Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

– Короче, когда менты берут, ты главное пасть не полощи. Вообще! – Брат попытался учить Федора тому, что ему вряд ли пригодилось бы, явно продолжая внутренний прерванный диалог с самим собой. – У них там телеги есть как личность в мусарнях устанавливать! А если преступление шишовое, а личность с ходу не установить, то они помурыжат и отвалят, разбираться по понятиям не будут. Ширата запашут и – в гноево.

– Мне последнее время кажется, что мы находимся в одной большой западне, сплетенной из слов… – произнес отвлеченно Федор.

Иван повернул голову и уставился на брата, но тот все еще смотрел в монитор, продолжая постить картинки из сообщества в социальных сетях к себе на стену, словно ничего в этом мире его не касается.

– Я пытался подумать о том, для чего нет слов, но не смог. Мои мысли ползут по нейронам только там, где есть дорога из слов. Это как поехать в другую страну, о которой ты никогда не слышал, куда нет дороги, куда не ведут указатели, о которой не напечатаны брошюры туроператорами, и вообще не знаешь, есть она или нет. Я пытался представить себе абстрактное дерево, но вспоминал какое угодно, только не абстрактное. Сперва я вспомнил дерево с дачи, потом из книжки по биологии за пятый класс, потом логотип «Ecosystems». Может мы и правда живем в какой-то сети, из которой нельзя выбраться, так как ее невозможно даже осознать. Ловушка таких масштабов, что ее немыслимо охватить разумом. И делаем, соответственно, только то, что можно сделать, хотя нам и кажется, что есть выбор. Если бы пришельцы посмотрели на нас из космоса, они наверняка решили бы, что мы – неживая материя, а не живые существа – просто потому что мы действуем по программе, подчиняясь законам природы так же как камни или ветер…

Брат-близнец отнял от головы компресс и приподнялся на локтях над кроватью.

– Что за дурь ты сегодня курил?

– Да ничего я не курил, – печально ответил Федор, – просто мы говорим с тобой на конкретном языке. Мы называем его русским или даже национальным. Но что такое русский национальный язык? Я тут зашел в Интернет и собрал кое-какую информацию. Русский язык – это то, что считает русским языком Национальный комитет по русскому языку. По большому счету, это один из русских диалектов, который описали, расписали правила, внесли в кодекс языка, отбросили все лишние смыслы у разных слов. И вот, не что-то живое, а вполне себе мертвый механизм, с помощью которого мы вполне конкретно выражаем точные мысли. Но кто решает, что подразумевать под каждым словом? Отнимая у нас дополнительные значения слов, эти люди крадут у нас возможность мыслить в других направлениях.

– Ты спятил что ли? Русский язык развивался тысячелетиями! Это великое наследие нашей нации!

– Если бы он «развивался», – Федор согнул пальцы «кавычками», – то почему он так изменился? Ты пробовал читать что-то на древнерусском? Я попробовал сегодня. Ничего не получилось! Во-первых, раньше каждая буква была как иероглиф: «аз», «буки», «веди». Не буква, а слово и образ! Сейчас весь алфавит стандартизирован до простых знаков, не означающих ничего, кроме самих себя. Многозначность утрачена в пользу точности передачи сообщения. Во-вторых, в языке появилось много того, чего никогда не было. Например, глаголы! Это руины языка. Мне говорили, но только сейчас я понимаю значения этих слов. То, что означает только само себя – мертво.

Иван поднялся с кровати и зашел за спину Федору, глянул, что такое он рассматривает в мониторе, и остался нависать над ним, упершись руками в бока.

– Походу это какая-то западная пропаганда…

– Пропаганда? – уточнил Федор.

– Чтобы развалить русскую нацию и испортить наш великий язык. Ты себя-то слышишь? Как вообще тебе в голову эта чушь могла прийти? Тебе мозги что ли где-то промыли? Когда национальное сознание русских пробудилось перед революцией, жиды то же самое говорили, чтобы уничтожить и споить русских!

– Ничего мне не промывали. Сам подумай! – продолжил Федор. – Когда я говорю какое-нибудь диалектическое слово, мне ставят двойку в школе. Это санкция. За что? За то, что я говорю на другом русском языке? Да. Нации не нужно, чтобы я вносил разносмыслицу в сказанное, и она меня наказывает. Но я ведь говорю по-русски! Можно ли вообще говорить неправильно? Если я что-то говорю, и если меня понимают, значит, коммуникация работает, я все сделал правильно, говорил правильно. А если так, то имеет ли кто-то право учить меня как говорить?

