Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

Федор чувствовал, что нуждается в поддержке, так как ступил на тропу, где нет ничего определенного, никаких опор, ориентиров или поручней. Словно идет по канату неизвестно как высоко натянутому от земли. И во всем этом мраке путешествия лишь только одногруппник казался чем-то стоящим и видимым в перспективе этого словесного смога, что окружал Стрельцова вокруг.

В этот день Денис оказался весьма бодр и весел. Он шел со стороны Рязанского проспекта в желтой куртке – под цвет опадающих листьев – и пил кофе, которое продавали на входе в парк. Федор уже около получаса ждал его на скамейке, на которой они постоянно встречались, и уже порядком подзамерз.

– Привет! Как дела?

– Дела!? – Федор рассмеялся, но не пояснил почему. Слова Горчакова о делах еще не сложились у него в голове в единую картину мира и находились пока в некой «виртуальной памяти» – той части мозга, где работает критический взгляд на все входящее.

– Я видел твою девку.

– Какую?

– Алена? Елена? Ну в общем та, про которую ты рассказывал. Ну ты помнишь! У которой тоже кто-то умер.

– Где?

– Приходила вчера к нам на занятия, искала тебя, – ответил Денис, делая торопливые частые глотки черного напитка. – Говорит, телефон потеряла, и не может тебя найти в соцсетях. Не знает фамилии. Я сказал, что тебя отчислили, но при встрече передам.

– Она же мой адрес знает.

– Может, твой брат так ее напугал, что она больше не хочет встречаться на твоей территории?

– А что не дал мой телефон?

– Может, ты ее видеть больше не хочешь? Откуда я знаю? – Денис присел на край скамейки. – Хотя я бы с ней замутил на твоем месте. Она суккуб.

И слово незнакомое, и логика Дениса не понятна.

– Это еще что такое? – уточнил Федор.

– Есть такое понятие в демонологии. Считалось, что существуют такие девушки, от которых совсем голову теряешь. Любовницы что надо, совместимость зашкаливает, ну и в остальном. Все эти безумные фанатики напридумывали, будто они – демоницы – и устраивали время от времени на них охоту. Рассказывали, будто у них одно только на уме – с кем-нибудь переспать.

– По-моему, это то, что нам и надо, – усмехнулся Федор.

– А я о чем! – подтвердил Денис.

Мешков допил кофе, отставил бумажный стаканчик на край скамейки и потянулся. Казалось, он хотел затронуть какую-то неудобную тему, но все никак не решался это сделать. Федор понаблюдал какое-то время за его колебаниями, а потом сделал первый шаг.

– Ну чего ты?

Денис шумно выдохнул воздух ноздрями, который перед этим задержал.

– Мне не нравится то, во что ты влезаешь. Это все дурно выглядит. Мне самому было интересно какое-то время посещать эти лекции, и я многое вынес из них для себя. Но то, что происходит с тобой, едва ли меня радует. Сам посмотри, ты гоняешься за людьми, которые якобы прикончили твою мать. Орудие преступления – слова, мотивы – никаких, обстоятельства – нелепые. И при этом ты не знаешь ни их имен, ни рода деятельности, ничего. Тебе не кажется, что ты ловишь воздух?

Федор как всегда, сперва пожал плечами, показывая незнание или сомнение, а потом уже включил голову и подумал над сказанным.

– У меня на той неделе состоялся интересный разговор, – ответил Федор. – Знающие люди сказали, что у меня есть какое-то свойство. Но я забыл, как оно называется. В общем, оно заключается в моей способности по незначительной части угадывать всю картинку… Примерно как по одному листику узнать «Утро в сосновом бору» или по одной капле «Девятый вал» Айвазовского. Точно так же я могу что-то предвидеть, хотя и не всегда могу это предсказать. И сейчас я чувствую, что напал на след чего-то значительного, с чем никогда не сталкивался. Оно ходит среди нас, незамеченное, немыслимое, и буквально жрет других людей. И никто ничего не может сделать, так как никто ничего не понимает.

– Почему не понимает?

– Потому что не может назвать. Назвать так же как ты назвал Лену суккубом. – Федор закрыл глаза, наклонился немного вперед и опершись локтями в колени, обхватил голову пальцами, пытаясь сосредоточиться. – Представь, что есть город, и в нем живут люди. Они занимаются своими делами, все работает в автоматическом режиме, и все счастливы. Ну, или делают вид, что счастливы. И тут в один прекрасный момент…

– Автоматика ломается? – прервал Федора его одногруппник.

