация вынудила сотовых и Интернет-операторов сперва обратиться в суд, а затем использовать и внеправовые инструменты для возмещения своих расходов, включая захват здания и продажи части активов компании с нарушениями национального законодательства.

Согласно непроверенной информации, компания «Старший брат» находится под стратегическим контролем Дракона. Конфликт вокруг нее инспирирован силовой частью политической элиты, которая в преддверии выборов вступает в борьбу за власть и контроль над политическими активами, включая СМИ. Куратором компании, по нашей информации, является советник президента по вопросам государственного строительства и гражданского общества Александр Столетов, которого политологи относят к другой, старостоличной элите…

Глава К. Десемиозис

Звонок раздался посреди ночи, вырвав Федора из забытья и ночных кошмаров. Еще мгновение назад он разговаривал с призраком Горчакова, который рассказывал безумные истории о конце его вечности, разрушении языка и закате человечества, и вот уже он на полу в ее квартире, прикрытый одеялом, взятым из неглаженной кучи белья, в обнимку с обнаженной Еленой. Не хватало только яблока, чтобы развязать войну.

– Подруга пришла? – тревожно спросил он.

– Какая еще подруга?

– Твоя…

Елена повернулась и пристально посмотрела в глаза Стрельцову, медленно возвращаясь в реальность из каких-то ее, других, отличных и по-своему интересных снов.

– А… наверное…

– Откроешь? – уточнил Федор. – А то будет странно, если ее впустит в ее же квартиру какой-то подозрительный и незнакомый парень.

Серебренникова утвердительно кивнула, поднялась, накинула на себя один из халатов, что висели на гладильной доске неподалеку, и неторопливо направилась в коридор.

Соображая, что это странно, когда на полу лежит незнакомый человек без одежды и укрытый одеялом, и что перебраться на кровать соседки не получится, Стрельцов поднялся и, нащупав свою одежду на диване, быстро оделся. Вскоре, накинув на себя все, что нашел, Федор выглянул в коридор. Елена о чем-то разговаривала через дверь и искала глазами ключи.

– Кто это?

– Сейчас познакомлю…

Федор улыбнулся и, отвернувшись в сторону комнаты, неожиданно почувствовал какую-то необычную тревогу, словно резонансом сотрясшую все его тело. Будто вся вода в его теле неожиданно отозвалась на какой-то невидимый, незримый сигнал, ультразвук. Или что-то в ее голосе вызвало эту тревогу, или так составленные слова, усиленные характерной несколько надменной интонацией.

До полного комплекта не хватало только обуви…

– Ключи я последний раз видел на кухне, – соврал Федор.

Когда девушка скрылась в темноте коридора, он схватил гладильную доску, скинул с нее все тряпки и одежду и, нырнув следом за ней, быстро достиг двери на кухню, которую захлопнул и подпер доской. Поняв, что это все какая-то уловка, Елена кинулась к дверному проему и принялась молотить в тот кусок дерева, украшенный календарем и всяческими блесками, который отделял ее от Федора.

Ничего не объясняя, Стрельцов вернулся обратно к входной двери. Любопытство заставляло его заглянуть в дверной глазок, но он почему-то инстинктивно знал, кого там увидит. Нечто древнее, что-то вроде похищения души или страх заклятья, отворотило его от грубого стального листа входной двери. Он быстро схватил свою куртку и кроссовки, надел их, не зашнуровывая, и бегом направился в общую комнату, где находился выход на балкон.

Федор не знал что делать после того, как откроет стеклопакет. Но ему повезло. Рядом с балконом проходила пожарная лестница – рудимент старой советской архитектуры, уродующей фасад любого жилого здания. Он закрыл глаза и потянулся к ржавой металлической арматуре, сплетенной в спасительный выход.

Вскоре он уже находился внизу, с обратной стороны от подъезда, куда входил, когда шел к ней в гости. Если это те, кто посреди ночи явились именно за ним, скорее всего, их машина стояла с той стороны здания.

В голове все так же не укладывалась мысль, что именно она, Елена Серебренникова, человек, которому он сейчас доверял больше всего на свете, могла вызвать тех, кто решит все ее проблемы и оборвет все его поиски.

