Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

Помимо обычного золотого цвета, на ней черной краской нарисовали славянские рисунки и узоры, удивительно похожие на свастику, призванные внушить наблюдателю особо трепетное отношение к ее обитателям. В лучших традициях субкультуры, палатка числилась за номером 14, а неизвестный и неоцененный мастер пририсовал к стандартному номеру через слэш две восьмерки.

– Вы из «Черных волков»?

– Не, футбольё живет отдельно. Их на территорию лагеря не пустили, драка была. Теперь часть живет в семнадцатой и девятнадцатой, а остальные разбираются за забором возле метро. Кое-кто упаковался в переходе, ждет разрешения. А ты из них?

– Нет, я думаю, там мой брат…

– Найдешь брата, не переживай. Сам-то ты как? Долихоцефал?

– Я думаю, я гидроцефал…

Националист на несколько секунд задумался, вспоминая, есть ли среди расовых терминов такой вид лицевого индекса как гидроцефалия. Затем он, стараясь не думать лишнего, заулыбался и брякнул что-то вроде: «А, ну так тоже можно». И после традиционной зиги удалился по своим делам.

Часть лагеря, населенная националистами, отличалась от той, где провозглашали свободу и демократию. С одной стороны, они все вместе носили желто-золотые куртки, с другой как бы насмехались друг над другом. Высказывание Никиты Воротилова «Я не гей, все геи сидят в Кремле» красовалось и на стене возле палаток националистов, но кто-то из них приписал ниже «Скоро и я буду среди них». А листовки и литература, которую раздавали активисты в лагере, лежали тут никому не нужные стопками, словно до антидраконовской пропаганды тут не было никому никакого дела.

Вместо этого радетели за русскую нацию ходили по лагерю с накинутыми на головы волчьими шкурами, стреляли из самодельного лука по импровизированным мишеням, а некоторые даже устраивали некое подобие русского национального рукопашного боя, сильно смахивающего на дзюдо.

Стрельцов поднял одну из листовок, сваленных в кучу возле костра. Обрезки похожих бумажек виднелись в обилие вокруг почерневших раскаленных углей.

«Бюро Центрального Совета общественного движения «Наблюдатель» отмечает, что ход избирательной кампании по выборам президента подтвердил оценку и прогноз, данные последним съездом движения: выборы превращены в политический фарс.

Мы считаем невозможным участвовать в очередной имитации демократических процедур. Мы исходим из того, что люди видят нарастающую в стране несвободу, неравноправие участников псевдодемократических выборов, несостоятельность и даже комичность кандидатур. Мы полагаем, что в этих условиях для людей демократических убеждений естественной формой протеста будет неучастие в выборах президента.

Движение «Наблюдатель» продолжит работу по созданию широкой демократической коалиции, участию в региональных и местных выборах, считая важнейшей задачей создание ячеек политического влияния в региональных и местных законодательных и исполнительных органах власти для продвижения к действительно свободному и демократическому обществу».

Федор перевернул листовку. На другой ее стороне красовался крупный, даже излишне крупный портрет Никиты Воротилова, подпирающий головой надпись «Воротилова – в президенты страны!», что перечеркивало все то, что содержалось на обратной стороне.

Слегка рассмеявшись очевидному казусу, Стрельцов направился дальше, ближе к центральной сцене, где протестующие устроили самый настоящий Гайд-парк. В центре стоял микрофон, подключенный к двум здоровенным колонкам, к которому мог подойти любой желающий и высказать все, что считает нужным. Надписи над сценой предлагали сделать это каждому.

В настоящий момент у микрофона находилась девушка школьного возраста, которая предлагала жесткие меры, которые должны помочь спасти… замерзающих котят! Ей внимала значительная толпа, переминаясь с ноги на ногу от холода, потирая ладоши и кивая десятками голов.

Федор переспросил у стоящих рядом. Да, речь действительно шла о спасении замерзающих котят, и это была не метафора.

