Читать книгу "Ультранормальность. Гештальт-роман"

Там тоже стояли заграждения, но они не спасали от толпы, нахлынувшей как прилив. Послышались крики полицейских и даже стрельба в воздух, но на них ответили градом кирпичей и кусков мостовой. Заблестели в воздухе даже коктейли Молотова. Полиция подняла в воздух металлические и плексигласовые щиты, но они не спасли от людской массы: первые оппозиционеры получили по голове дубинками, но вторые, смело перешагнув через упавших товарищей, перепрыгивали заграждения, расталкивали полицию и ломились на площадь, словно подстегиваемые каким-то безумием.

Толпа, что собралась в этой части Красной площади, пришла в движение. Перестроившись, отодвинув девушек ближе к елке, стоявшей в центре площади, парни развернули свой порядок и сцепились локтями. Федор и Денис оказались сразу за первыми тремя рядами, их в порядки не включили, а оттолкнули куда-то влево, ближе к кремлевской стене, на которой уже написал кто-то из митингующих: «Я не гей, все геи сидят в Кремле». Воспользовавшись случаем, они просочились как можно ближе к ней. Но и там активисты были на взводе, вытаскивали из-под курток обрезки труб, биты и куски дерева, делились подручным оружием и словно заправские берсерки доводили себя до неистовства, выкрикивая партийные лозунге.

– Ну все, я за страну спокоен, – пошутил Мешков.

Стало очевидно, что и оппозиция тоже готовилась к выборам, учтя опыт десятых годов. Они уже не смахивали на интеллигенцию, хипстеров и импотентствующую либерастию. Их ударной силой были националисты. На подходе к порядкам первые делали ступени, переплетая пальцы рук, а бегущие за ними на них становились, прыгали и накрывали порядки «младоцентрят» словно ковром накрывают ряды колючей проволоки. Падающие порядки открывали путь для третьей волны, которая бежала по своим и по чужим, пробиваясь в самое ядро митингующих. Ее участники устроили страшную давку уже ближе к елке. Посыпался отборный мат, в воздух взвились дубинки и обрезки труб, посыпавшиеся на головы радикалов.

– А где военные? Где спецслужбы? – крикнул Федор Денису.

Но тот уже изрядно оторвался от него, попытался перемахнуть через ограждения на территорию мавзолея, но повалился вместе с ним. Об него уже кто-то запнулся – без куртки и без символики, но со здоровенным «знаком Сварога» на горбу, выложенным серебряным скотчем.

Неподалеку распылили перцовый баллончик, потому дышать сразу стало трудно, а глаза защипало от едкой смеси в воздухе.

– Если не вырвемся, нас тут перетопчут, – крикнул Мешков. – Сюда давай!

Стрельцов изо всех сил рванул в его сторону, но столкнулся со здоровым детиной из ППЦ, которому забыли сказать кого бить – белофутболочников или желтокурточников – и он бил наотмашь всех подряд, раздавая отвесистые оплеухи и тем и другим. Он и Стрельцову заехал бы между глаз, если бы тот не крикнул что было сил: «Сзади!», от чего тот повернулся. И это дало Федору возможность протиснутся между ним и двумя хлипкими очкариками в куртках «Game over» и «Воротилова в президенты», сильно смахивающими, как и он с братом, на близнецов.

Когда до Мешкова оставалось метров пять, Стрельцова кто-то схватил за шиворот, и чуть было не повалил на землю: стиснувшиеся ряды справа и слева так зажали Федора, что тот физически не смог упасть. Но голову повернуть смог.

– Вот ты где, сучара! – произнес тот, кто держал его за воротник.

Федор сразу же узнал расписанные татуировками предплечья Гены, «младоцентренка», приходившего к нему агитировать за КПЦ. Давно, чуть ли не в прошлой жизни, месяца за три до наличной здесь феерии. На нем была футболка его политических недругов из ППЦ, но сейчас это ничего между ними не меняло.