Федор бегом направился в соседний двор, но сообразив, что тут его и будут искать, направился дальше, и дальше, пока не забился в какой-то угол между котельной и гаражами, где валялся старый и грязный стул, выброшенный совсем недавно. Он сел на него и ощупал карманы, выкладывая то, что находилось в них. Практически все, что он принес в ее дом, он забрал вместе с собой: ключи от своей квартиры, паспорт, кошелек, телефон, уже разрядившийся карманный секретарь, отцовскую авторучку с надписью «VII Международный съезд лингвистов и филологов», блокнот, банка энергетика, антипохмельные таблетки и список Горчакова с десятью фразами, половину из которых он уже успешно употребил в дело. Даже красно-серебряный платок, который Елена с вечера повязывала ему на плечо, он каким-то чудом утащил в кармане джинсов.

Во двор въехала полицейская машина, и Стрельцов, вскочив со стула, углубился дальше в проем между стеной котельной и гаражом, прячась в глубокой тени. Если его тут обнаружат, бежать было бы некуда. Слишком тесный проход, кончающийся тупиком, ловушка по форме, западня по содержанию. Но машина миновала двор и скрылась в зазоре между девятиэтажками так же быстро, как и появилась. Его ли искали стражи правопорядка, или кого-то другого – теперь не имело никакого значения.

– Сменить знаковую систему… – произнес Федор вслух последнее предложение iSeca.

Сперва предложения казались странными, но только сейчас Стрельцов начал понимать значение этих слов. Он даже вспомнил свои первые наблюдения, которые он сделал, впервые столкнувшись с человеком из ДК. Скрыть можно либо утратив обозначение для чего-то, либо перестав подавать знак для существования. В этот момент у него и родился план скрываться. Но скрываться у всех на виду.

Стрельцов разложил на земле горчаковский платок, сложил в него паспорт, ручку и все предметы, что могли указать на его принадлежность к чему бы то ни было. Замотав вещи тканью, он спрятал этот куль в куче мусора в самом дальнем конце тупика, где никто не должен искать ничего ценного. Деньги он тоже зарыл вместе с документами и блокнотом. Если уж скрываться, то стоит быть последовательным в этом деле.

Сопротивляясь холоду, Федор снял с себя куртку, свитер, джинсы и последовательно, но быстро оторвал все ярлыки фирмы-производителя. Если избавляться от знаков, то на нем не должно остаться ни одного из них. И если такой подход верен, то удастся использовать оружие анонимной группы против них же самих – оставаясь не названным и невыделяемым из толпы. Тепловая смерть Стрельцова.

Расправившись с ярлыками и закопав свои вещи, Федор вылез из укрытия и пешком направился на юг, слабо представляя, где именно он найдет ночлег в этот раз. Минуя следующий двор, он снова перекинул челку слева направо, как делал это несколько месяцев назад в вузе, скрываясь от «младоцентрят».

Оставалось решить вопрос как выжить в большом городе без документов, средств к существованию и, в конечном счете, без языка. Но ведь город – автомат. Он просто не должен дать ему возможности умереть, все в городе нацелено на сохранение жизни до определенного предела, и любая случайная смерть ужасна, невероятна, скандальна и только увеличивает нагрузку на инфраструктуру.

В третьем дворе Стрельцова настигла полицейская машина, вынырнувшая из подворотни. Возможно, та же самая, что прочесывала дворы севернее. Полицейский вышел из автомобиля, посветил фонариком в лицо – в лучших традициях профессии – и окликнул его, назвав нейтральным и весьма знаковым: «гражданин».

Федор решил не произносить ни звука, следуя своей логике не демонстрировать никаких знаков вообще. Он не подал знака ни мимикой, ни руками.

Полицейский подошел ближе и посветил прямо в глаза.

– Вроде не пьяный, – крикнул он своему напарнику, что сидел в машине.

– Может наркоман?

Полицейский с фонарем схватил Стрельцова за руку, рванул рукав, обнажая локтевой изгиб. Но и там он не увидел никаких соответствующих знаков.

– Вены чистые…

– Ну его нахрен, – послышалось из машины. – Это все равно по ориентировке не проходит, чего возиться?..