– Пока Дракон находится у власти, ни один котенок не может быть спасен! – продолжала девушка высказывать очевидную для Стрельцова ахинею.

Но толпа реагировала доброжелательно, словно верила в то, что котята не могут находиться в тепле и не могут быть окружены заботой и любовью пока Дракон находится у власти в стране.

Когда она закончила, из толпы вынырнул модератор, схватил микрофон и обратился к желтозолотым с призывом:

– Ну! Кто еще хочет выступить?

Он артистично развернулся в сторону Федора, оглядел собравшихся и ткнул пальцем в Стрельцова.

– Вы, молодой товарищ! Я вижу как горят ваши глаза! У вас точно есть что сказать!

– Я? – удивился Федор.

Но модератор уже его не слушал. Он спустился со сцены, подхватил его за рукав и буквально втащил на подмостки, вложив в руки орудие производства протеста – серебряный микрофон с черной сеточкой приемника звука.

– Прошу! – произнес он.

Толпа захлопала в ладони.

– Я… я обнаружил заговор против нашего народа, – нерешительно произнес Стрельцов.

Кто-то присвистнул.

– Я тебя видел по телеку! – крикнул кто-то из дальних рядов.

– Это группа людей, которая задумала разрушить наше государство с помощью языка… сейчас объясню… Я заметил, что в основе власти лежит возможность и способность манипулировать языком… и они… разрушают язык, чтобы никто ни с кем не мог договориться! Как эти две части партии КПЦ, которые разбежались. А у них самих язык есть… и они устроили заговор с целью дестабилизировать власть в нашей стране…

– Кто они? – крикнула девушка в первом ряду.

– Они здесь? На площади? – уточнил парень рядом.

Стрельцов кашлянул. Скорее нарочито, чтобы голос появился, чем от холода.

– Их задача, чтобы не было Дракона. Но это первая часть. Вторая часть – чтобы не было преемника. А потом и все государство скатилось в анархию! Понимаете?

– Ура! – крикнуло существо в балахоне черного цвета с большой буквой «А» в круге.

Его поддержали приветственными возгласами как его друзья-анархисты, так и либералы, националисты, зеленые, панки, хиппи – представители всех возможных политических направлений, находившиеся на импровизированном Гайд-парке.

– Их задача в том, чтобы мы перестали существовать как государство…

– Ура!!!

Стрельцов некоторое время собирался чтобы произнести нечто ценное и важное, что он обдумывал несколько последних дней, но понял, что и тут аудитория далека от понимания истинной природы этого опасного и сложного процесса.

– Да пошли вы все нахер! – Федор кинул микрофон модератору.

Под бурные аплодисменты и крики «ура!» и «долой Дракона!» он покинул сцену и направился к своей палатке, стараясь не привлекать внимание. Свое новое место жительства он нашел быстро: возле палатки торчало «дерево» – обрубок деревянного столба, к которому крепились удлинители, запитанные от дизельного генератора. Оппозиционеры с обилием электронных устройств толпились вокруг него и заряжали свои телефоны, планшетные компьютеры, ай-секи и электронные книги.

Когда он откинул входную занавеску, сделанную из двойной синтетической ткани и сетки от комаров, ныне совершенно непригодной, он обнаружил, что его поселили с девушкой. Такой же студенткой, высокой, темненькой и достаточно привлекательной, насколько он смог разглядеть ее в темноте и под спальным мешком. Она нисколько не походила на Елену, но в данный момент это оказалось совершенно не важно. Елену надо было забыть, выкинуть из головы, стереть как файлы на жестком диске, потому что то, что мы не можем выбросить из своей жизни – это знаки, которые имеют над нами власть. И хотя Федор никогда не считал себя полностью свободным человеком, ее власть над собой он стерпеть никак не мог и не хотел. Тогда секзорцизм?

– Привет, я Федя…

– Алена… – произнесла она тихим и мелодичным голосом. – Ты из «Наблюдателя»?

