Текст книги "Пастырь добрый"

– Любовь ли… – не сдержался Курт. – Более похоже на хозяйскую руку.

– Когда-нибудь ты сам это поймешь, – возразила Марта, и на сей раз он предпочел не спорить, дабы не бередить и без того кровоточащие раны, уже жалея о том, что затеял этот разговор, но не будучи в силах преодолеть зауряднейшего любопытства.

– Но не только ведь в этом дело, так? – спросил он прямо. – Стоит тебе укорить его за пыльные перчатки, брошенные на стол, как он, я же вижу, готов вылизать весь дом от крыши до подвала. Однажды Густав нечаянно проболтался мне о том, как он допрашивал поджигателя… Быть может, я и не столь уж искушенный знаток человеческих душ, однако у меня сложилось такое чувство, что Дитрих скорее вымещал на нем зло на себя самого, нежели мстил за смерть детей. Отчего так, если, как ты сказала, его вины в этом нет…

– Все сложно, Курт, – вздохнула она тяжело, глядя в окно, и он невольно повторил взгляд хозяйки дома, думая, не то ли это самое окно, через которое более пятнадцати лет назад ночью был брошен в этот дом факел. – Все так сложно; в жизни всегда все сложнее, нежели на словах… Тогда не огонь был самым страшным – было много дыма; возможно, факел нарочно снабдили чем-то, что и было рассчитано именно на это, чтобы наверняка, чтобы никто не сумел выбраться. Все мы стали задыхаться еще во сне, и проснулся лишь Дитрих, а проснувшись, вынес меня из дома первой. Когда он вернулся за детьми, было уже поздно – они наглотались слишком много дыма. Тогда я всякого ему наговорила – начала с того, что лучше б он оставил умирать меня, но спас детей, а закончила…

Марта запнулась, и он продолжил:

– Закончила словами «лучше бы умер ты»?

– После одумалась, но… Но Дитрих помнит об этом, как мне кажется, неизменно. Временами мы возвращаемся к этому разговору, и хотя он говорит, что теперь поступил бы иначе, я вижу, что это не искренне, что – лишь потому, что я хочу это слышать.

– А он видит, что ты это видишь.

– Полагаю, что так. Думаю, он даже тайком злится на меня, потому что я не благодарна за спасенную жизнь…

– Но ведь это не так, – не спросил – уточнил Курт; она невесело улыбнулась:

– Конечно, не так. За такое нельзя не быть благодарной, что ни говори.

– А почему вы… – он замялся, подбирая слова, и Марта договорила за него:

– Почему не было больше у меня детей?.. Это уже не наша воля. Просто – не было, и все. Вероятно, Господь решил, как ты, – что семья для человека на таком служении слишком большая роскошь.

– Прости, – повторил Курт. – Я испакостил тебе вечер.

– И это еще не предел, – согласилась та. – Испортишь и ночь тоже; сегодня мне снова лучше не ждать его домой, верно?

– Боюсь, да; у нас сегодня запарка… – он умолк, невольно скосив взгляд на дверь, и Марта кивнула:

– Я понимаю; нет времени. Иди.

– Да… – Курт медленно поднялся, понимая, что прерывает беседу неучтиво, однако время и впрямь уходило. – И, Марта, знаешь, – попросил он, отступая к двери, – ты Дитриху лучше не говори, что я приходил, а уж о чем спрашивал – тем паче, не то он меня в клочья порвет – со всей отеческой нежностью.

Глава 14

До сих пор Друденхаус казался оплотом упорядоченности в мире хаоса, пусть и не островком спокойствия, но – все же слово «Система», применяемое кое-кем в отношении Конгрегации, нет-нет, да и приходило в голову. Теперь же приемная зала встретила Курта гомоном, плавно переходящим в крик, и один из голосов был знакомым, но неуместным.

– Я что – арестован? – на самом пределе нерва поинтересовался голос, и Ланц, явно всеми силами сдерживающий себя, дабы не прикрикнуть, выговорил в ответ:

– Это можно устроить!

На миг Курт приостановился, то ли в растерянности, то ли оттого просто, что пребывание одного из собеседников в этих стенах без постановления об аресте было неестественным и неожиданным, а потом сорвался с места, спеша вторгнуться в разговор и не позволить этим двоим зайти слишком далеко и тем испортить дело.

– Вот он! – торжественно провозгласил Ланц с таким облегчением в голосе, что он поморщился. – Теперь – ты доволен?