После того как полицейские оставили его в покое и уехали, Федор направился дальше. Он вышел на одну из незнакомых улиц, дошел до ближайшей автобусной остановки и, укутавшись поплотнее, взобрался на скамейку с ногами. Усталость, разогнанная адреналином, возвращалась, но осенний холод и редкие снежинки, опускавшиеся на землю, не давали сомкнуть глаз. Настоящие бомжи, должно быть, спят и не в такую погоду, но Стрельцов не был бомжом восемьдесят первого левела, он не был никакого, так как только что зарегистрировался в этой игре. А инструкцию как выживать в таких условиях, ему не дали. Это все в прошлой жизни.

Пребывая в долгих размышлениях о своей дальнейшей судьбе, он так и не выкинул из головы надежду поквитаться с лектором. Хотя череда событий, которая случилась после встречи в ДК должна была доказать любому разумному человеку, что все эти построения в голове – это песчаные замки, что вскоре смоет приливом. Ветер носил по земле листовки с кандидатом в президенты Андреем Могилевским на фоне огромного флага недавно образованной партии ППЦ, прилив приближался.

Стрельцов не заметил как наступило утро, и редкие однообразные машины, вечно спешащие куда-то с выключенными или тусклыми фарами сменились серебристыми авто и даже троллейбусами, что искрили своими рогами, скребя провода над проезжей частью. Первые признаки приближающегося дня. Вскоре появились и первые маршрутки – автобусы китайской сборки «Желтый дракон». Со смешными дверями и зеркалами заднего вида, словно усики жука.

Хотя Федор не имел ни денег, ни документов, он все же поднялся в салон, минуя водителя и контролершу, что сидела в соседнем с ним кресле у лобового стекла, и направился в конец салона. На передних сидениях располагались две женщины с тяжелыми сумками, поодаль справа мужчина с ребенком, еще женщина преклонных лет – всего человек десять или около того. Федор миновал их всех и расположился на задних сидениях, где пахло бензином, и никого больше не было.

Когда автобус тронулся, контролерша поднялась со своего места и принялась обходить пассажиров, принимая с них плату за проезд. Когда деньги последнего, сидящего на два ряда впереди Федора, опустились в руку контролерши, Стрельцов меланхолично повернулся к окну и принялся разглядывать проезжавшие мимо автомобили.

Она подошла к нему тихо, как словно охотящийся хищник подкрадывался к своей смотрящей не туда, куда надо, добыче.

– Оплачиваем проезд…

Федор уже прокрутил в голове эти слова – точь-в-точь эти же самые. Словно кодовую фразу города-автомата, как часть того самого языка, на котором написан город, в котором есть эти «маладые люди», «кто последний в очереди?», «как дела?», «хочешь заработать?», «телефон интересует?» или «ты с какого района?». И, конечно же, он не отреагировал, даже не дернулся на знакомую каждому фразу, на которую его, как и каждого из нас, научили дергаться и реагировать.

Контролерша еще некоторое время постояла возле него, а потом, когда автобус крепко качнуло, наконец-то развернулась и ушла. «Может, я все же оставил какие-то незамеченные знаки, раз она меня не проигнорировала, а увидела?» – подумал про себя Стрельцов. Он оглядел себя целиком, но вид у него сегодня обычный, и никаких таких лишних знаков на одежде не виднелось.

Он вышел на седьмой остановке, плохо понимая, куда едет и зачем. Просто увидел из окна многочисленные скопления народа, в столь ранний час заполонившие всю Тверскую площадь, и решил смешаться с толпой, пока не стало поздно. И лишь он спустился с последней ступеньки последней двери автобуса…

…в переднюю дверь вошли двое. Один высокий, мускулистый, в черной кожаной куртке и темно-синих джинсах с многочисленными – часто декоративными – кармашками, – модных в нулевые годы. Другой попроще, в длинном сером плаще не по сезону поверх делового костюма, и несколько полноват. Те самые, что поджидали его дома, и от которых пришлось бежать.

Они показали водителю какое-то удостоверение, после чего у водителя проснулись модели поведения его далеких предков из Бухарского царства, и он принялся что-то объяснять, приняв подчиненную позу и начал интенсивно кивать головой, словно извиняясь за сам факт своего существования.

Другой человек, высокий, показал ему фотографию, распечатку на цветном принтере.