Стрельцов пожал плечами так, словно хотел сказать и «да и «нет» одновременно, но девушка правильно его поняла.

– А ты откуда?

– Друг привел. Сказал, что надо требовать честные выборы, чтобы жизнь улучшилась…

– И где он? Друг.

– Как видишь, я не хочу, чтобы он тут был.

– А он?

– А он хочет…

Федор залез внутрь, скинул куртку, распаковал свой спальник и постелил его криво и неумело, насколько мог сделать это впотьмах и давно не ходив ни в какие походы.

– Он ведь нам не помешает? – Федор улыбнулся.

– Надеюсь, что помешает… тогда от него окончательно избавлюсь!

К вечеру поднялся ветер.

На утро палаточный лагерь замело наполовину снегом, но протест не закончился. Все только начиналось.

Глава Л. Конфлюктуация

Автомобиль ехал медленно из-за того, что вся Тверская-Ямская была завалена мусором, криво припаркованными автомобилями, часть из которых сожгли протестующие, а в самом центре проезжей части особо озабоченные борцы с режимом разобрали дорожное покрытие, чтобы кидаться кусками асфальта в ОМОН.

К обеду, когда «Мерседес» застрял в пробке возле Тверского бульвара, оказалось, что полиция начала разгон несанкционированного митинга, начавшегося на отрезке между Большой Бронной и бульваром. Несмотря на то, что на улице стоял мороз, они подкатили водометы, но использовать их не решались. Зато «космонавты», бойцы ОМОНа в полимерных щитках и черной форме, прорежали людскую массу, разбивая ее на островки и группки. Тех, кто проповедовал мирный протест, они выдавливали поликарбонатными щитами на обочину, а особо буйных награждали ударами резиновой палкой по голове. В тот день буйных водилось много.

Последние дни протесты вспыхивали то тут, то там. Стихийные митинги разгоняли, но они возникали снова – в другом месте, но с теми же участниками. Чем ближе становился день президентских выборов, тем ожесточеннее выступали протестующие, нетерпимее становились их речи, а количество недовольных, принявших участие в протесте, буквально за две недели возросло с нескольких тысяч до четверти миллиона.

Ожесточилась и борьба кандидатов за высший пост в стране. В ход шли и компромат, и запугивания, а на Могилевского даже совершили покушение, которое кое-кто называл инсценированным. Никиту Воротилова даже не зарегистрировали. И в тот день, когда ему отказали в регистрации, по стране прокатилась волна протестов: недовольные жгли автомобили, кидали в полицейских горящие фальшфейеры и куски мостовой, превратив всю прелесть развитой демократичности в неуправляемый хаотический фарс.

Чтобы автомобиль не перевернули вместе с толпой митингующих, водитель остановился в десяти метрах от границы митинга и частично загнал машину на пешеходную дорожку. Горчаков, сидевший на заднем сидении, опустил стекло и принялся безучастно наблюдать за кипением желто-золотой массы. Его не впечатляло происходившее, так как он знал и причину этих событий, и их печальное последствие.

Лишь когда толпа пришла в движение, Горчаков похлопал по плечу своего водителя. Необходимо было выбираться с площади, чтобы не оказаться посреди моря людей. А последние недели это море ни на секунду не становилось спокойным.

В этот момент из толпы вынырнул Стрельцов и припал к задней двери автомобиля, столкнувшись с меценатом-затворником нос к носу.

– Аркадий Борисович, вы меня узнали?

– Невероятно! – неожиданно воскликнул тот. – In propria persona! Безродный натурал! Я уже отчаялся снова вас увидеть. В нашей стране люди часто пропадают, а ненужные пропадают и того чаще!

Жестом Горчаков пригласил Федора сесть в машину, а сам переместился на дальнее сидение, освобождая место для Стрельцова. Тот скинул с себя желто-золотую куртку, открыл дверь и прыгнул внутрь.

В этот момент ОМОН усилил свой натиск, послышались первые крики, и первые люди повалились на выщербленный асфальт, закрывая голову руками, чтобы не оказаться раздавленными и затоптанными насмерть.