Стрельцов вовремя сообразил что происходит и уже было замахнулся чтобы заехать изо всех сил прямо в логотип ППЦ, пришитый к вязаной шапочке, и находящийся аккурат промеж глаз, но тут приливной поток желтых навалился слева и повалил Стрельцова на холодную мостовую площади, утыканную аккуратными квадратными булыжниками, словно активной броней.

– Вот тебе, падла! – Гена замахнулся и залепил ногой в живот. Как тогда, под аркой в его дворе.

Второй раз ударить ему не посчастливилось. Сперва налетевший поток разлучил их, отнеся Гену метров на пять в сторону елки. В лучших традициях «черной пятницы», когда ноги пожимаешь, и море людей само заносит тебя в гипермаркет. А потом кто-то из своих, размахивая дубиной с торчащим из нее гвоздем, заехал ему по голове. Правда, не той стороной.

– Ты че разлегся? – послышалось сзади сверху.

Мешков схватил его за руку и попытался вытащить из толпы. Стрельцов сгруппировался, пытаясь не получить ни по голове, ни по животу. Обрел-таки новую компетенцию. Но толпа оказалась яростнее. Нахлынув очередным приливом, она вырвала Федора из рук Мешкова и раскидала их в разные стороны. Впрочем, тут же вокруг Федора образовалась небольшая лакуна, и ему посчастливилось встать.

В море лиц он не смог разглядеть своего приятеля, Гену тоже. Однако, когда снова начался приступ желтых, прямо перед ним во весь рост возник Иван. Какое-то злосчастное провидение свело их всех вместе в этот час в этом месте. Но чему удивляться, если в этот час мало кто мог быть безучастным к происходящему?

– Ты?! – выронил близнец, одновременно выпуская из рук свою любимую металлическую цепь, которая кольцо за кольцом соскакивала с его руки, вокруг которой была обмотана.

– Кота покормил? – спросил Федор настолько громко, чтобы превозмочь царящий вокруг вой.

– Я?!

– Ну а кто, блять, еще?!

В растерянности Иван стоял как вкопанный. Налетающие оппозиционеры обтекали его словно неприступный камень в фарватере реки.

– Забыл?.. – промямлил удивленно Иван.

Он еще долго смотрел вслед Федору. Который уличил момент, чтобы как можно быстрее слинять с линии наступления. Вместе с потоком красно-серебряных Стрельцов протиснулся ближе к Мавзолею, где и должен был находиться Денис. Но его и там не оказалось.

Когда же Гена снова оказался в том месте, где успел схлестнуться с Федором, на его месте стоял уже Иван.

– А, переоделся уже, сука!

Он уже видел брата Федора, но вспомнил об этом крайне поздно. Цепь упала ему на плечо, проломив ключицу, а замок, застегнутый на самом ее окончании, звезданул по макушке.

– На, йоп твою, аргумент с говном! – процедил Иван. – Кота я забыл покормить. Ага!

А потом перешагнул через распластавшееся тело «младоцентренка».

Поднесли чай. Горчаков отпил немного, а потом поставил кружку на край подиума, а сам вернулся к микрофону.

Многое из того, что он говорил, уже звучало из его уст раньше, на публичных встречах со студентами и политическими активистами. Не хотелось повторяться. Но с другой стороны, он делал то же самое, что делали его копии в надежде заработать деньги, уже забыв о том, какое оружие дал он им в свое время. И тот лектор в ДК, о котором рассказывал Стрельцов, и подобные проекты по всей стране.

Каждый человек в равной степени аватар другого человека, в какой делает что-то за них двоих. А у Горчакова было множество аватаров, таких как Стрельцов, как лектор, как Решетилова, как тот сброд Столетова, окруживший себя полупроницаемой тайной. Но здесь сидели не аватары. Договор с ними содержал в себе другую природу. Язык, который подходил для тех, не подходил для этих.