– Он ехал в вашем автобусе?

Водитель принялся рассматривать фотографию, а жестом одновременно подзывать контролершу.

– Не помню, не помню, – повторял он, обильно кивая головой.

Вскоре подошел и кондукторша. Повернувшись к ней, водитель переменился в лице и принял величественную, повелевающую позу, словно в один миг у него в голове перещелкнул набор ролей – социальных костюмов – которые он «одевал» перед разными людьми. И словно это уже другой человек, не напакостивший ребенок, а величественный взрослый, по отношению к которому напакостивший ребенок – кондукторша.

– Зина, – пробурчал он уверенным басом, – видела этого юношу в салоне?

Та взглянула на фото, потом зажмурилась, отерла глаза и снова взглянула.

– Нет вроде…

На фото красовалась фотография Федора Стрельцова из социальных сетей.

– Мы знаем, что он ехал в этом автобусе. Свидетели дали номер. Где он вышел? – произнес полноватый.

– Нет, не помню, – упорствовала Зина.

Тот, что в кожаной куртке, прошел вглубь салона и, вернувшись ко второму ряду сидений, указал на места рядом с теми, где сидели две женщины с чемоданами.

– Тут он ехал? – уточнил высокий.

Водитель отрицательно покачал головой.

– Когда уже поедем?! – крикнул кто-то с дальних мест.

Народ уже начал собираться и покидать автобус.

Высокий прошел дальше, Зина направилась следом за ним.

– Здесь?

– Нет, тут высокий молодой человек сидел… спал… Блондин, совсем не похож…

– А там?

– Там старушка какая-то. Я ее пожалела, даже денег не взяла. С моей матерью одного возраста.

– А на тех местах, над колесами?

– Мать с ребенком… уставшая…

– И в конце никого?

– Да в конце бомжи какие-то вроде были… не помню…

Смутно в голове у Зинаиды всплыло что-то вроде того, будто бомжи были не во множественном числе, да и вроде бы не такой уж и бомж, но она благоразумно промолчала, так как не смогла поверить, будто не запомнила пассажира – с ее-то профессиональной памятью на лица!

– Точно не видели? – уточнил снова полный человек.

– Мамой клянусь, не было его! – повторил водитель, интенсивно кивая головой.

Вся Тверская площадь представляла собой один большой палаточный лагерь. Однотипные квадратики палаток, растворенные в людской массе, сверху покрасили золотой краской. Золото – концептуальный цвет протеста. Он виднелся нынче повсюду: на транспарантах, настенных граффити «Воротилов – наш президент», на телеэкранах и листовках. Словно насмешкой при этом звучали слова оппозиционеров о том, будто страна нищая, и народу в ней живется еще хуже, чем до Дракона.

Федор неторопливо прошелся вокруг лагеря по периметру, насколько это позволял нескончаемый людской поток, движущийся по Тверской площади и помимо протестующих. На одном из входов в лагерь он замешкался, и группа оппозиционеров, раскрашенных в золоте, втолкнула его за периметр, оттеснив к одной из палаток и небольшой импровизированной сцене из алкогольной тары с настилом. На сцене стоял человек в пальто, явно не из числа протестующих.

– Так, вы, слева, не околачиваемся, – выкрикнул он группе молодых протестующих, – мы не сможем дать людям свободу и нормальную конституцию, если все будут такими индивидуалистами!

Чем-то организатор удивительно походил на Гошу из КПЦ, что приходил к нему с «младоцентрятами» на дом. Только повыше и меньше подзаборных манер.

– Подходим, подходим!

Стрельцов хотел было развернуться и направиться к выходу, как ворвавшаяся на территорию лагеря вторая порция оппозиционеров подтолкнула его еще ближе к сцене и к организатору.

Люди рангом пониже подтащили три коробки, до верху набитые желтыми куртками, на которых красовались проклеенные золотом лозунги вроде «Воротилов не гей, все геи сидят в Кремле» и «Game over». Они принялись ходить между оппозиционными группами и раздавать куртки, указывая, кто и где будет находиться, что есть и что говорить, пока носят эти куртки.