Довольным Финк не выглядел. Он выглядел злым, и на бывшего приятеля взглянул почти свирепо.

– Что тут происходит? – осведомился Курт как можно спокойнее и осекся на полуслове, глядя на человека, скорчившегося на полу у стены.

Имени избитого в мочало парня он не помнил, но это точно был один из подручных Финка – спокойный, всегда сидящий чуть поодаль и не мешающийся в разговоры; сейчас тот тихо постанывал, спрятав лицо в колени и хлюпая кровью, отирая щеку плечом – руки были связаны за спиной грязной истрепанной веревкой.

– Это – что? – спросил Курт, ткнув пальцем в направлении полуживого парня, и Ланц, уже не сдерживаясь, рявкнул:

– Не знаю! Этот сукин сын имел наглость заявить, что мне – не верит и ничего не скажет; где ты болтаешься, я торчу здесь уже Бог знает сколько!

– Болтается дерьмо в стакане, Дитрих, я – работаю. А теперь тот же вопрос. Финк, что это?

– Я при чужих не буду! – заявил бывший приятель решительно, косясь на замерших в отдалении стражей, в некоторой растерянности поглядывающих на все происходящее, и Ланц, уже закипев, сквозь зубы выдавил:

– Да я тебя, сучонок…

– Тихо! – гаркнул теперь уже Курт и продолжил, пользуясь внезапно и ненадолго наступившим безмолвием: – Финк, я все равно расскажу ему то, что ты расскажешь мне; так положено. Если это связано с расследованием, об этом узнают так или иначе все, кто имеют к нему отношение. Он – имеет. Это первое. Второе: верь этому человеку, Финк, больше, чем себе. Это – понятно?.. А теперь рассказывай. Что это такое?

– Это… – тот замялся, обменявшись с Ланцем еще одним всеуничтожающим взглядом, и, наконец, довершил: – Это тот, о ком ты говорил мне. Продажный ублюдок, из-за которого меня замели магистратские. Это он, сука, меня подставил! – повысил голос Финк, подкрепив обвинение явно не первым уже пинком под ребра своего подчиненного; Курт перехватил его за локоть, оттащив на шаг назад.

– Стой, стой, – осадил он, краем глаза пытаясь оценить состояние отбивной на полу. – Давай-ка немного спокойнее и по порядку.

– Спокойнее?! – выдавил Финк недобро и, встретясь с бывшим приятелем взглядом, с видимым усилием попытался возвести себя к сдержанности. – По порядку?.. Вот тебе по порядку. Ты сказал мне, что один из своих меня сдал; как думаешь, я после такого буду тихо сидеть и дожидаться, что он еще отмочит? Нет, Бекер, я тоже дознание проводить умею…

– Я вижу, – хмыкнул Курт, вновь кинув мимолетный взгляд на объект расследования.

– Не так это забавно, как тебе кажется!.. Словом, я стал приглядываться к своим – даже к тем, кому верил всегда, понимаешь меня? И как-то припомнил вдруг, что этот гад уж больно чудной стал в последнее время; если б не твои слова, Бекер, я б наплевал, а так – принялся за ним следить. И вот вижу однажды – он тихонько так, закоулками, уголками, чуть не ползком пробрался в большой город, на набережную, а там этак уверенно, как не в первый раз уже – прыг на одну баржу, прям с набережной, без сходен; постучался в каюту, и его впустили. Я схоронился в сторонке, а когда он вышел – взял за яйца и как следует поговорил. Это он, падла. Вот он меня и сдал этим, с баржи – и где я бываю, и что с тобой давно знаюсь, и как меня сыскать можно, понимаешь, а? Я б его на месте порешил, только подумал, что он тебе пригодится – может, ты от него узнаешь чего, о чем я не вызнал…

– И… – Курт переглянулся с притихшим Ланцем, уже предвидя ответ бывшего приятеля, – и где же ты его брал за вышеупомянутые яйца?

– Там же и брал, на месте!

– Идиот… – проронил сослуживец обреченно, опустив голову, и тот возмущенно вздернул нос:

– Бекер, я чего-то не понял!

– Чего тут непонятного? – устало откликнулся Курт, привалясь к стене плечом. – Ты полный болван, Финк. Совершенный и окончательный.

– Это мне, типа, вместо спасибы? – выговорил тот, вновь заводясь; он вздохнул:

– Это тебе факт. Ты ведь задержал его на глазах у них, кем бы они ни были; и кем они были, мы уже никогда не узнаем, ибо на их месте лично я бы взял ноги в руки.