Водитель подал назад и, зацепив крылом другой автомобиль, вырулил на проезжую часть, и дал задний ход пока опасность толпы не миновала.

– Вы стали случайной, но критической частью драмы, которая разыгралась nolens volens благодаря вашему вмешательству в их план, – наконец произнес Горчаков, когда автомобиль миновал станцию метро «Чернорусская» и направился дальше в сторону третьего транспортного кольца. – Наши люди решили, что вы совсем сгинули…

– Я не понимаю…

– Я тоже не в курсе как это вышло. Или наша пресс-конференция возымела такой эффект, или вы что-то еще провернули, но группа проявилась, – с нескрываемым восхищением произнес Горчаков. – Выяснилось, что они работали по заказу телекоммуникационных и ресурсодобывающих корпораций. Находящихся под контролем, разумеется, негласным, Столетова. Вам известно кто это такой?

– Да, я его знаю…

– Так вот, что-то случилось, и группа отказалась выполнять заказ, и открыто поддержала противников Столетова. – Горчаков кивнул в сторону окна, где собирался второй митинг, помельче и несуразнее того, что разгоняли на Тверской площади. – То, что ты видишь за стеклом – это так, инфраструктура. Главное происходит не здесь. Элиты пришли в движение, начался передел собственности, рейдерские захваты, а сегодня распустили первый телеканал. Якобы банкротство. Ни у кого нет власти что-то контролировать…

– А Дракон?

– Дракон – это очень тяжелая гиря. Но это гиря изо льда. Она очень быстро тает, теряет свой вес. Весы, которые четверть века склонялись в его сторону, quod erat demonstrandum, возвращаются в первоначальное положение…

Федор повернулся к окну. Мимо неспешной чередой двигались автомобили и люди, которые прямо по проезжей части спешили к новому месту сбора. Все они находились на третьем кольце, и, казалось, они пребывали на нем целую вечность, не имея возможности разорвать кольцо, не имея возможности вырваться из того ускорителя частиц, что Швеция построила в Лунде в прошлом году. Вечно кружась по календарному кругу, они даже пропустили Новый год со всеми этими протестами и драконоборчеством. Словно и он сам, Федор Стрельцов, кружится по часовой стрелке, бегая от одного определения к другому, не имея никакой возможности выйти за пределы языка.

Прямо перед ними лежал упавший пару дней назад фонарный столб. Старые власти никогда бы этого не допустили, но сейчас, когда человек Дракона больше не мэр, а новый исполнитель обязанностей ничего не делает, осознавая великую силу приписки «врио» возле своей фамилии, в городе началась разруха. Прямое следствие экономического кризиса, хотя и не разраставшегося ни в 1998, ни в 2008 до таких масштабов.

«Мерседес» не без труда объехал препятствие и направился дальше по кольцу.

– А комиссия по языку? – уточнил Стрельцов.

– Вчера министр распустил. То, что они делали, откровенный саботаж. Aeterna historia. Набрали непонятно кого. Комиссия должна понимать главное: язык это первоструктура власти. Если нет языка, то власть принадлежит непонятно кому. Вот как сейчас – на улице…

– Вы уже говорили это. Но я не совсем вас понял…

Горчаков по-отечески улыбнулся.

– Смотрите, Федор, – Он сцепил пальцы и слегка потянулся перед рассказом. – Некогда в римской первоструктуре – латыни – было слово «natio». Это нечто, связанное с природой. Отсюда такие слова как «натура» или «наивность». Это нечто природное. Но появились французы, устроили свою революцию, и сказали: «Есть хорошее слово „natio“. Давайте приспособим ее под наши нужды?». Появилась концепция естественных – то есть природных – прав человека. Изменилось понимание суверенитета, его отобрали у суверена и отдали простым людям, всем гражданам страны. А потом назвали их нацией – совокупность граждан, наделенных суверенитетом. К природе это уже не имело никакого отношения. Да и само понятие «естественные права» – оксюморон, так как права это конструкт, а не фикус… естественный…

– Нация от «natio»?