Один из подручных лет тридцати пяти прошел мимо Стрельцова, словно его не заметив, а потом через несколько секунд вернулся, пристально вгляделся в его лицо и протянул куртку с лозунгом «Мы долго молчали!».

– Черт, и где набирают такую серость! – возмутился он прямо в лицо Федору. – Раньше в оппозиции были настоящие бойцы, каждый десятерых стоил…

Стрельцов молча взял куртку.

Исполнитель явно ждал какой-то реакции на свою колкость, но когда не дождался, изрядно повеселел и показал рукой в направлении севера.

– Ты будешь приписан к седьмой палатке. Будешь там жить. Днем у нас протесты, но это не по моей части, это как организаторы скажут. А с вечера до утра чтобы находился на территории лагеря. Мы – участники голодовки, и требуем, чтобы власть ушла сама. Но сама она не уйдет. А если уйдет, то не скоро. Поэтому обживайся, утепляйся, знакомься с людьми. Вещи первой необходимости и еду на два ближайших дня найдешь в палатке…

– Голодовка? – уточнила девушка, стоящая за плечом у Стрельцова. – Но нас в штабе не предупреждали, что будет голодовка.

– Все согласовано с вашим председателем! – успокоил ее исполнитель, вручив куртку не по размеру с лозунгом «Game over». – Вещи первой необходимости и еду найдешь в палатке… вы приписаны к девятой… Помните, когда власть несменяема, она невменяема.

Он скрылся со своими куртками в толпе так же быстро, как и проявился из нее. И вот уже очередная волна протестующих хлынула в проход и спутала все, словно напор воды. Подхваченный людским течением, Стрельцов оказался в другом конце лагеря с курткой в руках. Ни девушки-оппозиционерки, ни организатора, ни одного знакомого лица в округе. Ничто так не отображало логику его нового действия.

Он надел куртку, примерив чужой знак, и направился к ближайшему костру.

Ребята, что сидели вокруг огня, едва ли походили на тех отморозков, что избили Стрельцова в подворотне. Чем-то они казались ему родственными: такие же студенты, смутно представляющие как жить после того, как закончат вуз, и плохо ориентирующиеся в современной политике. Так же как и Федор, они чувствовали, что с их страной что-то не так. И они выражали эти свои наблюдения и опасения открыто, жаря на костре корки хлеба.

Федор присел рядом на ржавую бочку. Сейчас никого не волновало, что протестующие жгут костры в черте города. И уж точно никого не беспокоило, что мусор не вывозится. Медленно разрастающийся экономический кризис, словно подогнанный под выборы, принимал лавинообразный ход. Если еще три месяца назад скорый уход Дракона всего лишь поколебал «голубые фишки», а из магазинов пропали любимые котлеты, то теперь общий разлад системы управления приводил к печальным последствиям. И Федор понимал причину всего происходящего, а девочки и мальчики, греющие руки в языках пламени, нет.

– Ничего, вот сбросим Дракона, жизнь наладится, – продолжал один из оппозиционеров. – Настанет в стране свобода, честные выборы и экономика тоже наладится.

– Да нет, надо конституцию переписать! – возразила девушка напротив. – Если конституция останется в таком вид, мы никогда не войдем в круг развитых и демократических стран, потому что конституция у нас – это рудимент советской. Вот уже прошло тридцать три года, а мы все никак не попрощаемся с совком!

– Да, совок это детище Сатаны! – поддержал ее сидящий рядом парень с большим серебряным крестом на груди.

– Ну, я не знаю, сатаны ли или там бога, но только всеобщая смена власти поможет нам установить в стране обязательные демократические процедуры, – продолжал первый. – А процедуры это самое главное. Потому что если нет процедур, то элита не может рекрутироваться, а если она не может рекрутироваться, значит, она начинает чувствовать себя безнаказанно и совершать должностные преступления. А в нашем случае нужна не только смена власти, но и люстрации. Это чтобы продажная элита была окончательно отстранена от управления страной, а их место заняли новые, способные кадры…

– Да! Да! Это то, о чем я и говорю! – поддержал его парень с крестом. – Чтобы спасти страну от происков Сатаны, нам необходима новая сильная власть, которая защищает истинно православные ценности от греха и юродства. И чтобы эта новая власть в духе византийской симфонии поддерживала русское народное самосознание, и оказало отпор враждебному духу западному, чуждом у нам культурному коду!