– Все равно людей послать на эту баржу следует, – без особенного воодушевления заметил Ланц, испепеляя взглядом понурившегося Финка. – Там, конечно, уже пусто, и плевать им, что ворота на запоре, уйдут или в Кёльне затеряются – несложно, но людей направить надо. Что за баржа, дознаватель недобитый?

– Обыкновенная, – уныло отозвался тот, вмиг растеряв большую часть своей уверенности. – Там… возле самого моста почти… она там такая одна, сходни вечно сняты. Крашеная, облупленная…

– Облупил бы я тебе, – буркнул Ланц, замахнувшись для подзатыльника; Финк отскочил назад. – С нами пойдешь – покажешь.

– Щас! – возмущенно отозвался тот, отступив еще на шаг и мельком обернувшись в сторону массивных входных дверей. – Я вам не вербованная шушера; чтоб я вот так по улицам шел, у всех на глазах…

– Пойдешь сам по себе, – вклинился Курт, не дав сослуживцу высказать все то, что он думает о законах уличного братства. – На набережной по-тихому подойдешь и покажешь.

– Выпусти его – и он тут же даст деру, – возразил сослуживец убежденно. – Лови его потом по всему городу.

– Не даст, – возразил он мягко. – Верно, Финк? Ты ведь не хочешь со мною повздорить?

Тот поджал губы, глядя на бывшего приятеля молча, точно на палача, и Курт кивнул:

– Он подойдет на набережной, Дитрих.

– Пойду, распоряжусь, – пожал плечами Ланц, косясь на нежданного свидетеля и непрошенного содеятеля с подозрением. – И, может, в магистрате что известно – баржа все ж таки, не осел с поклажей…

– Известно, – вслед ему покривился Курт. – Что обитают на ней какие-нибудь торговцы ложками, и имена, конечно же, будут самые что ни на есть подлинные; если вообще их кто-то припомнит… Да, поднасрал же ты, Финк, нечего сказать.

– Я вашим премудростям не выучен! – огрызнулся тот. – Увидел стукача – надавал в едало. Все просто.

– И спугнул заказчика, – докончил Курт наставительно. – Ну, теперь локти глодать поздно. Иди, в самом деле, на набережную.

– А после того мне как – уйти можно или вот с ним в соседнюю камеру?

– Соседняя занята, – вздохнул он с сожалением, опустившись перед избитым парнем на корточки, и кулаком поднял опущенную голову лицом к себе. – Эй? Говорить можешь?

Тот ответил не сразу, соскользнув взглядом с майстера инквизитора на Финка, замершего в явной готовности помочь с допросом, и, наконец, с натугой ворочая языком, вытолкнул:

– Да.

– А будешь? – уточнил Курт вкрадчиво, и тот кивнул, осторожно потянув носом, повернутым далеко на сторону.

* * *

– На барже пусто, – не увидев в лице начальства ни тени удивления, сообщил Курт со вздохом. – С убежденностью можно сказать одно: там жили, полагаю, трое, мужчины. Если среди вещей когда-то и было что примечательное, могущее дать нам зацепку, – сейчас нет ничего; обыкновенная комната. Хапуги на речных воротах их не помнят…

– Прошу прощения? – переспросил Керн ровно, и Курт неохотно поправился:

– Сборщики налога на торговлю в городе лицами, имеющими во владении…

– Достаточно.

– Их не помнят, – повторил Курт. – Но известно, что в городе они уж точно более месяца.

– Откуда известно?

– Месяц назад они вошли в контакт с парнем из шайки Финка, Шварцем, который в данный момент пребывает в нашей камере. Взяли, как полного олуха, на живца – его внимание привлек человек с битком набитым кошельком на виду и туповатым выражением лица приезжего зеваки-деревенщины из глубинки. Когда он свернул в тихий переулок, а Шварц попытался его облегчить, деревенщина применил «какой-то хитрый приемчик», и парень оказался на земле с ножом у шеи. Далее начинается восточная сказка. Зевака влил ему в рот какую-то гадость, а очнулся он в каюте напротив троих приветливо улыбающихся мужиков такого же простецкого вида; что, кстати сказать, подтверждает мои предположения о именно троих обитателях баржи. После чего Шварцу поведали о нем самом такие детальности, каковые не известны были и лучшим друзьям; это, как ему доброжелательно объяснили, он рассказал сам, будучи под воздействием одного из этой троицы, однако, как сказали ему тут же, подобная отмазка не пройдет в объяснениях с его приятелями из старых кварталов – те до таких умствований подниматься не станут, для них важно одно: язык у парня излишне длинен. Посему, если он не желает очутиться в разных частях упомянутых кварталов одновременно, id est, в виде рубленой туши, ему лучше не дергаться и «сотрудничать». Сотрудничество заключалось в том, что он должен был исподволь выспросить у Финка, в насколько приятельских отношениях он теперь пребывает со мной после того, как предоставил мне информацию во время моего прошлого расследования. Насколько я сумел понять из того, что рассказал мне Шварц, заранее тем троим было ведомо о самом факте моей некогда принадлежности к тем кругам; а уж о том, что мы с Финком вновь в некотором роде сошлись, проболтался уже он сам.