– Можно и так сказать… Умирает человек. Никто не обращает внимание. Потом еще один, а потом еще… Со временем количество смертей становится заметно. Если не на индивидуальном уровне, то хотя бы в статистике…

– Как средняя температура по больнице! – восхищенно вмешался Мешков. – Ей не предаешь значение, когда жар у тебя, но когда общая температура по больнице начинает резко расти, то главврач узнает, что началась эпидемия!

– Ну да! И никто не знает от чего умирают люди, начинается паника. Кто-то запасает лекарства, кто-то патроны и соль, кто-то усиленнее молится, кто-то бежит из города, и никто не знает что делать, пока не прозвучит одно слово…

– Маньяк?

– Маньяк… Эпидемия… Врачи-убийцы… Все, что угодно. Но когда это слово названо, все неожиданно понимают, что надо делать, чтобы не стать следующим. Бежать из города или запирать все двери, объединяться в группы или сторониться людей, чтобы не заразиться, в полицию звонить в случае чего или в СЭС. И когда слово названо, сразу становится ясно кто враг и какие у него признаки. А мы сейчас в ситуации, когда враг не назван, и ни у кого нет такого слова, чтобы назвать врага. Никто ничего не может сделать.

– Ты хочешь назвать врага?

– Я думаю, что у меня получится. Я хотя бы знаю, что он есть.

– Похоже на бред.

Стрельцов ощупал карманы своей куртки и нашел в одном из них недоеденную плитку шоколада, давно раскрошившуюся и непривлекательную на глаз. Нисколько не медлив, он отломил от нее кусок, закинул себе в рот и откинулся на спинку скамейки, холодной даже сквозь три слоя одежды.

– Да не бери в голову, – произнес он, несколько повеселев. – Это и есть бред.

Светлое семиэтажное здание Министерства культуры в Малом Гнездниковском переулке превращали в нечто темное. Вопреки основным правилам косметического ремонта и реставрационной этики серенький фасад превращался в коричневый. Это происходило одновременно на всех семи этажах, докуда доходили леса ремонтников. Стрельцов подошел к трем часам: аккурат к тому времени, к которому и пригласил его Столетов. Даже несколько заранее. И в эти рабочие часы на лесах не было никого.

В иные годы гастарбайтеры делали свою работу по пятнадцать часов в сутки без перерыва на обед и отдых. После введения новых миграционных правил, вокруг которых стояло столько шума, а потом и разразившегося кризиса новый пролетарский класс рабочих из провинций, которых вечно оказывалось мало, а услуги которых стоили недешево, постоянно пропадал в соседних от строек кабаках. Весь центр столицы наводнил новый декоративный фасадный стиль – грязные деревянные настилы на стальных трубках-ножках, оплетенные зеленой строительной сеткой.

Чтобы не ударить в грязь лицом, Федор предварительно просветился, зайдя на официальный сайт Минкульта и узнав не только то, как выглядит его названный отец замминистра Сивцов, но и что министром культуры является некая Нина Решетилова, и чем занимается межведомственная комиссия по русскому языку кроме одобрения справочников.

На входе в здание его встретил охранник Федеральной службы охраны. Он попросил показать содержимое рюкзака, в котором у Федора находились только бутылка с колой и книжка, а потом направил на пункт выдачи пропусков.

Федор не знал, что сказать в пункте. Он не мог ни признаться, что не имеет никакого родства с представителями политических элит, ни объяснить интерес Столетова случайно проявленной филантропией. Поэтому он просто просунул паспорт в окно и сделал выражение лица попроще, словно ходить по таким высоким заведениям для него в порядке вещей.

– На вас пропуск не заказан, – донеслось из окошка.

– Меня вчера пригласил Александр Григорьевич Столетов. Мне необходимо обсудить с ним… некоторые проекты.

– Вашей фамилии нет в списке, молодой человек…

– Может, стоит связаться с кем-нибудь из его помощников?

– С кем, например?

– Уверен, вы сможете мне помочь.