– С тех пор под нацией понимались все граждане страны, даже если они говорили на разных языках, верили в разных богов и жили в разных местах. Но так продолжалось недолго. Вскоре, случился конец XIX века, дело Дрейфуса. И вот уже появляются люди, которые говорят, что «нация» – это не сообщество граждан, а группы граждан, объединенных языком, происхождением, расой и местом обитания. А те, кого больше, те титульная нация. И вот они уже у власти, так как их спекуляции с языком позволили мобилизовать тех, кого они убедили в том, что они – титульная нация. Потом пришли другие и сказали: «Что вы? Какая природа? Какая культура? Нация – это раса!». Так они обосновали политические цели в Персии и свой экспансионистский размах в Европе, так или иначе разделяющей наследие, как они всех убедили, арийской расы. Дальнейшим развитием этой темы будет заявление о том, что нацией не рождаются, и что нацию можно придумать. Появится нация эльфов, которая будет претендовать на признание и суверенитет…

– Высший суверенитет?

– Нация – высший носитель суверенитета. Если кого-то назвали нацией, то он закончит провозглашением своей независимости. Другой логики первоструктура не признает. И то, что мы сейчас существуем как многонациональное государство, говорит о том, что скоро все закончится развалом страны. Или от наций надо отказаться. Furtum manifestum, все всё знают. И то, что мы до сих пор живем в единых границах, это заслуга Дракона. Его предшественник раздавал суверенитет направо и налево – в логике того языка, какой существовал на тот момент!

Стрельцов открыл окно, морозный воздух столицы, полный выхлопов и смога, ворвался внутрь салона, сделав бесполезной работу кондиционера.

– Я думаю, настало время снова вмешаться, – неожиданно произнес Горчаков, выдержав значительную паузу. – Если уж заканчивать наш с вами проект, то сейчас самое время. Появляются новые игроки, новые силы, которые стоят за Пороховым, Воротиловым, Могилевским. Они предлагают свой гуманитарный проект, но вряд ли в свете всего увиденного, вы сочтете, что сейчас предпочтительнее такое amabilis insania как второй Дракон и отсрочка ответа на главный цивилизационный вопрос…

– Оппозиция разве не может дать такой ответ? Толпы людей на площадях бывают весьма убедительными.

– Проблема с оппозицией в том, что для них важна не цель, а процесс. Баланс белого. Неспроста среди них полно хипстеров, состоящих в сексуальной связи со своими «зеркалками». – Горчаков слегка погрустнел и задумался, словно что-то вспоминая. – Я помню в каких муках и с каким криком рождалась эта страна. Но они не помнят об этом. Если ты ориентируешься на баланс белого, то любой другой цвет будет грязнее него. Ira furor brevis est. Но я ориентируюсь на баланс черного. Для меня все хорошо по сравнению с ним. И те, кто по-настоящему готов работать в интересах страны, тоже разделяют эту позицию. Поэтому конструктивной оппозиции не бывает, бывает лишь вечное заклинание благ, и магия идеала, которая никогда не свершится, потому что нет в мире никакого белого. Белое – это то, что глаз признает как белое.

– То есть?

– Невольники, которые долго плывут в трюме и видят только кусок неба в отверстии в потолке, утрачивают возможность видеть голубое. Глаз принимает небо за белый цвет и настраивается под него. Люди на площадях – невольники в трюме истории. Их глаз настроен на золото. И мало кто хотел бы строить страну, а не тянуть ее за уши к несостоятельным и лживым идеалам.

– Я хотел бы, – задумчиво произнес Федор, – но у меня нет сил.

– Каких именно сил?

– Мой брат считает меня сионистом и врагом народа. Моя девушка сдала меня каким-то уродам. Не знаю… полиция, спецслужбы, волонтеры избирательного штаба… а товарищ повесился… Я понятия не имею что наделал и что делать дальше. Меня все ищут, и я могу только скрываться – пока вся эта история не закончится.