– Коверкая русский язык, ты предаешь свой народ!

– Можно ли предать народ? Допускает ли русский язык такую конструкцию? «Предать» это однокоренное слово слову «дать», «продать» и «отдать». А совершить эти действия можно только с вещественно-конкретным предметом. А народ предать нельзя. Это воображаемый объект…

Федор не видел Ивана, но спиной чувствовал, что у того нет никаких весомых аргументов, и он очень злится. Даже участилось дыхание, и стало весьма шумным, как перед нападением.

– Нация – не воображаемый объект!

Федор открыл одну из закладок в браузере. На странице Интернет-магазина висела книга Бенедикта Андерсена «Воображаемые сообщества».

– Я думал об этом, искал, и нашел эту книгу. Вот автор считает, что нация как воображаемый объект. И национальный язык – воображаемый объект. И национальная культура. И национальная история. И что до восемнадцатого века вообще не было никаких наций! Но было придумано слово, и нация появилась, и все вокруг как с ума посходили. Они убедили себя, что нации были всегда, чуть ли не с каменного века, что нация определяется по крови, что очередность углерода и кислорода в молекуле уже само по себе определяет какой ты нации. И все вокруг уверены, что так будет вечно. Ты хоть представляешь себе, какую власть получает человек, который может создавать и разрушать такие вещи? Он может щелчком пальцев отменить и нацию, и язык, и историю, и культуру. И ничего не будет!

– Да пошел ты нахер! – брякнул Иван.

Он не сильно толкнул Федора в затылок, развернулся и вышел из комнаты, оставив своего близнеца один на один с компьютером и невыносимой болью, симптомом того, что он не может поделиться этим ни с кем другим.

Выждав некоторое время, Федор вынул из стола старый сотовый телефон, настолько древний, что еще с кнопками, вставил туда свою sim-карту из смартфона и поставил на зарядку. Несколько минут хватило, чтобы трубка отображала готовый к набору номера интерфейс. Открыв другую закладку браузера – с нелегальной адресной базой – он быстро нашел адрес и телефон Аркадия Горчакова.

Сперва никто не поднимал трубку, потом послышался щелчок, и знакомый голос человека в светлом свитере произнес приветливое «Слушаю…». Стрельцов сбросил звонок.

Когда восторг от находки его отпустил, он снова включил сотовый телефон, открыл адресную книжку и нашел в ней номер Елены. Перед ним открылись новые возможности, которые он не хотел упускать.

Глава Е. Серендень

Карманный секретарь, подключившись к социальным базам и проведя кое-какую аналитику, предложил наиболее приемлемый вариант знакомства. Аркадий Горчаков оказался известен не только как предприниматель и глава попечительского совета фонда, разрабатывающего политические сценарии для Евразийского союза, но также и как частный благотворитель, помогающий детям, страдающим расстройствами речи.

Скачав с Интернета типовой план развития для небольших благотворительных проектов, в обилие расплодившихся под покровительством КПЦ, и переделав его на свой лад, Стрельцов созвонился с Горчаковым и договорился о встрече. На удивление Горчаков согласился его принять после своего приезда из Брюсселя, куда он в скором времени планировал отбыть. Это показалось странным, так как люди, настолько занятые своим делом, обычно весьма организованы, и не имеют лишней возможности лично встречаться со всеми вопрошающими и просящими.

Прошли еще три недели, прежде чем наступил тот заветный день, когда Горчаков должен был вернуться из Европы. Позвонив ему, Федор попал на его управляющую, которая долго и подробно расспрашивал его о целях предстоящего визита. И лишь троекратное упоминание о том, что подробности встречи уже давно оговорены с самим Горчаковым, и что вопрос касается только времени этой встречи, убедило управляющую назначить определенный день и час.

Все это время Стрельцов продолжал ходить по кабинетам с прошением восстановить его на курсе, но ректор и декан избегали встречи, а когда все-таки удавалось поймать их на рабочем месте, прикрывались новыми делами и заставляли его снова и снова переписывать свои заявления, нести копии различных документов и справок. Почему-то все дела, которые происходят по взаимному согласию, протекают быстро и без стопки бумаг. Здесь же восстановиться на факультете оказалось так же сложно, как и похоронить мать.