– Человек никогда ничего не контролирует полностью, а реальна лишь власть, а не ее символизм. Поэтому в какой-то сфере каждый из нас имеет часть власти и молчит об этом, а также части неподконтрольности. И он говорит, производя символический обмен, симулирующий власть. Народная мудрость говорит в таких случаях: «Делай, что обещал» или «Держи слово». То есть приводи властную сферу в соответствие со знаковой системой. Обобщенно принцип их выглядит так: «Или не делай, или не говори», – породолжил он. – Но, распознавая это, мы можем идти дальше и воздерживаться от излишнего производства знаков – потому что знаем, что власть разменивает себя на свои символы. Не производя символы, мы сохраняем власть или создаем симуляцию следующего уровня. Пока люди разменивают свою власть на символы, мы не производим лишних символов, и все чувствуют, что это власть, так как не получают символов чтобы успокоиться. Тогда принцип должен звучать так: «Если не делаешь, не говори, если делаешь, говорить уже не нужно». Сэкономленные знаки идут в копилку власти или ее присутствия.

В мире, где все договорились структурировать общество с помощью теоретического насилия, все возлагают большие надежды на президента, как на главного носителя теоретического насилия, и очень боятся террористов, как на носителей реального насилия, не приемлющих символизм. Иногда президент бывает носителем реального насилия, это называется – государственный террор.

Проявленное насилие… в самом широком смысле – как власть… подстраивает под себя знаковую систему, а не спрашивает у знаковой системы дозволения. Поэтому судят не тех, кто на самом деле преступил закон, а тех, кто не смог подвести под преступление убедительной знаковой системы. Те, кто в знаковой системе наделен властью и правом на насилие, как правило, на это насилие не способен и законодательно зарегулирован.

Когда мы контролируем нашу безопасность, мы не производим знаки, а скрываем их. Поэтому для человека немыслимо причинить вред другому, у кого нет знаков, так как знак – это предлагаемый формат обмена информацией, драка. Человек, озабоченный деньгами или вниманием, демонстрирует знаки власти над деньгами или вниманием, но это лишь предложение формата обмена информацией, а не власть.

Меня привлекали к одному проекту по созданию новых типов общественной связанности. И хотя наши взгляды на будущее проекта разошлись, я понимаю глубокий смысл тех, кто решил инвестировать в этот проект. Когда уйдет Дракон, не сумевший за двадцать пять лет превратить свою реальную власть в символическую, возникнет вакуум власти, а потом схлопывание. Так действует вакуумное оружие – сперва взрыв создает вакуумное пространство, а потом хлынувший со всех сторон воздух уничтожает все постройки. Когда лопнет реальная власть Дракона, вакуум власти заполнится случайными символическими построениями, и наступит уже не экономический, а политический кризис, потому что все они не интегрированы одна в другую. А то, что есть, разрушила сеть call-центров, которую организовали где-то на уровне Совбеза. Скорее всего, люди Короленко. На те деньги, что Столетов тайком выводил из бюджета разными серыми схемами.

Силовики рассчитывают на нарастание насилия, потому что это развяжет им руки. Они делают ставку на то, что Дракон объявит чрезвычайное положение. В случае чрезвычайного положения вся власть переход в руки МЧС, действие конституции приостанавливается. Но на насилие рассчитывают и люди, объединившиеся вокруг Столетова. В определенный день и час Столетов войдет в кабинет Дракона и предложит сделать цивилизационный выбор – уступить власть держателям самой надежной и прочной из всех знаковых систем в стране, силовикам, вернуть самое мрачное, что было в СССР, или передать власть тому, кто сможет предложить стране радикальную альтернативу. Тот, кто хочет сорвать эту операцию, должен будет находиться в кабинете с Драконом в тот момент, когда Столетов постучит в дверь…

– А если кто-то поймет что происходит, попробует вмешаться? – уточнила одна из слушательниц.

Горчаков улыбнулся.