– Товарищ?

– Денис Мешков. Вы вряд ли его знаете…

– Товарищ – это тот, с кем ты грабишь товар, – неторопливо произнес Горчаков. – Об этом часто забывают…

– Он вряд ли бы стал со мной что-то грабить, – весело прокомментировал Стрельцов.

– Кто знает? Дракон еще не умер…

Автомобиль выбрался из пробки, выехав на Рижскую площадь. На углу кольца и проспекта Мира стояли кордоны полиции: проходил еще один митинг. На взгляд собралось человек так тысяч двадцать. Автомобили пропускали мимо толпы по одному, разряжая движение.

«Мерседес» оказался на углу считанные минуты, но и их хватило, чтобы увидеть главное. Мегафон доносил звуки голоса за полторы сотни метров от главной сцены.

– Да, я считаю, что заговорщики в Кремле, обманом получившие власть и собравшие в своих руках все финансовые потоки, плетут сети обмана и лжи вокруг всех свободных людей в нашей стране! – решительно произнес Никита Воротилов, не такой высокий и не такой важный, каким его рисовала оппозиционная пропаганда. – Поэтому распространяют про меня клевету, будто я гей! Нет, я уважительно отношусь с геям, но сам я не гей! Все геи – в Кремле!

Раздался взрыв аплодисментов, который усилил утренний мороз.

– И сейчас самое время ответить лжецам и провокаторам из Кремля! – Голос Воротилова сорвался. – Вот! Смотрите! Это моя невеста! И она тоже пришла сюда сказать вам, что вашей власти, основанной на вранье и лицемерии приходит конец!

На сцену чуть ли не на руках внесли девушку, которую Федор узнал не сразу. Другая одежда, макияж, даже челка в другую сторону. Если бы она не открыла рот, он бы даже не обратил никакого внимания на этот дешевый политический прием. Не хватало разве что Мешкова. Он бы дал подлинно христианский глубокий эврестический анализ этой иронии. Или плана?

– Вот сучка! – вырвалось у Стрельцова. – И еще светится вся… как при эффекте Вавилова – Черенкова…

Что произносила в этот момент Елена Серебренникова, держа замерзающими пальцами микрофон, он не слушал. Только стекло опустил до одной пятой, чтобы лучше разглядеть без посредников ее продажный образ.

– Ради этого мы сюда и ехали, – пояснил Горчаков.

– Вы ее знали?

– Да, приходила ко мне незадолго до тебя. Правда, с другими целями…

Стрельцов рванул ручку двери, и когда замок щелкнул, неторопясь приоткрыл дверь салона.

– Что вы будете делать?

– Решу в процессе.

– Не натворите глупостей, – предупредил Горчаков.

– Постараюсь…

Федор ждал каких-то слов в ответ, но ничего не услышал. Оторвав взгляд от сцены, он вернулся своим вниманием к человеку в светлом свитере. Тот улыбался краем губ, насмешливо разглядывая толпу, что собралась в этот морозный день, а потом ехидно перевел взгляд на Стрельцова и сделал такое выражение лица, словно они вдвоем знали что-то такое, чего не знал никто другой, и оба это понимали.

– «Постараюсь» – лишь специальное слово, которое означает то, что в нашем языке нельзя контролировать реальность, – прокомментировал Горчаков. – Отсюда всякие «попробую», «как получится», «собираюсь». Все происходит само собой, а вы вроде как и ни при чем. Пока вы находитесь в этой ловушке языка, вам никогда не выбраться на те уровни, на которых реальность меняется. A fortiori на те уровни, где действуют они, – он кивнул куда-то в сторону, явно намекая на лингвистов-радикалов, хотя и в той стороне тоже толпились юные воротиловцы в желто-золотых куртках.

Не отвечая, Федор вылез из автомобиля, кивнул на прощание и захлопнул дверцу.