Руки Федора тряслись. Сохранять спокойствие оказалось не легко, хотя он сам не понимал до конца почему. Не то всеобщая убежденность, распространенная в его социальной среде о том, что с власть имущими лучше не шутить, не то семейные истории о том, что режиму всегда проще замести кого-нибудь без суда и следствия под ковер, чем разбираться по существу возникающей проблемы. А может, просто дурные подборки ныне укокошенных троллями передач и нехорошие новости убедили его когда-то, что лучше вообще не связываться с теми, кто обладает хоть какими-то рычагами воздействия на простых людей, к которым, как безродный натурал, принадлежал и сам Федор.

Ожидая, что ему сейчас откажут, Федор склонился над окошком и, ненавязчиво привлекши внимание работника, тихо произнес фразу из списка:

– Вы знаете, это не может не вызывать озабоченность…

Сотрудник некоторое время смотрел на Федора в упор, а потом, не задавая лишних вопросов, набрал один из номеров в списке, который лежал перед его глазами и после нескольких минут разговора снова вернулся к Федору.

– Мне сказали, что Столетов действительно ожидает человека, но фамилию не указали. Так это вы?

– Да…

– Простите. Обычно если не указывают фамилию, то это кто-то из президентской администрации. Подождите пару минут…

Пропуск оказался у Федора на руках уже через две минуты. Довольный затейливым успехом, он прошел мимо рамки металлоискателя, предъявив пропуск, а затем поднялся на третий этаж, где и должна состояться сессия комиссии по русскому языку.

Когда к конференц-залу начали стягиваться мужчины и женщины в деловых костюмах, Стрельцов хотел проникнуть в помещение вместе с ними, но ему доступно объяснили, что встреча носит рабочий характер, и допускаются в помещение только члены комиссии и их помощники. Ни прессе, ни наблюдателям со стороны делать на сессии нечего. И это ярче всего указывало на то, что происходить будет что-то интересное.

Одного из присутствующих он узнал. Им оказался человек из той телепередачи, которую смотрел отец больше месяца назад. Как раз тогда массовый троллинг телешоу только начинали обсуждать, и он выступал вместе с депутатами из КПЦ и замминистром по культуре – Сивцовым как раз. Именно он говорил о том, что русский язык развивается, что он живой, и что любое вновь появившееся или ставшее актуальным старое значение слова должно быть немедленно вписано в нормы национального языка. Держался он уверенно и статно, настолько, чтобы показать свое явное моральное превосходство.

Когда двери конференц-зала закрылись, за бортом оказался не только Стрельцов, но и еще несколько человек. Парень лет двадцати восьми сперва брезгливо посмотрел на Федора и удалился по коридору в сторону буфета, а девушка, что на пару лет старше Федора, осталась стоять напротив массивных дубовых дверей, оставшихся тут еще с советских времен.

– Где бы я ни была, везде в административных зданиях стоят эти здоровенные двери, – произнесла она, чуть ли не слово в слово угадав мысли Федора. – Дубовые двери на Петровке, дубовые двери в Госдуме, дубовые двери на Старой площади. Наверное, их специально делали под три метра в высоту, чтобы приходящие люди чувствовали свою ничтожность. В Древнем Египте ступени, ведущие к ногам фараона, делались больше, чем того требовалось, чтобы подавить посетителей масштабом исторического проекта и фараона как личности. Наверное, тут что-то подобное…

– Наверное, и лепнина с серпами и молотами внутри сохранена, а фасад чуть ли не каждые три года обновляют, – произнес в такт Стрельцов, хотя он точно и не знал, как часто делался косметический ремонт в здании Минкульта.

– Вы кого-то сопровождаете?

– Можно сказать и так…

– Ясно…

Классовое разделение чувствовалось, хотя ни он, ни она не сказали ничего лишнего. Моментально, прямо на глазах, утратив интерес к беседе, девушка сверила что-то в своем планшетном компьютере и отправилась следом за манерным пареньком, сотрудником кого-то из комиссии. И Федор остался один.

Все еще сохранялась неясность будущего. Столетов лично пригласил его на мероприятие, намекая, что до, в процессе или после него обсудит проблему всеобщего увлечения троллингом и call-центров, открывшихся по стране, чтобы срывать ток-шоу, а по сути – разрушить политическое диалоговое поле. Разорвать связь с общественностью. Но сам он не появился, поприсутствовать на сессии Федора не пустили, и ничего, что можно было бы считать прогрессом в этом деле, не наблюдалось.