Отец продолжать пить, а Иван – постоянно выезжать в Петербург на дружеские матчи, после которых приезжал весь разбитый – и морально, и физически – залепленный если не пластырем, то скотчем. Ни одному, ни другому не было никакого дела до того, продолжает Федор учиться в вузе или отчислен. В этом смысле он оказался предоставлен сам себе: готовил себе еду настолько, насколько умел, а дни проводил в непрекращающейся борьбе с вузовской администрацией и встречах с Еленой, которые постепенно начали перерастать во что-то большее.

К тому моменту, когда настал день визита к Горчакову, Стрельцов уже подзабыл, зачем и почему он решился с ним встретиться. Это показалось странным, так как еще полмесяца назад Федор считал ситуацию крайне запутанной, и лишь вовлеченные и знающие люди, такие как Горчаков, достаточно беспристрастные и серьезные, смогли бы этот клубок распутать. Сейчас же, по прошествии некоторого времени, проблема не казалась очевидной и острой, а жизнь вроде даже как наладилась. И под этим «наладилась» он глубоко прочувствовал, что не только смирился со смертью матери, но и даже вроде как простил человека, которого до сих пор обвинял в ее смерти, а саму связь между его словесной эквилибристикой, больше похожей на колдовство, и ее смертью теперь считал чем-то несущественным, малозначащим и надуманным, как и предупреждал его Денис.

Лишь только голос управляющей на том конце провода стих и послышался обрыв связи, Федор отложил свой старый телефон на стол, а затем обхватил голову руками и потряс ее, надеясь привести себя в чувство.

Казалось, словно что-то перещелкнуло в голове, и это уже был не он, а другой Федор Стрельцов, и словно таких в голове было несколько – много! Одни давали обещания, других их не выполняли, третьи терпели боль утраты, а четвертые закрывали глаза на эту боль и делали вид, что ничего не произошло, пятые хотели Елену, а шестые уверяли, что она для них слишком красива и самостоятельна. И весь этот сменяющийся хоровод субличностей, пляшущий у него в голове, продолжал его метания, делая важным постоянно что-то другое, отвлекая от ранее стоящих целей, заставляя грустить о чем-то утраченном, проданном в хороводе теней, который он до сих пор считал собой, своей волей и своим решением.

Невыносимое чувство собственной лживости, которое он ощутил остро и пронзительно, нахлынуло на него вместе с бесконечной тоской по матери. Оно было таким сильным, что Федор в тот день залез в отцовские запасы и достал оттуда бутылку с самым крепким и самым темным алкоголем, какой там только хранился. Он напился так крепко и так неистово, что практически не помнил, как оказался на следующий день перед дверьми квартиры Горчакова с папкой проекта в руках. Возможно, еще одна субличность, растворенная где-то в глубине его мозга, которая никогда не теряла контроль над ситуацией, подняла его обмякшее тело и заставила идти на встречу.

Квартира Горчакова – огромный пентхаус классического здания, в котором ныне располагалась не очень популярная историческая библиотека. Связь Горчакова с библиотекой вызывала у Федора живой интерес. Не то сам Горчаков оказался таким эрудированным и образованным лишь из-за того, что проживал в здании библиотеки и постоянно пользовался ее услугами, или потому испытывал тягу к книжным переплетам, потому что знал истинную цену книге. Сам же Стрельцов бумажную книгу в руках уже давно не держал, и плохо помнил, чем она выгодно отличается от электронного планшета, содержащего объем всей этой библиотеки, но влезающий в самый малый карман рюкзака.

Перед тем как позвонить, он еще раз осмотрел себя с ног до головы и пролистал страницы в серебристой папке с распечатанным проектом. Конечно же, он не планировал запускать никакие благотворительные проекты, но вряд ли какой-то другой повод мог бы заинтересовать человека в светлом свитере. И уж точно не деятельность вредителей языка, о постоянном троллинге телепередач которых твердили в новостях с утра до вечера.

Сверить время можно просто глянув на экран сотового телефона, но по какой-то непонятной причине Стрельцов достал электронного секретаря.

– Мы вовремя?

– До мероприятия осталось шестнадцать минут, – уверенно произнесло устройство.

– А если мы не найдем у него ответа?

– Обратитесь в вашу службу технической поддержки…

Стрельцов фыркнул.

– Я же не робот!

– Если вы считаете, что проблема не решаема, возможно, вы недостаточно внимательно изучили лицензионное соглашение и инструкцию по применению, – невпопад констатировал iSecretary.