Он понятия не имел что делать, но решил, что самое умное сейчас – пробиться к сцене и прекратить весь этот цирк. Если не получилось на пресс-конференции, то тут точно должно что-то путное выйти. Где-то в глубине его сознания еще маячила преграда в виде идеи о городе-автомате, который не простит ему такое вмешательство, но он прилагал героические усилия по самообману, чтобы заставить внутренний голос стихнуть.

Неторопливо, раздвигая руками толпы собравшихся, он просочился к центру людской массы и уже было оказался на том расстоянии, на каком его заметит Серебренникова, как кто-то дернул его за рукав и настойчиво потянул обратно.

– Ты привлекаешь слишком много внимания! – послышался знакомый голос.

Стрельцов повернулся. Перед ним в желто-золотой куртке стоял Денис Мешков. Не зомби, не мертвый, и вполне себе даже живой. В одной руке он держал синюю папку с бумагами, в другой – вторую куртку с надписью «Game over».

– ТЫ??

– Внешность очень заметная. – Мешков жестом показал на темный свитер Стрельцова. – Надень это. – Он протянул Федору золотую куртку.

Тот быстро надел ее, не задавая лишних вопросов.

После этого Мешков переложил папку из замерзшей руки в другую, и, развернувшись, направился обратно из толпы, в сторону, откуда пришел Стрельцов. Судя по одышке казалось, он преследовал Федора от самой машины, и поймал только на подступах к сцене.

– Но почему гроб?.. А мать твоя?.. – спрашивал Федор, пока они выбирались из митингующей массы.

Но Мешков хранил молчание.

Лишь когда они оказались на открытом пространстве, и последние лица митингующих миновали у них за спиной, он повернулся и вложил в руки Стрельцова ту пластиковую папку, что таскал с собой.

– Что это?

– Она никогда не была той, за кого себя выдавала!

Желто-золотое море взорвалось возгласами и криком, когда Серебренникова закончила очередную тираду по поводу нарушений прав человека в стране, кризиса, до которого довел страну Дракон и прочего ужаса, существующего в их головах. Почему он раньше не замечал этого? Ведь были же знаки. Ведь она как-то показывала, что неслучайный человек во всей этой истории? Или нет? Или просто девочка из провинции увидела возможность, воспользовалась местным лохом, чтобы сесть в карьерный лифт?

И уже поздно подпиливать тросы. Она уже вышла на верхних этажах социального здания, у которого уже рушатся стены.

– Давай трезво рассуждать, – собравшись с духом произнес Федор. – Я познакомился с ней у Дома культуры. У нее тоже умер отец…

– У нее никогда не было отца, – прервал его Денис. И щелкнул пальцами по синей папке.

Стрельцов перевернул обложку. Внутри находились выписки из баз данных полиции, многочисленные справки, переписки в Интернете, фотографии. Много фотографий из социальных сетей. Среди прочих и Серебренникова в компании сомнительных личностей.

– Кто же она?

– Какой-то проект Столетова по контролю отколовшихся групп лингвотеррористов. Лектор в ДК был одним из ренегатов. Когда она тебя встретила, решила, что нашла лоха, который начнет копать и разроет весь этот чертов гадюшник. И ты справился на «отлично». Для этого достаточно было просто рассказать тебе сопливую историю про папу.

– Теперь ясно почему она не хотела идти в префектуру. Тот чиновник, который там ошивался, которого я видел в вузе, потом в минкульте, мог ее узнать.

– Да, он часть той силы… – дополнил Мешков. – Теперь понятно почему пропал лектор. Он не тебя испугался, и не твоей истории про маму. Он увидел ее, и понял, что за ним следят, и что его встречи не пройдут безнаказанно…

– И поэтому приходил в Минкульт!

