Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

– Само собой не было получено что?

– Само собой ничего не было получено. Мы там же где и были. Открывали многие двери, но в активе ничего. Так же как на Шри-Ланке. Вон позавчера закончилась гражданская война. Правительство и сепаратисты подписали мирный договор и остались при своем. Сколько народу поубивали, сколько городов разрушили, сколько денег спустили, сколько сожгли техники. А в результате каждый что имел, то за ним и осталось.

Несмотря на холод, толпа продолжала кучковаться и реветь, хотя и не так громко. Елена все еще выступала. Казалось, ее речь значительно длиннее, чем у Никиты Воротилова.

– Двадцать шестого января пройдут выборы, а двадцать восьмого наступает новый год по китайскому календарю. Год зеленого дракона заканчивается. Начинается год змеи. И это символично! Дракон пришел к власти в двухтысячном – в год дракона, потом вернулся к власти в двенадцатом, в год дракона. Вместе с выборами мы прощаемся с Драконом. Мы требуем оставить наследие Дракона в этом году, и войти в год змеи с новыми надеждами на честность, свободу и демократический выбор!

Судя по крикам в толпе, метафору никто не оценил.

– А девка-то в плюсе! – проронил Денис. – Поднялась из самых низов. Занималась махинациями с кредитами, проституцией, снимает квартиру в обмен на секс и делает карьеру за наш счет и по нашим правилам.

– Боюсь, мы даже не можем ее обвинить и осудить, – ответил Федор. – Потому что наши попытки ее осудить – это тоже всего лишь формы речи, возможные через поврежденные слова, которые мы используем…

Свет в подвальном кафе «Бессеребренник» на Старой площади приглушили, чтобы создать атмосферу мистерии и тайны, но в нашем гиперреальном мире этот простом прием уже не действовал. Кругом висели бумажные снежинки, пахло хвоей и мандаринами, хотя ни елки, ни мандаринов в помещении нет. Симуляция запаха, симуляция ощущения, симуляция праздника. Потому не приходилось удивляться, что мало кто заражался праздничным настроением. Тех же, кто помнил, что это изначально за праздник, и того меньше. А ведь это Рождество, важный праздник для страны, которая еще помнила, что считалась православной.

Горчаков снял пальто и передал ассистентке. Из рукава выпала визитная карточка, словно заготовленная карта из рукава неосторожного шулера. Работник кафе с табличкой «Алексей» на грудном кармане поднял ее, но не смог разобрать: ни фамилии, ни имени, ни номера телефона. Только компьютерный код, который считывает смартфон.

– Простите, ваше… ваша визитка…

Он замешкался на последнем слове, словно весь прежний опыт подсказывал ему, что картонки пять на девять сантиметров это пренепременно визитки, но опыт современности, этой минуты, сомневался, что визитки могут выглядеть именно так.

Горчаков взял из его рук карточку и, правильно поняв природу его сомнений, деликатно качнул головой.

– Знаете, я пару месяцев назад слышал от одного молодого человека теорию города-автомата. Не мог не оценить иронию. Визитка, по сути, сейчас носитель контактных данных, – меланхолично произносил он, – и предназначена не для человека, а для его машины. – Он потряс перед глазами Алексея своим серым винтажным смартфоном. – Человек лишь посредник между визиткой и машиной. А значит, почему бы не исключить человека, предоставив возможность обратиться прямо к его машине?

Соображая, о чем идет речь, Алексей вынул из кармана свой смартфон.

– Возьмите себе, – Горчаков протянул визитку обратно.

Работник навел камеру смартфона на кодовый квадрат, его телефон пикнул, и записал фамилию, имя, телефон и электронный ящик Горчакова прямо в память, не спрашивая у Алексея никакого разрешения. Зачем он это сделал? Видимо, у машины свои правила, как и у всех частей города-автомата.