– Время от времени появляется какой-то ложный герой, который всех водит за нос и убеждает всех, что только он что-то понимает в этой жизни. Мы даже иногда симпатизируем этому безродному натуралу, помогаем как волшебные помощники, даем всякие чудодейственные средства. Но чтобы он нас не разочаровал, мы должны сами для себя уяснить: герой – это тот, кто хватает оголенный провод чтобы доказать, что здесь безопасно. А когда он не может этого сделать, бегает, пишет кровью нелепую историю о несправедливости, обижается на воображаемых врагов и, убедив всех, требует еще к тому же и мести, то история его просто сожрет. Он живет не в том типе текста, чтобы можно было обманывать сколь-либо долго.

Протиснувшись на Манежную площадь, где еще митинговала часть оппозиции, не участвующая в массовых драках, Федор скинул футболку и направился прямиком к полусфере с зодиаком и гербом столицы, полагая, что если Мешков и будет его ждать, то только там.

Толпа подавила все газоны, местами повалила скамейки, все изрядно замусорила и заблевала. Кое-где валялись коробки из-под не то водки, не то коктейлей Молотова, листовки от организации «Наблюдатель», где Воротилова не то выдвигали в президенты, не то заявляли протест и неучастие в президентской кампании. То там, то здесь из-под снега торчали банки «Яги» и презервативы, а возле зодиакального фонтана возвышался черенок, на котором маркером некто приписал «Тут был Вова, который видел, что игра и вправду закончена». Рядом с древком коробка с агитматериалами, раскуроченная, из которой ветер вырывал листовки и разбрасывал по всей Манежной, кружа над головами воротиловцев, неонацистов и либералов, столпившихся в полосе от нулевого километра до Госдумы.

Вокруг зодиакального фонтана народу находилось не много, и все они группировались кучками, как пингвины.

Стрельцов сел на обломок скамейки, еще не перевернутой протестом, накинул на голову капюшон и понял: все это какой-то кошмарный бред, помутнение рассудка, охватившее его в сентябре и заканчивающееся здесь, на площади, что он как сомнамбула придумал себе цель, и двигался к ней, то приближаясь, то удаляясь, но с маниакальной настойчивостью, даже не отдавая себе отчет в том, что это полная чушь. И даже больше, он понял, что все, что сейчас происходит на площадях – все эти координационные советы оппозиции, «младоцентрята», мордобой, дележка власти без реальной власти, все эти лекторы, игры в политику – все это безумие вылили на них те, кто набирал кнопки на своих телефонах в call-центрах. Это как квантовая лингвистика: пространственно-дискретные события превращались в пространственно-непрерывные. И весь этот большой спектакль, вовлекающий сторонних людей под нелепыми предлогами и с нелепыми желаниями – все это бесконечная психолингвистическая драма дорог, по которым ты можешь бесконечно ездить, но никогда не сможешь сойти на обочину.

Мимо ветер проносил не только политическую агитацию, но и рекламу. Туры на Шри-Ланку не продавались, поэтому их втюхивали даже тут, во время митинга. «Посетите страну звездного лотоса!». На обратной стороне счастливые лица местных аборигенов, которых, скорее всего, убило в гражданской войне. Шизофренические продажи – неотъемлемая часть нашей культуры.

Мимо безучастно проходили полицейские. Хотя драка на Красной площади перешла в решающую стадию, этим было уже все равно. Словно уже нет начальства, нет приказов и нет никаких долгов.

По привычке один из них свернул к Стрельцову.

– Распиваем?

Федор не ответил. Полицейский не стал задерживаться, и прошел мимо, не срубив пару тысяч на карман.

– Бутылочку не отдадите? – Следом за полицией подошел бомж.

Обознался. Почему он решил, что Стрельцов пьет? Услышал от ментов? Они так сформировали привычными словами новую реальность, что выйти из нее у бездомного сразу не получилось.