Стрельцов спрятал устройство в карман куртки и после некоторого промедления нажал на дверной звонок. Пространство за темной дубовой старинной дверью заполнилось щебетом летных птиц.

Шаги послышались только через полминуты, когда Стрельцов уже собирался уходить, убедив себя, что ошибся не только с дверью, но и с человеком, и с путем решения своих проблем, и, возможно, ошибся даже с собственными убеждениями. Это оказалась девушка лет двадцати пяти в деловом костюме и с необычной короткой стрижкой, окрашенной ассиметрично и даже несколько вызывающе.

– Добрый день, вы к Аркадию Борисовичу?

– Да, я по поводу моего проекта…

– Проходите, раздевайтесь, присаживайтесь. Вас пригласят…

За порогом начинался широкий коридор, ведущий в южную часть квартиры. Здесь было темно, и чтобы компенсировать этот недостаток, стояла светлая мебель – диван, стойка с цветами и небольшой гостевой шкафчик с набором вешалок. А под самым потолком висела плазменная панель ста тридцати дюймов по диагонали, показывающая новостной канал со всеми его атрибутами – от говорящей головы до бегущей строки котировок и информера погоды.

Переобувшись в гостевые тапочки, Федор сел в кресло.

– … после того, как правительственные войска перешли в наступление. – Диктор как на зло сделал паузу и что-то открутил мышкой на своем компьютере-суфлере. – Согласно военным экспертам, официальный Коломбо ставил целью военной операции разделить территорию, которую контролируют «Дети Серендипа», на две части – восток острова со столицей в Баттикалоа и север со столицей в Джафне, и таким образом нарушить снабжение сепаратистов.

Ситуация вокруг неудачного штурма Тринкомале, предпринятого правительственными войсками осложняется еще и тем, что этот город является столицей торговли серебром. Основные игроки на рынке драгоценных металлов поддерживают не только мятежные провинции и тамильских вождей, но и ряд просингальских партий. По некоторым данным и нынешний ланкийский президент – Васагама Перера – ставленник торговцев серебром. По этой причине этнический конфликт становится и остро политическим внутри сингальской правящей элиты.

Диктор исчез, а на экране появилась заставка, скомпонованная из кадров последней недели.

– Далее в программе, – прозвучал уверенный голос за кадром, – хаос и разрушение или культура? Пресс-служба ФСБ поделилась информацией о недавнем штурме call-центра, занимавшегося дозвонами в эфир и срывами теле– и радиопрограмм. Задержанные ими «тролли» не смогли объяснить, кто их нанял и какова цель темных организаторов.

Меж тем звонки не прекращаются. Есть и первые жертвы. На юге столицы пожарные не смогли потушить дом, сомневаясь в значении некоторых русских слов. Погибло тринадцать человек….

Новый сверхзвуковой авиалайнер Ту-244 рейса «Новосибирск-Пекин» разбился под Иркутском. В настоящий момент найден один из бортовых самописцев. Специально созданная лингвистическая экспертиза приступила к расшифровке сообщений. Нам стало известно, что капитан экипажа последние полчаса отдавал распоряжения матом…

Хотя численность населения Земли и достигло восьми миллиардов, его качество падает, считают сотрудники Евразийского института демографии, миграции и регионального развития. За последние сто лет количество народов сократилось на пятьсот и составило около трех тысяч семисот пятидесяти, а количество языков сократилось до двух тысяч. «Что это, если не этноцид и не лингвоцид?» – центральный вопрос традиционного доклада, который институт ежегодно готовит для парламентских слушаний, которые пройдут в конце недели…

Голос за кадром и далее продолжал перечислять новости экономики, политики и религии, но Федор с помощью найденного в складках дивана пульта убавил громкость до критического нуля.

Вскоре появилась и управляющая, маяться от безделья не пришлось.

– Проходите, Аркадий Борисович вас ждет…

Стрельцов поднялся и направился следом за девушкой сперва по темному коридору, поворачивающему вправо, затем через светлый зал с большим деревянным столом, покрытом скатертью и оборудованным фарфоровыми тарелками и серебряными приборами на восемь или десять персон. После приемной они прошли в домашнюю библиотеку – большую и просторную комнату, в которой рядами стояли металлические шкафы с автоматическими замками и стеклянными дверцами. Все они были одного размера и достигали в высоту метров трех. C северной стороны помещения, где находилось просторное задернутое плотными шторами окно, стояла клетка с зеленым попугаем таких размеров, каких Федор никогда не видел. Птица молчала, водя из стороны в сторону клювом, разглядывая гостя попеременно то одним глазом, то другим, и даже как бы несколько насмехаясь над тем, кто находился тут совершенно ни к месту.