Ассистентка, удалившаяся с пальто в подсобное помещение и вскоре, вернувшись, встала между Горчаковым и Алексеем, прервав их затейливый разговор.

– Пожалуйста, отметьте всех, кто приходит. И надо брать у них контактные телефоны. И нас тоже помечайте. Аркадий Горчаков и Маргарита Решетилова. Вместе с нами должно быть человек тридцать пять-тридцать семь.

Горчаков уже прошел в основное помещение, где администрация предварительно поставила стулья тройным полукругом. Сперва он прошел к стойке бара, купил кофе, а после вернулся к проходу, где уединился вместе с подошедшей ассистенткой.

– Как там поживает Нина Валентиновна? Сейчас весь Минкульт трясет, mea culpa…

– Тетя в порядке, – уверенно ответила девушка. – Вчера весь день люди Могилевского осаждали министерство. Еще выборы не выиграны, а они уже места делят. А, и серебряную свадьбу тут справляли. Правда, из-за кризиса скромно. Дядя Саня даже специально банку с хреном на стол поставил, и говорит: «Вот, а то будете рассказывать, что на столе нихрена не было».

Горчаков покачал головой.

Народ медленно подтягивался. Те, что числились завсегдатаями встреч с Горчаковым, садились на первые места. Новенькие – на задние, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

– А сама как?

– Я поговорила с хозяином. Ленку из квартиры выгнали.

– Это было необходимо?

– Я сперва мирилась с тем, что она разбрасывает всюду свои вещи, – на секунду Маргарита ностальгически смолкла. – Но когда они превратили квартиру в оппозиционный штаб, разложили всюду свои листовки, куртки, плакаты, выгнала к чертям. Сказала, что раз у нее парень там какой-то есть, пусть к нему валит. Агитацию везде разбросали. Не могу я уже смотреть на эти воротиловские морды. Они и на кухне, и в спальне, и под кроватью, и в туалете…

На часах секундная стрелка отмерила последние деления. Кворум собрался, но до прежней заполненности оставалось еще далеко.

– Приступим, наверное? – уточнил Горчаков.

Решетилова утвердительно кивнула.

Аркадий Борисович взобрался на центральную площадку, где в былые дни выступали местные музыкальные банды, сел на приготовленный стул и, заложив ногу за ногу, нацепил на нос аккуратные тонкие интеллигентские очки.

– Добрый вечер, дамы и господа, – произнес он. – Приветствую вас на наших традиционных рождественских встречах. Сперва хочу поздравить с Новым годом и Рождеством. Я помню те времена, когда от двадцать первого века ждали многого. Вот уже прошла четверть, и мы могли бы уже догадаться, куда попали.

Раздался сдавленный смех в середине зала.

– Несколько месяцев назад ко мне в дверь постучались три принца из Серендипа. Хотя, конечно, технически, одна из них оказалась принцесса…

Смех повторился, но еще более сдержанно и тихо.

– … это навело меня на размышления о том, почему в нашей стране незаслуженно забыто такое великое гуманитарное направление как психолингвистика. На Западе психолингвистические исследования пытаются продавать то под видом НЛП, то под видом магии и колдовства. Этот путь нам еще только предстоит пройти. Только в силу информационно-технологического сжатия человечества мы рано или поздно столкнемся с тем, как под видом магии или НЛП нам будут продавать обломки психолингвистических исследований и создавать на этом капиталы.

Зачем надо изучать психолингвистику? Это наука о том, как действует человеческая психика под влиянием слов. А слова – программный код, на котором написан человек. Если вы думаете, что человек это его душа или его тело – то ошибаетесь. И душа, и тело – выраженные в лингвистическом коде концепты, невозможные без этого кода.