– А вы еще и не пьете! – крикнул бомж, замахиваясь. Правда, чисто демонстративно, производя не действие, но лишь знак. – Совсем до ручки страну довели!

Федор ждал, что из кучек людей, разбросанных по площади, в паноптикум впишется еще один персонаж, третий, как обычно бывает в русских сказках. Но такой не появился.

Прислушавшись, можно было уловить те невероятные слухи, которые часто рождаются в толпе, когда ее уровень образования и критического мышления падает до самой тупой овцы. Двое впереди и правее обсуждали на полном серьезе как по Ленинградскому шоссе в центр едут танки и системы «Град» для расстрела оппозиционеров. Слева одна у другой спрашивала, выплатит ли ей правительство компенсацию за испорченный маникюр и даст ли ей оппозиция справку, что она не просто так прогуляла вуз.

Вой на Красной площади разрастался постепенно, но в какой-то момент начал усиливаться по нарастающей. Возбужденные битвой за судьбу страны, в интуитивном ощущении «решающего часа» многие, кто не ломанулся с националистами на главную площадь страны, решили исправить это упущение. Очкарики, что обсуждали танки, подскочили к Стрельцову и принялись отламывать доски от той половины скамейки, что оказалась разрушенной, выламывать их из спинки. Даже девицы с макияжем направились на подмогу сварогопоклонникам.

– Друг, ты с нами? – крикнул длинноволосый хипстер в желтой куртке поверх блейзера и пуловера.

Вот и третий из паноптикума.

Стрельцов отмахнулся, зазывающий исчез в людской толпе.

Почувствовав, как неимоверный холод зимы столкнулся с безудержным жаром отчаяния, рожденного где-то глубоко в душе, Федор поднялся на ноги. Он чувствовал, что все это – до последних мелочей – запрограммированная драма, дополнительный автомат, прикрученный к огромной машине города, который тоже работает без сбоев и провисаний.

– Бах! – тихо произнес он.

Стоило ему произнести это и опустить глаза на мятый серый снег, как с Красной площади донеслись отчетливые выстрелы. Нет, не те хлопки петард, что молодежные активисты кидали друг в друга, и не выстрелы из травматов, которые слышались все время, пока они с Мешковым пробивались от Васильевского спуска к Кремлевскому проезду. Нет. Самые настоящие выстрелы – винтовочные. Работали снайперы.

Одни расскажут, что полиция убивала беззащитных граждан, другие – что это провокация оппозиционеров, расстреливающих своих, как это случалось уже на Украине и в Черноруссии. Но это лишь разновидности правды, которые лягут в основу дальнейших повествований и только этим одним окажутся состоятельными. Никаких истин, одна сплошная симуляция всего.

– А-а-а-а-а-а-а… – еле слышно промычал Стрельцов, точно предсказывая ход дальнейших событий.

Его маленькую сценку дополнил аналогичный вой с площади. Стоны усиливались и эхом отражались от зданий Госдумы и «Националя».

Стрельцов побрел по Манежной улице до Воздвиженки, так и не дождавшись Мешкова. Вырвавшаяся с площади толпа разбегалась кто куда, но преимущественно в сторону Тверской. Первый раунд. Но он мало кого когда учит. Обычно все решается в третьем.

В округе имелся только одно кафе, которое Стрельцов уважал – «Бессеребренник». Но чтобы не пробиваться через толпу, он решил идти до Библиотеки имени Ленина и по Воздвиженке добраться до кафе «Цейлон», где подавали вкусный чай и, словно в противовес, отвратительный кофе.

В помещении оказалось людно. Накачанные ребята в темных куртках или костюмах сидели по четверо вокруг круглых столов, распивая чай и слушая выступающих на небольшой импровизированной сцене.

– Наш вечер ведомственного юмора продолжается, и сейчас выступит Сергей Михайлович из пятого отдела, наш ветеран госбезопасности, гроза террористов, которого все вы хорошо знаете, – произнес ведущий.