Выше начинался следующий этаж, представленный в виде балкона, опоясывающего домашнюю библиотеку по периметру. Его украшали темные деревянные перила с узорами в виде львов, а за ними виднелись портреты размером едва ли меньше, чем плазма в коридоре. На них – вдающиеся и приметные лица не то дворянских родственников, не то исторических персонажей, но вполне возможно, что это были одни и те же люди, потому что сам Горчаков не казался простым человеком, случайно нашедшем свое место в истории каких-нибудь десять лет назад.

– Мне сказали, что вы хотели показать какой-то благотворительный проект, так как у вас нет некого causa sine qua non чтобы действовать. В каком-то смысле санкция. Вы с кем-то уже работали? – послышалось из-за книжных шкафов.

Федор скрутил папку в трубочку и решительно направился через стальные книжные ряды, чтобы увидеть благодетеля. Вскоре он нашел его в дальней половине библиотеки, где шкафы уже не стояли рядами, а образовывали вогнутый полукруг метров десять в диаметре. Горчаков стоял на высокой, выше человеческого роста, стремянке и перекладывал увесистые тома с полки на полку, словно выкладывал ими какой-то магический знак. На нем все так же был светлый свитер, хотя в квартире температура находилась на уровне двадцати двух. На шее уже не было того красно-серебристого платка, что Федор видел в префектуре.

Когда Стрельцов открыл рот, хозяин даже не повернулся к нему лицом, продолжая свое занятие.

– Как ваши дела?

– У меня нет дел. В обычном человеке много личностей, и у каждой личности свое дело. Поэтому дел много, и все они идут в разных направлениях. Поэтому мы и говорим: «Как дела». У меня дело одно, и все подчинено этому делу. И оно в порядке… Вы кажетесь мне знакомым.

– Мы виделись с вами в префектуре…

– Едва ли это важно, но я вас помню. Ваша деятельность неординарна в обоих смыслах – и как неорганизованна, и как выдающаяся. Ну, вы меня понимаете? Я правильно полагаю, что благотворительность тут ни при чем?

Федор опустил глаза.

– По тому, как вы держите папку можно догадаться, – продолжил Горчаков.

– То, о чем мы говорили. У меня проблема, но я не знаю, как начать…

– Вербализуйте как-нибудь.

Стрельцов огляделся. Рядом стоял один из тех стульев, что стояли вокруг гостиного стола в предыдущей комнате, а на нем – несколько книг по нарративологии. Он аккуратно спустил книги на пол, и сам аккуратно сел на него, стараясь не привлекать внимание излишним шумом.

– Аркадий Борисович, – Тут он понял, как удачно девушка повторяла раз за разом его имя и отчество в коридоре. – Я подозреваю, что есть люди, которые что-то делают с русским языком. И… они пытаются с его помощью чего-то добиться. Буквально сейчас в новостях я слышал, что они снимают целые call-центры чтобы названивать на разные передачи. И еще я видел в Интернете что они делают. И все это выглядит сперва как шутка, но у этой шутки есть последствия… и в моей семье есть последствия. И меня еще из вуза прогнали за то, что я пытался разобраться, кто это все организует…

Горчаков повернул голову, и их глаза наконец-то пересеклись.

– Я так понимаю, молодой человек, у вас не хватает возможностей, чтобы передать вашу мысль? А у ваших друзей слова были.

– Это непросто. А вы знаете моих друзей?

– Некоторых уже знаю, – произнес он тихо. А потом вернулся к основной теме: – Создаваемый ими язык устроен так, чтобы вы не могли разрушить его силами их собственного языка. В каком-то смысле это шедеврально. Clari viri, с которыми вам приходится находиться в контрагенции, весьма изящны в своем творении. Так же как Марксу не удалось убедительно критиковать Иммануила Канта в его трансценденциях лишь из-за того, что язык Канта не предназначен для критики языка Канта.

– Так вы их знаете?

– Лично мы не встречались, но их деятельность мне знакома и понятна, – несколько обреченно произнес Горчаков, продолжив расставлять книги.