Рассчитывая, что самое интересное начнется после сессии, Стрельцов сверился с планом эвакуации и, найдя на нем мужской туалет, смело направился по южному коридору в сторону «нулевого кабинета».

Внутри уборная мало чем отличалась от общественных заведений в торговых центрах или сетей быстрого питания, хотя раньше он не бывал в таких местах, и считал, что они выглядят попривелегированней.

Он зашел в одну из кабинок, и тут-то все и началось. Сперва в туалет зашел один человек: не то помыть руки, не то что-то перепрятать из пиджака в дипломат. Затем следом еще один, явно расстроенный. Это чувствовалось в его неосторожных запинаниях и столкновениях с дверьми, косяками и раковинами, а также в шумном прерывистом дыхании. И более того, третьей в мужской туалет вошла женщина!

– Я не могу так, ты знаешь, – закричал запыхавшийся. – Это последняя возможность, и из-за нас у меня ее больше нет! Поговорите с ними, пусть разрешат мне вернуться. У меня есть новые цели, и я могу многое компенсировать!

В какой-то момент Стрельцов узнал голос. Вряд ли он спутал бы его с каким-то другим, звучи он увереннее и властнее. Но сейчас запыхавшийся, несколько истеричный, он не походил на самого себя – лектор из Дома культуры.

– Никаких нас нет, – ответил его собеседник, от которого, судя по всему, зависело какое-то важное решение. – Ты был покинувшим наше сообщество после разговора с Решетиловой. Сейчас все суть произошедшим без твоего участия. Мы не давшие тебе никаких надежд на то, что будешь вернувшийся. Мы и ты разорвавшие старый контракт. Прощай!

– Но он же делал за вас вашу работу! – вмешалась женщина. – После того как контракт состоялся, он провел больше лекций, чем кто-либо в этом городе, в стране! И он подготовил ту площадку для изменений, которым еще предстоит произойти! Неужели это не стоит никакого внимания?!

– Мы не посчитавшие это необходимым!

– А кто вообще что считает?! – снова завопил лектор.

– Подожди, – снова оборвала его женщина. – У нас был уговор…

– У нас и вас был договор, – поправил ее уравновешенный человек.

– Это не важно, – продолжила женщина. – Если вы не вернете его обратно, то и мои планы окажутся под угрозой. А я покрывала вас все эти годы, хлопотала перед Столетовым и сейчас рассчитываю на некоторую компенсацию!

– Вы – прошлая лингвистическая эпоха, – сухо констатировал сдержанный человек. – Вы были думавшими, что для вас есть место в новом порядке. Но в нем нельзя оказаться, будучи пройденным с черного входа. Воровавшиеся, обманывающиеся, доверяющиеся только деньгам… Это время будет пройдено с годом Дракона. В новом году – только новый закон!

Между дверью и перегородкой щели почти не было, а в высоту перегородка достигала почти двух метров. Федор тихо и аккуратно наступил на унитаз, дотянулся до верхнего края двери, подтянулся и увидел говорящих. Спиной к нему и лицом к зеркалу стоял очень выразительный персонаж, которого он имел честь наблюдать из-за багажника его собственной машины во внутреннем дворе университета в день своего отчисления, и раньше – в префектуре. Второй – лектор. Правда, он изрядно посмирнел и уже не обладал той всепоглощающей харизмой, которой он потряс аудиторию на той своей лекции, куда занесло Федора. Третья – Энгельсина Новикова, ранее ответственная за реализацию культурной национальной политики в префектуре, а теперь, судя по всему, безработная.

– Как вы можете такое говорить? – возмутилась она.

– Только я и есть говорящий это… – оборвал ее первый.

– Не много ли на себя берете?! – возмутился лектор.

– Вы все знавшие, что на слова можно быть купившим серебро. Но вы не знавшие, что на молчание можно быть купившим золото. Слишком часто вы открывавшие рот и говорившие разное. И потому вам нет места в нашем решении…

Различные побудительные мотивы, словно мотыльки вокруг раскаленной лампы, сталкивались в голове Стрельцова, пытаясь взять верх. И вряд ли бы это была храбрость и решительность, если б в уборную не вошел еще один человек, случайный, не имеющий никакого отношения ни к комиссии, ни к данному кругу, и потому вынудивший всех троих прервать спор.