Что есть слова? Слова – вероятностные структуры, отделяющие нас от реальности. Nomen est omen. Ведь мы, по сути, нигде не соприкасаемся с реальностью. Куртка отделяет нас от непогоды, кастрюля, приправы, плита отделяют наш желудок от пищи, картина или фотография отделяют нас от изначального объекта. Мы даже не ходим, а левитируем, – Горчаков топнул несколько раз ногой по полу. – Электромагнетизм отделяет нас от поверхности, по которой мы ходим. Мы чувствуем не давление пола на ступню, а силу отталкивания электронов.

Мне предстоит затронуть лишь главное, так как мы ограничены временем. Multa paucis. Слова – главный посредник между нами и реальностью. И мы не можем познавать реальность, не вовлекая в этот процесс слова. А поскольку слова специфичны, окрашены и семантически нагружены, мы не можем воспринимать реальность как есть. Через слова к нам в голову входит чужая воля, которая выкручивает некоторые лампочки наших нейронов, а некоторые ввинчивает. И наше зрение, таким образом, становится калиброванным.

Применяя функцию Бейеса к вероятностному значению слов, мы убеждаемся, что любое значение знака… а слово это знак… имеет пик, сходящий по краям подобно холму к минимуму значений и, в конечном счете, переходит в сингулярность, так называемые «хвостовые значения», вероятность которых для слушающего минимальна. Например, «собака». Пик значения какой?

В зале послышалось гудение. Один, потом еще двое подняли руки.

– Да?

– Животное?

– Совершенно верно. Пиковое значение слова «собака» – это животное. С хвостом, мокрым носом… Еще?

– Значок в Интернете!

– Эробас, правильно. Еще?

– Созвездие…

– Созвездие? Уточните, пожалуйста.

– Ну там, Большой Пес. Созвездие такое. И китайский календарь к тому же…

– Начальник может быть собакой! – выпалил еще кто-то из зала.

Раздался дружный смех. Горчаков одобряюще кивнул.

– Хорошо, с пиковыми значениями разобрались. Теперь с хвостовыми, – Горчаков пересел поудобнее. – Может ли означать слово «собака» электричку?

После непродолжительного молчания, он сам же и ответил на свой вопрос:

– Футбольные фанаты так называют электрички… А может ли словом «собака» называть деталь замка или механизма оружия? Смотрите, даже человека можно назвать собакой и, как вы уже сказали, в уничижительном смысле, «начальник – собака», и в возвышающем. Преданный, как собака. А «преданный» – и как человек, который предан, и как человек, которого предали. Другими словами, мы уходит в область маловероятностных значений, где, при значительной доле случайности и специфичности любое слово может означать абсолютно любое понятие, даже прямо противоположное пиковым значениям.

Так появляются эвфемизмы – перемещением маловероятностных значений из хвоста функции в ее пик. Мы говорим «ликвидация» в значении «убийство», и уже забыли, что прежним пиковым значением было «liquidus» – жидкий, текучий, переходящий из одной формы в другую, способный к капитализации. Или мы говорим слово «свобода», забыв, что оно произошло от греческого слова «схолэ», откуда такие слова как «школа», «схоластика»… Нельзя находиться в поле свободы, не имея за собой школы, потому что школа это свобода. Потому там на площадях свободой не занимаются. Там производят протест и практикуют массовый ритуал. Свободой занимаемся мы, тут…

Но использование боевых мантр в стратегиях, особенно политических, это расхожий modus operandi. Мы же говорим о настоящем будущем для нашей страны, потому нам никак нельзя впадать транс и увещевать себя подобными заклинаниями. Там, где используются слова, мы имеем дело с заговором и заколдованностью. И мы не можем выйти за их пределы. Но можем так сменить парадигму, чтобы дать альтернативный язык. И мне известны некоторые люди и проекты, которые сейчас, пока мы тут собираемся, воплощают этот план!

В кабинете Столетова накануне новогодних отпусков всегда царил порядок: бумаги собраны в папки и хранились в шкафах, канцелярские принадлежности и гаджеты убраны по ящикам стола, задернуты занавески. Картина серебряного века в стиле авангарда, фотография жены и двух дочерей, правительственные благодарности, фото с Драконом, вырезанный из редких пород дерева герб страны находились в строгой геометрии относительно друг друга и как бы символически переговаривались через все помещение кабинета.