– И вы знаете, как им помешать?

– Вы полагаете, им стоит мешать?

– Но ведь гибнут люди! У них есть мужья, жены, дети… сыновья…

– Если бороться со смертью, вы не добьетесь особого успеха, уверяю. – Горчаков поставил тяжелый том на полку, пригляделся, и переставил его правее. – Cessante causa, cessat effectus. Необходимо искать причины, чтобы не было негативных эффектов. А причины вы не поймете, потому что не понимаете до конца механику их машины, той самой, что они строят. Я могу вам сказать, что конечная цель это власть, но для вас это окажется непонятным. Дело ведь не в президентстве или министрах. Все эти должности ничего не значат, если машина, которую они все собирают и строят, в определенном смысле, гниет в гараже истории.

Федор заерзал на стуле, хотя тут же поймал себя на мысли, что это нервное.

– Боюсь, я не совсем понимаю. Разве захват власти не является самоцелью?

– Случайная власть ненормальна, и она быстро уходит из рук, если ты живешь в современности. Те, кто заинтересован остаться в истории на века и передать свою власть не случайному неподготовленному к этому сыну, а продлить владение ею через поколения, тот должен покончить с современностью в себе и вернуться в историю, приступить к историческому творчеству и ставить загоризонтные цели, которые переживут и его, и его детей, и внуков. Сейчас у нас нет никакой цели. Дракон четверть века собирал ресурсы для мобилизации и прорыва, но так и не предложил никакой цели для страны как архитектурного сооружения и для нас как для общества. Разумеется, nil inultum remanebit, и мы будем наказаны за ошибки и нерасторопность Дракона. Но это же и разумная возможность предложить выход. Ну вы знаете, хак. Так же как слово «хакер», но в изначальном значении. Найти вероломное и прямое решение для сложной инженерной проблемы. В нашем случае – социально-инженерной.

– А причем тут русский язык? Лекции? И эти дозвоны?

– А сами вы что считаете?

Стрельцов сперва инстинктивно пожал плечами, словно встал в защитную стойку, но спустя секунду уже решил, что это лишнее, автоматика. Ведь он думал об этом последние месяцы и даже самонадеянно посчитал, что знает ответ.

– Я не уверен, но у меня есть версия.

– Какая?

– Недавно мне в руки попал iSec моей матери. Там с ним что-то не в порядке. И он постоянно делает вид, словно я такое же устройство. Машина, если хотите…

– Очень хорошо…

– Мне, конечно, плевать какой ерундой его прошили, но это навело меня на мысли. Нехорошие, – Федор сделал паузу, чтобы перевести дух. Он чувствовал, что если не выскажет то, что скопилось у него в голове, он навсегда утратит плоды своих размышлений. Словно иллюзия, случайный морок слов перестанет иметь значение, как только он забудет порядок этих самых слов. – Словно мы все думаем, что мы живые люди, и что у нас есть своя воля. Но на самом деле это обман. Это может странным показаться. Но человек это автомат. И если бы были какие-то разумные существа, и если бы они взглянули на нас сверху вниз, то увидели бы, что мы, словно камни, подчиняемся каким-то законам природы, а сами по себе ничего не решаем. И даже решили бы, что на Земле нет разумной жизни…

– А язык? – уточнил Горчаков, перекладывая двухтомник поздних публикаций Абрагама ибн-Изра.

– А если человек машина, то язык – его программный код. Как в компьютере. Нельзя вставить какой-нибудь тэг в блог, которого не существует в компьютерном языке. Компьютеры его просто не поймут и сочтут мусором. Так же и человек, как машина, может понимать только коды языка. И если в языке нет каких-то слов, то и понятий, которые они скрывают, не существуют. А если в языке есть коды явлений, которых нет в природе, они все равно существуют у человека в голове…

Горчаков второй раз повернулся к нему лицом, но ничего не ответил. Только пристально посмотрел ему в глаза и улыбнулся неожиданной и несколько снисходительной улыбкой.

Федор не знал что говорить, но потом он почувствовал в себе силы и продолжил проговаривать все, что в нем накипело, и чем он не мог поделиться ни с кем из своей родни. Даже с отцом, хотя тот и был по образованию лингвистом.