На сцене его сменил рослый и матерый ФСБшник в годах с обширными бровями как у Брежнева и в темном костюме. Он пристально посмотрел на собравшихся взглядом, от которого пронимал понос, а потом неторопливо поднял микрофон к губам.

– Был тут один. Я его по десятнадцатой статье УК РФ посадил, – произнес он тихо и грозно.

Раздался дружный протяженный смех.

Федор нашел столик вдалеке, за которым сидели двое – один высокий в кожаной куртке и накачанный, а другой в плаще, полный.

– Простите, можно я присяду.

– Да, конечно, – ответил полный.

Они его не узнали. Да и в целом практически всем в этом зале было плевать на то, что происходило за стенами кафе «Цейлон».

Глава XIII. Дракон и золото

Из Сенатского дворца Московского Кремля, этакого первого корпуса Кремля, вид на волнующееся море людей на Красной площади открывался обширный. Архитектор Матвей Казаков строил здание, выполняя указ Екатерины II прославить нашу великую державу. Но в эти дни об этом никто не вспоминал, так как прославлять было нечего. Наступали самые позорные дни современной истории, при упоминании которой потомки будут опускать глаза и отводить их в сторону.

Президентские окна выходили во внутренний двор, к тому же изрядно звукоизолированы, чтобы не мешать работе главы государства. А вот из делового крыла в северной части здания вид на побоище открывался вопиющий. Казалось даже по отдельности можно разглядеть боевиков как от «младоцентрят», так и от «воротиловцев». Даже окололибералы, тусующиеся у ГУМа, различались. Они то дрались, пытаясь захватить площадь, то вытаскивали из карманов телефоны – получать инструкции, снимать видео и тут же постить в блогах. Демократия, по их мнению, нынче так должна была делаться.

Столетов, упершись руками в подоконник, еще некоторое время смотрел за тем, что происходило на главной площади страны, а потом сделал два шага назад, в глубь помещения, и, развернувшись, направился в самый центр деловой части здания, где находился кабинет Дракона.

Президент знал, что он идет, поэтому Столетов без стука и предупреждения открыл дверь в помещение номер один и оказался в небольшом и удобном для работы кабинете. То, что страна и вся архитектура власти, которую выстраивали тридцать лет, рушится на глазах, не повлияло на его внутреннее убранство. Стены, как и прежде, обиты безукоризненно подогнанными друг к другу шлифованными панелями из мореного дуба. Удобная и рациональная мебель, изготовленная из того же материала, стояла по углам, вдоль стен высились книжные шкафы, заполненные уникальными книгами и справочными изданиями. Он был декорирован заново во время комплексной реставрации и реконструкции Сенатского дворца в девяностые. Стены над деревянными панелями светились глубоким золотистым оттенком, а потолок украшал строгий орнамент. Это придавало рабочему месту Президента особую парадность и торжественность.

Дракон, человек невысокого роста и невыдающейся внешности, скромно сидел за своим рабочим столом, не намериваясь покидать Кремль. Рабочий стол его украшает письменный прибор, изготовленный современными мастерами из уральского малахита. Над столом – герб. Справа и слева от президентского стола – государственный флаг и штандарт президента. Ближе к окну – стол для переговоров. На его рабочем столе стоят ноутбук и два компьютера, подключенных к ситуационному центру, расположенному в этом же здании. Вся необходимая информация о том, что делается в стране, поступала в режиме реального времени. На столе также – телефоны и коммутатор. На пульте управления – имена председателя правительства и его замов, министров, председателей обеих палат парламента. Эти люди имеют право позвонить президенту напрямую. На столе Президента за правительственными телефонами стоял кустистый цветок.