Он нажал кнопку коммуникатора.

– Света, где эти господа?

– Поднимаются, Александр Григорьевич.

Гости не заставили себя долго ждать. Сперва в помещение без стука вошел полноватый член совета безопасности и бывший министр внутренних дел Максим Короленко, а следом Андрей Зубцов, вице-премьер. Без лишних церемоний они расселись вокруг рабочего стола Столетова и приняли расслабленные позы, хотя именно сейчас особых поводов расслабляться не было.

– Лёжки за границей уже себе приготовили? – уточнил насмешливо Столетов.

– Не до шуток, Александр Григорьевич, – печально ответил Зубцов. – Вы видели что на Манежной творится? Самые массовые митинги после нулевых. И это серьезно. Антиправительственное движение будет только расширяться. Нам надо принимать какие-то меры.

– А вы что думаете? – обратился Столетов к Короленко.

Один из немногих членов Совбеза, близких к группе Столетова, всегда имел репутацию сдержанного и осторожного деятеля. За это он и лишился в двадцать первом поста министра. Сейчас же он проявлял ту же предусмотрительность в оценках, и выражалась это в неторопливых осторожных жестах, с помощью которых он как бы вел внутренний диалог с самим собой.

– Знаете, тут нужна некоторая деликатность… – наконец произнес он. – Силу протеста нельзя переоценивать так же, как и силу массовой инертности в целом по стране.

Столетов скривился в ухмылке, а потом произнес:

– Господа, я консультировался с разными людьми по поводу этого дела, а ответ неожиданно нашел в учебники физике за пятый класс. Ну вы знаете, у меня младшая дочь в пятом классе… Подходит вчера вечером, просит, реши, мол, задачку. И вот смотрю в учебник и понимаю главную угрозу для страны. Неожиданно так.

– Слушайте, Аркадий Григорьевич, это романтично все, конечно, – вмешался Зубцов, – но система больше не работает. А если в систему проникают новые знаки, которые она не может ассимилировать, это будет означать только ее крах. Митинги вот как раз этот знак. Здоровый такой значище нам всем. Мол, уходить пора. Мы не можем контролировать этот протест, и он сожрет все, что в стране понастроено, потому что на знак нет никакого значения и ответа.

– Тогда это просто вопрос ассимиляции!

– Мы пробовали, – добавил Короленко. – Выступали с заявлением.

– Слышал я что вы там заявляли. Требование разойтись это не заявление, – ответил ему Зубцов. А потом повернулся к Столетову: – Как же это можно ассимилировать-то?

– Флуктуация, – произнес Столетов.

Повисла некоторая пауза.

– Смотрите сами, – пояснил он. – Город как большой автомат работал в должном режиме. Но вот в какой-то момент куча народу отказывается выполнять свои социально-экономические функции и сваливает себя подобно отходам огромными кучами в разных местах города. Инфраструктура такую нагрузку не выдерживает: мостовые все разворотили, машинам и общественному транспорту не проехать, собственно мусор не вывозится, правопорядок соблюдать не удается, больные и раненые не лечатся. Но мы говорим: «Нормально. Это флуктуация». Как в физике. Случайные отклонения от среднего значения физических величин. Квантовомеханический эффект нашей политики после Дракона. И все всё правильно поймут – угрозу назвали. Пусть протестуют там себе пока ноги не отморозят: они и сами уже будут знать, что они лишь флуктуация, и их миссия конечна по чисто физическим причинам, не зависящим ни от лозунгов, ни от желаний.

Короленко широко улубнулся. «Флу-кту-ация» – произнес он по слогам малознакомое слово сам для себя, словно пробуя слово языком, на вкус, раскладывая на деликатные составляющие. Страшный блатант протеста неожиданно в его голове превратился в короткую линейную функцию.