– А если у человека все равно, что в голове – реальность ли, иллюзия ли – он все равно может действовать только теми каналами, которые проложены его языком, а то, о чем не сказано ни слова, он мыслить не может. – Федор оторвал глаза от пола и поднял их на Горчакова, который уже перестал складывать книги и, казалось, весьма вдумчиво разглядывал его. – И эти люди создают новые каналы в наших головах, а может даже и вычеркивают те, которые им не нужны, чтобы мы думали так, а не этак.

– Чтобы что-то забылось, потребуется целое поколение…

– Да, может так показаться. Но когда началась революция в Черноруссии, мы как-то очень быстро забыли, что мы и чернорусы – братские народы. Достаточно новости посмотреть: разгром, гражданская война, русские националисты едут воевать против их лидера, другие говорят, что он истинный националист, а против него ведет войну Запад. Мой брат даже собирался ехать воевать… Герилья… националистический интернационал. Да и то, что мы братские народы, возможно, тоже… социальный конструкт…

– И что?

– Я думаю как в потоке внешних раздражителей, среди которых обычно воспринимается лишь те, что укладываются в уже имеющихся у меня или у вас путях слов; не потерять остальную информацию. Ту, что обычно бессознательно отбрасывают. Я думал, что достаточно прозорлив, чтобы мной не могли так безбожно манипулировать, а меня огрели самым бессовестным способом, еще и убив родных… Я в тупике. Не знаю куда идти… Кого спрашивать…

Аркадий Борисович неторопливо спустился по лестнице вниз, взял ее за поручни и потянул вправо. Сперва это казалось незаметным, но лестница крепилась к рельсам внизу и наверху полукруглого книжного стеллажа, которые позволяли перекатывать ее по всей площади получать доступ практически к каждой из полок и каждой из книг.

Передвинув ее на два метра по кругу, Горчаков снова взобрался на нее еще выше обычного и, после непродолжительных поисков, вынул небольшой коричневый томик, который отдал Стрельцову.

– У тебя есть редкое свойство, которое я не наблюдал довольно давно, – по-отечески тихо и спокойно произнес он. – Да, на восприятие влияют привычные структурные клише, установки, оценки, чувства и конформизм по отношению к общепринятым взглядам и мнениям. Но для того чтобы видеть plus ultra… ну то есть дальше предела… нужно нечто большее, чем просто наблюдательность…

– Дедукция?

– Едва ли это дедуктивность. Не думаю, что наша цель в reductio ad absurdum. – Горчаков снова спустился, передвинул лестницу и взобрался по ней на самый верх, почти до самого балкона второго этажа. – Дедуктивность основана на том, что частное положение логическим путём выводится из общего. А то, о чем мы говорим… Некоторые считают, что это серендипность. Умение по частностям восстанавливать общую картину путем откровения. Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

Стрельцов сперва на автомате отрицательно покачал головой, и лишь пару секунд спустя почувствовал, что начинает постепенно улавливать смысл. Во всяком случае, то странное чувство, словно звон в голове, которое появлялось у него накануне странных даже для него самого заключений, уже не казался причудой психики или даже ненормальностью. И Горчаков оказался единственным человеком, с которым можно было обсудить все это, хотя едва ли его можно назвать доброжелателем, не то что другом или сторонником.

– … хотя я не очень люблю термин «серендипность». Будем считать это моим частным предрассудком. Sic volo, sic jubeo, sit pro ratione voluntas. Хотя для моей позиции есть достаточное основание, основанное на заключениях, обсуждать которые нет ни смысла, ни времени. Если бы вам было интересно, как я бы назвал этот, как вы говорите, «путь слов», то я назвал бы его «ультранормальностью». Возвышающе-предельной нормальностью, если с латыни. И этот принцип действует в обе стороны, если вы понимаете.

– Се-рен-дип-ность, – произнес вслух Федор Стрельцов. – Никогда не сталкивался, хотя отец водил меня как-то к психотерапевту.

Аркадий Борисович рассмеялся.

– Психотерапия ни при чем! – Человек в светлом свитере кивнул в сторону книги, что Федор продолжал держать в руках, даже не удосужившись разглядеть.

Она представляла собой средних размеров печатное издание с непривлекательной обложкой без картинки и крупным невыразительным заглавием «Шарле Нодье. Вопросы литературной законности», выполненном подозрительно неаккуратным топорным шрифтом, каким часто делали заголовки в советское время. Во всяком случае, именно такие книги заполняли шкафы в кабинете его отца, и казалось странным, что он вообще проявляет к ним какой-то нерыночный интерес.