За двадцать четыре года рабочее место высшего лица государства стало образцом для подражания. Телевизионные репортажи, в которых президент принимает «один на один» министров и высших чиновников за брифинг-приставкой в своем рабочем кабинете, задали в стране моду на брифинги. Эта мода появилась и прижилась именно при Драконе, когда информация о деятельности Президента стала подаваться именно в таком формате. Брифинг-приставка уже фактически стала деталью национального кабинета. Не на это рассчитывал Столетов, когда впервые предложил так организовать новостное пространство вокруг главы государства, но это выглядело как занятный эпифеномен, случайный эффект, многократно умноженный фрактальной структурой общества, которым правил Дракон.

Президент неторопливо поднялся со своего кресла, медленно опустил крышку ноутбука и, выйдя из-за стола, подошел к окну, за которым на внутренний двор корпуса падал хлопьями мягкий снег.

– Мы с вами, Александр Григорьевич, работаем уже двадцать четыре года, – произнес Дракон, заложив руки за спину в прочный замок. – Бывало разное. Подводные лодки, Кавказ, Крым. Хорошо поработали! По-настоящему славные были времена. Но я никогда не думал, что оставлю дела в таком состоянии.

Столетов подошел поближе, остановился в двух метрах от рабочего стола президента.

– Есть разные решения…

– Мне тут вспомнилась одна сказка, я ее своей внучке читал на днях, – неожиданно перебил его Дракон. – Царевна-лягушка называется. Ну, вы знаете. Удивительное дело эти сказки, если подумать. Они как бы дают сразу ребенку коды для типовых ситуаций. Почитаешь ребенку на ночь «Репку», а он потом вырастает, и не может свои проблемы решить. Думает, что раз беда, надо всех звать на помощь, в блогах рассказывать, созывать пресс-конференцию, письмо писать президенту. Вы знаете, сколько писем мне присылают в администрацию, когда у людей лампочка в подъезде не горит? Я уточнял тут на днях у Горшевского. В день по сто двадцать приходит, за все время миллион, наверное. А «Царевна-лягушка»… как вы думаете, о чем эта сказка?

Столетов задумался ненадолго.

– Взросление. Может, наследование?

– Там самый интересный персонаж не Иван-царевич. Там очень интересный персонаж царь.

Дракон отошел от окна и сел на ту сторону брифинг-панели, с которой он обычно принимает подчиненных. Столетов хотел сесть на противоположную, но для этого время было не подходящим. Тогда он подошел к ближайшему из шкафов, пододвинул один из стульев и сел на него.

– В некотором государстве царь утрачивает власть, и разрабатывает операцию по передаче власти одному из своих детей. То есть это как операция «преемник». Как в двухтысячном и в восьмом году. Сказка говорит, что царь указал всем жениться. И нам рассказывали, что это какое-то царское помешательство, что так поступать нельзя. Но в этом есть свой смысл. Получив указ, дети начинают решать свои проблемы. Они ведь стреляли не кто куда, они ведь прицельно стреляли. Старшего давно уже купили бояре, он метил во двор боярской дочке. Под среднего сына бизнес тоже дочку подложил. Это их ставка. Так царь понял из кого надо делать героя и кому передавать власть, потому что если бы он отдал власть старшему или среднему…

– …страну разорвал бы гражданский конфликт, – закончил Столетов.

– Вы отлично все понимаете, – продолжил Дракон. – Не многим в нашей стране понятно в каком состоянии нахожусь я. Военные, силовики, центристы, правоцентристы, аппаратчики, контрэлиты, эти сумасшедшие на площади… Все они ждут, когда я уйду, чтобы начать рвать то, что я создавал столько лет. Возможно, это самая главная битва для нашей страны – решится, станем мы самостоятельным цивилизационным проектом или так и будем тащиться в обозе – а у меня не осталось ресурсов, чтобы вести войну, ни сил, чтобы все контролировать.

Он пригласил Столетова сесть поближе, и тот переместился на левую сторону брифинг-панели, если смотреть со стороны рабочего стола.

Зазвонил телефон, но Дракон не снял трубку, зато положил рядом с телефоном часы, которые отстегнул от запястья, и которые неизменно носил на левой руке.