– А вы хороши, – добавил Зубцов.

Столетов пожал плечами.

Глава М. Перегром

Погромы уже более ста лет не считались русской национальной забавой. Поэтому, когда Федора разбудили крики, звуки разбитого стекла, вопли пострадавших и приказной тон, льющийся из полицейского матюгальника, стало очевидно, что страна сменила цивилизационную парадигму. В каком-нибудь Лондоне погромы – часть народного хобби, игра по правилам. Все застраховано, иди и круши, собственник получит возмещение убытков. Экономика и законодательство работают и после отставок правительства. Наш бунт, бессмысленный и беспощадный, отменяет не только правительство, но и экономику, и даже человечность.

Стрельцов, открыв глаза, еще некоторое время лежал, укутавшись в спальник, и до конца не верил, что звуки эти часть реального мира, а не сновиденческого. Хотя по поводу снов, что он видел секунду назад, тоже было бы о чем поговорить со стариной Зигмундом.

Звуки же доносились из-под окон. Проспект Свободы, который еще вчера казался тихим спальным районом, превратился в поле битвы между политически неустойчивыми активистами, новогиреевскими палаточными торговцами и полицией, все больше теряющей управляемость и превращающейся в еще одно бандформирование.

От окна его отделяла большая кровать с выломанными в спинке рейками, на которой спал Денис. Этого не волновал ни шум, ни грохот. Разборки между водителями такси, не поделившими с утра места стоянок, с применением травматов, а то и боевого оружия тут не казалось чем-то экзотическим. А крики продавцов, зазывающих в дни кризиса покупателей, и подавно.

Федор слегка толкнул Дениса в плечо. Тот перевернулся на другой бок, протяжно произнеся: «Я не храпел».

– Очнись, что-то происходит!

Мешков открыл сперва один глаз, затем другой, и после продолжительного колебания привстал с кровати на локтях и буднично-безучастно глянул в окно.

– Ну и что?

– Кажется, там сейчас ларьки громят…

Денис отер один глаз одной рукой, потом перевалился с локтя на локоть, отер другой глаз – другой.

– Позавчера тоже громили. И что?

– Не безопасно…

– Они сюда ничего не докинут. Четвертый этаж же!

Стрельцов повернулся. Возле его спального мешка стоял табурет, а на нем джинсы, футболка, свитер – вещи, что он носил, и которые уже давно стоило постирать. Он стащил с него футболку, надел задом наперед, потом переодел, вылез из спальника и на цыпочках, поскольку пол оказался поутру холодным, направился в ванную.

– Надо из города сваливать, – крикнул он уже оттуда.

– С ума что ли сошел? Куда сваливать?

– У моего старшего брата есть дом в области. Он живет и тренируется в Лондоне, и дом стоит пустой. Можно там отсидеться.

– Тренируется?

– Да, он параолимпиец. А тут никаких условий для тренировок нету. А погромы вон, ты посмотри что делается. До выборов все разнесут, и нас еще замочат. Потом никто даже не хватится. А за кольцом спокойно. Там не бесчинствуют, если что. Можем отсидеться пару месяцев. Я отца вывезу. Матери твоей есть куда залечь?

Мешков неохотно слез с кровати, оделся и прошел на кухню. Окно на кухне оказалось треснутым. Видимо, что-то сюда все-таки долетало. Теперь понятно, откуда был тот шум ночью, который разбудил их ненадолго в три часа.

– Дача есть в трехстах километрах. Я ей скажу, чтобы туда ехала.

Мешков поставил кипятиться чайник, а сам направился во вторую комнату, где на столе продолжал стоять пустой гроб, которым он имитировал свою собственную смерть.

– А дом-то где? – уточнил он. – Только, ради Бога, скажи, что на курском направлении!

– На чернорусском, – донеслось из ванной.

– Ну, конечно же!