– Но и это не вся история. Я копал своими каналами, вышел на встречи любителей русского языка, что проводились для продвинутых. Ну, помнишь, я тебе рассказывал? Докладчик не пришел, и группа два часа развлекалась, обсуждая на своем обывательском уровне кто что понимает из уже полученной информации. Они так много говорили о лингвистической инженерии, что я решил узнать, кто же в стране на полном серьезе занимался этим.

– Кто-то интересный?

– Так я вышел на Горчакова. Несколько лет назад он выступал с рождественскими лекциями на эту тему. Я позвонил ему, представился молодым волонтером и встретился. Буквально за день до тебя…

Федор поглубже укутался в свою «геймоверскую» куртку.

– Горчаков – интересный персонаж… Мой отец тоже лингвист, но, глядя на Аркадия Борисовича, понимаю, что такие люди как папа безнадежно устарели.

– В любом случае он знает их.

– Я знаю, что он знает. Он же мне помог! Мы пресс-конференцию давали. Неудачно, правда…

– Слышал, – несколько удрученно произнес Мешков. – Хотя мне скрываться приходилось. Они прошарили, что я был у Горчакова, звонили и недвусмысленно угрожали. И знаешь, эти их приемы. Они умели убеждать. Пошли разговоры о случайных жертвах, о матери, о том, что не надо совать нос не в те щели. На меня навалилась такая беспросветная тоска. И я решил, пусть думаю, что они достигли цели. Я выпал из системы, но и освободил кучу времени, мог беспрепятственно собирать информацию. Знак работал на меня. Как Горчаков говорит, sub specie mortis!

– И что он тебе еще сказал?

Мешков грустно вздохнул.

– Не важно, что он мне сказал. Важно, что я пришел к нему вторым после твоей подруги. Она уже была у него. И он направил ее другим путем, ей пришлось оставить Столетова и втираться в доверие к Воротилову…

– Зачем?

– Затем, чтобы пустить в расход, когда все закрутится по-настоящему. Кто как не подруга Воротилова – главный носитель компромата? Ну или перехват управления. Принцесса революции лучше, чем король-гей.

Холодный ветер, временами усиливаясь, гонял по площади снежные бураны. Иногда он поддувал под куртку, и становилось неоправданно холодно. Снежные волны разбивались о группы митингующих, которые из однородной массы превращались в небольшие группки близких знакомых, старающихся как пингвины, согреться, сбившись в кучки.

Федор и Денис отошли к одному из домов на площади. На углу висел телевизор, который показывал новости. Но сегодня там транслировали синий экран. Call-центры не остановились на троллинге ток-шоу. Их можно было игнорировать, отменив дозвон в прямой эфир, так все и поступали. Но люди начали названивать на рабочие телефоны, обрывая связь. Всеобщий информационный спам вывел из строя основные новостные каналы, а банкротство «Первого канала», что провернули крупные собственники и силовые элиты за спиной Столетова, закончило дело.

– Горчаков дал мне десять фраз, – продолжал Денис, – и они открыли мне все двери. Но я все равно чувствовал, что бегаю по зданию, у которого отваливаются целые комнаты и этажи. И тогда я понял о чем ты говорил в начале. Мы не можем выйти за границы и что-то сделать, потому что язык устроен так, что мы видим, что ничто от нас не зависит. Все, что мы делаем с тех пор, как встретились с тобой у ДК, так только суетимся и носимся туда-сюда, попадая в неприятности!

– Получается! – добавил Федор.

– Что получается?

– Когда мы напортачили, мы не говорим: «Я облажался», – мы говорим: «Так получилось». Словно само собой может что-то получиться. Или говорим: «Не вышло». Как будто успех предприятия откуда-то может куда-то выходить. Словно он где-то прячется и только и ждет, когда его обнаружат. А мы не можем его обнаружить, и говорим: «Не сложилось». Как же оно сложится, если сложность, выводимая из простого, нарушает второй закон термодинамики? А вот нет, «не сложилось», не стало сложным по нашему желанию. Не посчастливилось. Не было счастья вокруг, а значит, и не получилось. Само собой не было получено.