– Второй день… Завтра я подпишу указ о введении чрезвычайного положения…

Даже если бы он этого не сделал, чрезвычайное положение вводится автоматически на третий день ситуации, которую правительство не может контролировать. Власть перейдет к МЧС, а значит к совету безопасности страны, вступят в действие протоколы о чрезвычайном положении. Силовики разберутся с ситуацией и установят тот порядок, какой сочтут наиболее прибыльным. А как иначе?

– Мы можем поступить иначе, – произнес Столетов.

– Конкретное предложение?

Александр Григорьевич еле заметно кивнул.

– Я сюда не без боя прорвался, – пояснил он. – Многие не хотели, чтобы этот разговор состоялся. И его смысл в том, что можно все исправить. Мы несколько лет готовили группу, которая должна была перенастроить поле диалога в нашей стране. Мы разрушали дискурс, который выстраивали экономический блок и силовики. Сейчас у них нет аргументов кроме насилия. То, что на улице происходит – это не переворот, это отчаяние. На той неделе рейдеры закрыли второй телеканал в стране, еще раньше прибрали к рукам автозавод. Они не бьются, они готовятся к хаосу, который их ожидают. Они боятся. Сидят и ждут, когда их указом обяжут успокоиться. Но у нас есть фигура, которая не запятнала себя этой возней. Мы его подготовили как раз для этого случая. Стоящие за ним силы пронизывают разные социальные слои, но они аполитичны. И если по тем структурам, что мы создавали на основе нового языка, пойдет политический сигнал, его воспримут как…

Он хотел сказать, как самого Дракона, но промолчал. Да это и так было понятно в этой ситуации.

– За двадцать дней? – уточнил Дракон

– Да, до выборов двадцать дней, – согласился Столетов. – Но это если выборы проводить штатно. Если вы сложите с себя полномочия досрочно, выборы будут досрочными… в другой день.

– «Досрочными» – это «до срока».

– Это всего лишь фигура речи, – пояснил Столетов. – Мы еще контролируем Конституционный суд, а он постановит назначить «досрочные» выборы на май, и мы все успеем. Постановит считать майские выборы досрочными. Все, что надо сделать – назначить премьер-министра из числа его замов. Максимова снять. Я против него ничего не имею, но он староват уже для всех этих игр и политически нестабен. Предлагаю Зубцова, это наш человек, я с ним это уже обсуждал…

Дракон откинулся на спинку кресла.

– «Считать» – занятное слово, – произнес Дракон. – Когда одно не является другим, мы «считаем» – и проблема решена. Второй президентский срок можно «посчитать» первым, ошибку в назначении можно «посчитать» антиконституционной… беспорядки, которые разрушили весь центр города можно «посчитать» «флуктуацией», верно?

Столетов улыбнулся уголками губ.

– Не вовремя все это, – произнес Дракон. А потом добавил: – К вечеру все подготовьте, я сделаю официальное заявление.

Когда за Столетовым закрылась дверь, ведущая в президентский кабинет, агенты ФСО встали по обе стороны от президентского кабинета. Из силовиков – самая непредвзятая служба, но и ее главу пытались совратить силы, проникшие в спецслужбы, совет безопасности и военные ведомства. Все зная наперед, они не стали обыскивать советника, даже не смотрели в его сторону.

Недолго думая, Столетов направился к ближайшей лестнице, где в это время его уже должна была ждать служебная машина. По ходу дела он включил свой смартфон и набрал номер редактора телеканала «Серебряный Дождь». Сотовая связь не работала, но через Интернет дозвониться пока что не представляло проблемы, особенно если провайдер правительственный.

Первый канал был бы предпочтительнее, чем оппозиционный, у него охват и покрытие больше, но в войне редко что можно получить без потерь. Его закрыли люди из Следственного комитета, ударная сила питерских силовиков, которые уже выходили из тени Дракона и играли в свою игру.