Самый дальний вокзал от дома Мешкова. И ехать через центр, где еще вчера начался самый настоящий зомби-апокалипсис.

Когда Стрельцов вышел из ванной, умывшись на скорую руку, чай уже вскипел. Его место перед умывальником сразу же занял Денис. Тот засел в комнате надолго, Федор успел уже разлить воду по чашкам, насыпать заварки и положить по две ложки сахара. Он и отпил треть кружки, прежде чем Мешков показался на кухне.

Погромы на площади у торговых центров прекратились, переместившись куда-то по Зеленому проспекту в сторону Перово. Можно было воспользоваться метро, чтобы добраться до вокзала, но из-за возгораний на нескольких подстанциях часть линий не работала, ток отключали веерно, с интервалами до пяти часов, сложно сказать какие из линий метро работали, а какие нет.

– Если бы сейчас Ленин вылез бы из Мавзолея, он бы распорядился захватывать твиттеры, фейсбуки, инстаграммы… – меланхолично произнес Денис после того, как подхватил свою кружку и уставился на вид из окна, больше напоминающий мамаево побоище, чем спальный район столицы.

Федор грустно рассмеялся. В этот момент его тревожили совсем другие мысли.

Он взял трубку стационарного телефона, прикрепленного над кухонным столом, и набрал домашний номер. Тональный набор отгудел прежде, чем Стрельцов понял, что номер отключен. Крупнейшая телефонная сеть «Большой брат» престала работать еще вчера. Свой собственный смартфон он зарыл между гаражами, пока бежал от Елены и ее друзей.

– Переживаешь за брата и отца? – прозорливо догадался Денис.

– Даже не знаю, что делать…

– Наверняка они уже выбрались из города.

Хотелось верить.

Наспех позавтракав холодными бутербродами с маслом, они выдвинулись в сторону метро. К тому времени стало уже очевидно, что толпа не вернется, и продавцы складывали в кучу уничтоженные палатки, побитый товар, сломанные прилавки, и разводили из них большой костер, окончательно перечеркивая показатели микроэкономики. Чуть поодаль один из радикалов в кожаной куртке «Ярусский» выблевывал из себя остатки жидкости, которую он хлебнул из бутылки. Что водку для укрепления боевого духа, что коктейли Молотова подвозили в закрытых коробках без этикеток. Можно легко перепутать, так и происходило.

У подземного спуска кто-то из жертв ЕГЭ написал традиционный лозунг осени-зимы-2024, но с ошибкой: «gome over», – что следовало бы перевести скорее как «перейди меня». А если как транслитерацию, то и по-другому.

Цены на проезд подскочили в полтора раза, но Денис все равно взял карту на десять поездок. Вместе они сели на поезд в центр, но смогли доехать только до «Третьяковской». Пересадки на кольцо и Таганско-Краснопресненскую линию не работали.

Когда они поднялись на поверхность возле галереи, то обнаружили, как сильно изменилась площадь вокруг нее. Большую Ордынку насколько хватало глаз перекрывали случайные мусорные кучи, сваленные в виде баррикад. Дальше к мосту лежали горами автомобильные шины, которые подожгли, скорее всего, радикалы-воротиловцы. Посреди Клементьевского переулка валялся труп, который никого не волновал. Только обезумевшие кошки дрались за серебристый рыбий хвост. В Ордынском тупике трое раздевали прохожего, вытаскивали у него кошелек, iSec, забирали шапку.

То тут, то там пробегали ушлые боевики националистических и либеральных организаций. Кто выносил из ближайшего магазина телевизор, кто тащил связку флагов, кто спасался бегством от двух-трех боевиков Могилевского в красных футболках с серебряными кругами поверх курток и надписями «Кругом! В будущее шагом марш!».

– Через Красную площадь? – поинтересовался Мешков.

В такие дни в центр лучше вообще не соваться, но других вариантов просто не было.