В этот момент Федор решил действовать. Он спрыгнул с унитаза, пинком открыл дверь и вышел из своего сомнительного убежища.

– Ты-ы-ы-ы? – изумилась Новикова.

– Студент слишком много знавший! – без всякого удивления констатировал спокойный человек.

Федору наконец-то удалось разглядеть его получше. Невысокий, нестатный, лишенный всяческих эмоций, словно годами вытравливал их из себя всеми доступными способами. А может и родившийся таковым. Но, как известно, рыба с поврежденным мозгом так же успешно ведет косяк, что и здоровая. Он не выглядел лидером ни для кого. Более того, возможно, Федор не обратил бы на него никакого внимания, если б увидел на улице, потому что сегодня внешне он был серым во всех смыслах этого слова: от костюма и дипломата до цвета волос и общего впечатления. Сегодня он так маскировался у всех на виду.

Человек не стал размениваться на вопросы и ответы, а просто взял в руки свой дипломат, что лежал до этого на раковине, захлопнул замки и направился к выходу. Стрельцов попытался его преследовать, но путь ему преградил бывший лектор.

– Ты убил мою мать! – выпалил Федор.

– Идиот!

Тот размахнулся и залепил Стрельцову между глаз, сложив в кулак всю силу. На словах он оказался намного крепче, чем на кулаках. Федор отшатнулся на несколько шагов, а потом снова обрел равновесие.

– Ты убил мою мать, гнида!!

– Ты несешь какую-то ерунду. Он никого не убивал. Просто ты оказался не на своем месте! – поспешила вмешаться Новикова.

– А ты соучастница!

– Все не так….

Федор снова попытался выйти из туалета, но лектор не сдавался. Первым делом он попробовал нанести очередной удар, но Стрельцов не дал ему повторить пройденный успех, уклонившись в сторону. Тогда цели настиг второй удар, от которого Федор оказался на полу, но не так чтобы сильно ударившись.

– Я вам всем отомщу, уроды! Я… я… я вас разоблачу! Всех троих! Завтра же вся страна узнает, чем вы занимаетесь, гниды…

Мужчина рассмеялся. Его заливистый смех распространился по всей уборной. Тот случайный прохожий, что посетил «нулевой кабинет», и до сих пор сидел в одной из кабинок, срочно выскочил и покинул это место, явно не желая становиться свидетелем чего бы то ни было.

– Ты ничего не сделаешь!

– Увидим!!

– Послушай! – Новикова вышла на первый план. – Никто не убивал твою мать, она умерла сама, уверяю. Ни я, ни этот порядочный человек тут ни при чем. Ты вмешался в дела, в которых ничего не понимаешь. Даже не думай…

Федора переполнял гнев, с которым он не мог совладать. Единственное, что он мог – это совершить некий ритуал, взрывающий ситуацию, нечто неожиданное. А помнил он только десять фраз-ключей, впившихся ему в мозг. Разумеется, он выбрал самую бестолковую.

– Вы ответите, поверьте! Мы действуем строго в правовом поле!

– «Мы»? – уточнила женщина.

– Группа!! – подхватил мужчина. – Стоило догадаться, что этот неудачник не сам по себе! Это Столетов! Это точно его человек. Не зря они на днях встречались в РГСУ!!

На лице женщине мелькнул испуг, но профессиональные навыки владения собой заставили их скрыться как возраст от инъекций ботокса.

– Да не мог он, – тихо произнесла она. – Мы же со Столетовым со школьной скамьи…

– Передай ему, у вас ничего не выйдет! – добавил лектор. – Все уже начинается!

Стрельцов в третий раз попытался выйти из туалета, но лектор оттолкнул его, хотя больше и не бил. Они с Энгельсиной Новиковой вышли сами, оставив его один на один с собственным отражением в панорамном зеркале.

Стрельцов не последовал за своими обидчиками, напротив, остался у раковин и сушилок для рук, давая им возможность уйти. Потом включил теплую воду, умылся, приводя себя скорее в чувство, нежели утирая пот и сопли, и достал из внутреннего кармана куртки сотовый телефон. Единственный номер, который хранился на sim-карте, оказался единственным из тех, что нужен именно сейчас.

– Добрый день, Аркадий Борисович… Вы не могли бы мне помочь? Я никогда этого раньше не делал… мне надо провести пресс-конференцию…