– Точно! Конечно! – Сидящие вокруг в знак поддержки закачали головами.

Тот, что говорил о либеральных ценностях в самом начале, едва ли его понял, но тоже в знак согласия кивнул. А может это был уже другой он? Тоже притаившийся там, внутри его черепушки? Такое часто бывает, что одной половиной мозга мы верим в демократические ценности, а другой его половиной, не узнавая себя, защищаем нечто другое, плохо сочетающееся, а то и вовсе конфликтующее с ранее сказанным.

– Что-то не похожее, что вы об одном и том же говорите… – произнес Федор, нарушая идиллию всеобщего согласия. – Один о русском национализме, другой о свободе и демократии…

– А ты еще кто такой? – выпалила девушка напротив.

В словах ее прозвучало некоторое отчаяние, словно кольцо, по которому кружила ее простая одномерная мысль, неожиданно разомкнулось, вынуждая думать своей головой, а не по уже заложенной схеме. А думать даже физиологически больно, да и это всегда затраты энергии. Она же до сих пор находилась в энергосберегающем режиме.

– Я? – переспросил Стрельцов, смутно представляя, какой знак на себя надеть. – Ну. Я так, студент… недовольный…

– Иди отсюда, недовольный, – несколько мрачно произнес парень с крестом.

Сообразив, что все эти потоки мыслей, изливаемые у костра не более чем ритуал, призванный ощутить некоторое единство людей с разными взглядами, а вовсе не осмысленная беседа о судьбах страны, Федор улыбнулся и вышел за пределы их круга. Несогласные оказались на редкость нетерпимы к несогласию с ними.

«Живут, не приходя в сознание», – подумал он. И направился в центр лагеря, откуда доносился громкий прерывистый смех и музыка.

Пока он добирался до центральной сцены, пошел снег. Обильный, хлопьями, который с утра не предсказала ни одна метеорологическая служба. Мощным зарядом он накрыл лагерь, обильно положив на сиденья, палатки, навесы и асфальт обильные кучи воздушного серебра. Стрельцов поднял глаза к небу. Облака висели так низко над городом, что казалось, будто достать до них – это лишь вопрос того, где достать хорошую лестницу.

Федор укутался в свою новую куртку и ускорил шаг, чтобы как можно скорее добраться до ближайшего костра в центре лагеря. Вскоре он оказался возле одного из них. Там не происходило ничего принципиально нового.

– Вот вы говорите, что президента надо сменить, а я так не считаю, – зычно произнес молодящийся активист в золотой куртке с надписью «Вор должен сидеть в тюрьме» лет тридцати пяти-сорока. – Вот свергнем Дракона, немного осталось. А дальше что? Займет его место какой-нибудь драконыш. И по новой все. А нам это надо?

Небольшой круг замерзших оппозиционеров, толпящихся возле него, отрицательно закачали головами.

– Надо менять форму правления. Парламентская республика! Пусть депутаты решают. Чем больше людей принимает участие в порядке управления, тем лучше!

– А президент?

– А президента будет назначать парламент. Будет такая техническая фигура, которая решает какие-то острые ежедневные вопросы, а не управляет государством в целом…

Стрельцов прислушался к этой группе протестующих, и остался бы с ними, если б его взгляд не привлекла девушка и парень, соревнующиеся в армрестлинге на бочке из-под нефти, объемом в один баррель. Федор подошел ближе и увидел, что у обоих руки раскрашены татуировками. Символы, выведенные зеленой краской, казались удивительно знакомыми. Здесь и «ярило», и «коловрат», и некие руны, которые Иван зачем-то называл «славянскими», хотя их разработал какой-то лингвист-самоучка пару лет назад.

Девушка постепенно взяла верх над парнем, и тот сдался, не дожидаясь того момента, когда она положит его руку на стол. Когда это произошло, столпившиеся вокруг крепкие ребята легко рассмеялись и похлопали по плечам и его, и ее.

– Привет всем, а вы откуда? – спросил Федор.

– Здрав будешь! – ответила девица, повернувшись.

– Мы тусуемся у горнила Сварога, – пояснил один из зрителей, показав пальцем на одну из палаток.