– Почему нас прежде всего интересуют психолингвистические исследования? Потому что это вопрос власти, – продолжил Аркадий Горчаков свое выступление. – В тех презумпциях, в которых мы находимся с рождения, мы обречены делить пространство на право и лево, вперед и назад, делить время на прошедшее, настоящее и будущее, делить объекты на цельные и композитные, различать бесконечные и локализованные. Но ведь это все не дано нам в реальности наблюдения! У атмосферы нет конца, она бесконечна. Просто на высоте Альфы Центавра она составляет один атом кислорода на световой год в кубе, а здесь, на Земле, ее столько, чтобы создать одноименное давление, равное в единицу. Будущее – это не линейка времени с пунктом назначения, куда мы стремимся. Китайцы не знали такого понятия как будущее время, пока не встретили европейцев. Личность человека не единая структура, а набор различных структур, которые попеременно сменяют друг друга, и потому мы помним одно, и не помним другое, как если бы это произошло не с нами.

Манипулируя нашими предструктурами языка, мы создаем другую реальность и получаем власть. А что такое власть? Это способность непосредственно контролировать процесс. Изымая слова-посредники, набитые как вата в трещину, между нами и объектом нашей власти, мы непосредственно ее производим, осуществляя экономию символического обмена.

Что есть символический обмен? Это производство и швыряние знаками друг в друга. Чем больше мы швыряемся знаками, тем у нас меньше власти. Когда человек вместо камня кинул слово, как нас учит Ницше, человек сделал первый шаг на пути эволюции. Но и первый шаг к утрате власти! Когда кто-то вместо того чтобы уволить кричит, что уволит, он никого не уволит! Он уже кинулся знаком, зачем ему еще что-то делать? Когда кто-то перед сном говорит: «Я завтра начну бегать пятикилометровку» – Он никуда не побежит. Знак сделан, зачем усиливать его бегом? Когда кто-то демонстративно молотит стенку кулаками или носит толстовку «Mix fight», он никого бить не будет. Он неуверен в своих силах, и показывает, что готов вас избить, но бить никого не станет. Так мы поточно производим знаки, которые требует от нас город-автомат, растрачивая свою власть и превращая страну в то, чем она стала к этому моменту.

Но когда кто-то встает на путь политической экономии знака, он бросает вызов реальности, равномерно распределенной между головами всех ее участников. Действует не называя, совершает, не предупреждая, обретает власть, нарушая символический обмен. В нашем случае, изымая из оборота слова, на котором может быть построен такой символический обмен. И получает беспредельные возможности для реализации своего плана! Как можно изъять слова из оборота? Уничтожить кривую Бейеса, где пиковых и хвостовых значений нет, есть только выровненная прямая. Так исчезает слово. Именно этим и занимались call-центры последние пять месяцев.

Пока символический обмен испытывает страшную инфляцию, и ничто не может быть конвертировано во власть, тот, кто сохраняет ее символическую полноту, обретает власть именно постольку, поскольку другие ее растрачивают. И так же быстро!

Горчаков встал на сцене, приподнял штатив микрофона так, чтобы можно было пользоваться им в полный рост, и, слегка поправив прическу, на некоторое время задумался.

– А какой план? – послышалось из глубины зала.

– Какой может быть план у людей, обладающих реальной властью? Стать формальной властью.

Миновать Большой Москворецкий мост удалось не без труда. Со всех сторон города на Красную площадь стягивались группы молодых активистов недораспущенной КПЦ, новообразованной ППЦ и других партий, прошедших в Государственную Думу в двадцать первом году. Здесь виднелись и белые футболки с красными крестами, и красные с серебром, и так называемая «Гвардия Михаила Порохова», которые скромно называли себя «Гражданами», и писали самоназвание с большой буквы.

ОМОН перегородил все подступы к главной сцене страны, на которой развернется основное политическое действие. Сетевые организации раскинули свои митинги по всему городу, как и следует поступать сетевым организациям, но ядерные организации находились все здесь. Миллион малых площадей ничто по сравнению с одной главной, поэтому логика оппозиционеров неминуемо влекла их к Кремлю. Если где-то и будет выкована новая политика после Дракона, то здесь. И все этого терпеливо ждали. Может сгореть десяток административных зданий, остановиться оборонные предприятия, забастовать врачи, может несколько миллионов покинуть страну, сгореть рынки, но если центральные символы остались нетронутыми, это не имеет никакого значения.

Воротиловцы и все, кого координационный совет оппозиции смог мобилизовать к выборам, конечно же, считали себя героями. Но героями были те, кто несмотря на явное расстройство системы сводили символическую и политическую реальность воедино, и говорили, что выборы пройдут в любом случае, даже если небеса начнут рушиться. И для этого делалось все.

Федора и Дениса остановили на Васильевском спуске. Дальше без футболок не пускали, а те, кто проходил, должны были миновать рамки металлоискателя, два ряда заграждений и молодежные добровольные дружины, у которых из-под курток виднелись биты и перцовые баллончики для разгона толпы.

Обойти это действо не получалось, Москворецкая и Кремлевская набережные ощетинились противотанковыми ежами. Либо делать большой крюк по Большому Каменному мосту, либо напрямик.

– Вот, глянь! – Денис кивнул вправо.

Возле церкви святой Варвары, виднелся забор, за которым велись не по сезону ремонтные работы, успешно достраивающие сооружения ОМОНа в едином антиоппозиционном фронте. А за ним неподалеку стояли автобусы с характерными бело-красными флагами, закрепленными на крышах, из которых выходили молодые люди и девушки лет двадцати-двадцати пяти. Кто-то из них нес такие же флаги, стянутые пучком, кто-то – связки футболок без обертки. Партийных.

Вскоре два приятеля оказались возле них. На номерах автобусов красовались новенькие номера с кодом «254». Сложно было припомнить, что это за регион, но очевидно, что актив стягивался очень издалека.

Рядом мгновенно образовалась очередь из «младоцентрят», ведущая за автобус. С другой стороны выходили по одному или по двое активисты уже с партийными футболками поверх курток. А иные с флагами и шариками партийных цветов.

– Вы куда прете? – произнес грозно появившийся моментально возле них активист. На молодого он совсем не походил – лет эдак на сорок. – Не видите, здесь Новосибирск? С какого региона?

– Мы с Волгограда! – не растерявшись брякнул Денис.

– Волгоград еще не приехал…

– Мы своим ходом, – добавил Федор.

Партиец задумчиво осмотрел их с ног до головы, соображая, что ответить.

– У меня на вас футболок нет. Ждите, когда ваши привезут.

– Может найдется? – не сдавался Денис. – Когда они там приедут. А нас на площадь не пускают. А че мы тут торчать будем?

Мужик покачал головой, потом глянул на ряд металлоискателей, потом на массовку за забором собора, и снова на двух неудачников из, якобы, Волгограда.

– Ладно, найду я вам парочку… – произнес он, задумчиво. И тут же брякнул, чтобы его не поняли неправильно: – Две тысячи!

Заплатив за футболки, проданные налево, Федор и Денис надели их, благополучно миновали ОМОН и боевиков партии КПЦ, и углубились в массовку, заполнившую почти всю площадь. Мешков шел первым. Чтобы не потеряться в давке, Стрельцов схватил его за рукав и тащился следом шаг в шаг, чтобы диффузная масса своим броуновским движением не разорвала их хрупкую молекулярную связь.

Вскоре они благополучно миновали елку и уже приближались к Историческому музею, как впереди раздались сдавленные вопли, которые постепенно сменили звуки ликования. Солнце, проступившее из-за туч, осветила желто-золотые куртки просачивающихся на площадь по Кремлевскому проезду и через Воскресенские ворота воротиловцев.