– Иными словами, правы оказались все, – хмуро констатировал Керн. – Изменники водятся и среди приближенных твоего приятеля, и у нас.

– Сдается мне, что – да, Вальтер… Итак, когда Шварц рассказал им, как обстоят дела, их следующим поручением было – сделать так, чтобы Финк в нужный им день был в трактире и пил. Парень возразил, что в трактиры большого города тот не ходит, предпочитая родные стены, а гарантированно погружаться в пьянство будет, только если подвернется хороший куш, а сие не от него зависит.

– И тогда они заслали в эту дыру свою девицу…

– Именно. Потребовав от Шварца, если вдруг какие осложнения, ее прикрыть, выгородить и вообще – не дать в обиду; но она превосходно управилась сама. А накануне во второй раз, уже с Финком, провернули представление под названием «богатый зевака», только теперь уж без «особых приемов» – шайка получила добычу, хозяин «Кревинкеля» – обильную выручку, девица – Финка, Финк – по почкам.

– Для чего эти трое убивали детей, твой Шварц, разумеется, не знает.

– Увы, – согласился Курт безрадостно; не спрося дозволения, придвинул табурет к себе и тяжело опустился на сиденье – в голове стойко водворился мерзостный гул, а разноцветные мошки перед слипающимися глазами принялись неистово и с упоением размножаться. – Не знает о цели убийств, не знает имен тех троих, не знает более ничего, кроме уже сказанного.

– Удружил твой приятель, – убито вздохнул Ланц, до сей поры хранящий молчание. – Даже начинаю жалеть о том времени, когда сотрудничать с нами не желали и Друденхаус обходили за две улицы…

Ни согласиться с сослуживцем, ни опровергнуть верность его утверждения Курту не довелось – в доски двери аккуратно, как-то даже издевательски деликатно постучали, и на дозволительный отзыв Керна в комнату медленно, неся себя, точно стяг, прошагал довольный Райзе.

– Позволишь на доклад, Вальтер? – осведомился он так вкрадчиво, что тот покривился:

– Если ты не принес новость о том, что убийцы явились с повинной – прекрати щериться и говори. Что у тебя?

– Ну, с повинной – нет, но… Словом, так. В доме одного из мясников найден вместительный мешочек с деньгами – и это не его сбережения. Монеты относительно новые, неистертые, голову ставлю – из одного источника; причем, они не хранились так, как обыкновенно сберегают отложенное на черный день или же попросту пряча от ворья: найдены в тайнике под порогом. Кроме того, их чрезмерно много – чтоб собрать такую сумму, ему пришлось бы всю выручку, не пуская ее в дело, не тратясь на пропитание или одежду, складывать в этот мешок годами, что не есть возможно. Стало быть – что? Стало быть – это плата ему за что-то от кого-то, так?.. Я времени на разговоры терять не стал – по пути в его камеру заглянул в допросную, прихватил иголку подлиннее и перед тем, как с ним говорить, первым делом всадил ему под коленку…

– Я этого не слышал, – сухо заметил Керн, и тот с готовностью закивал:

– Конечно-конечно; случается в твоем возрасте… Ну, когда запугивают подвалами да палачами – это все так, слова, а тут он сразу на собственной шкуре понял, как пойдет разговор далее, если не взяться за ум. Выложил все. Тут же. Обливался слезами и каялся.

– Короче, Густав.

– Как скажешь… Итак, некие личности совратили его сделать и продать им ключ от бойни. Ключ он сделал с копии, которую сработал его подмастерье, с тем чтобы сбывать на сторону его мясо; как оказалось, мясник о таком его увлечении знал давно, но не возмущался и смотрел сквозь пальцы, ибо, как он сказал, прежний его подмастерье наглел с количествами, а этот строго блюл меру (да и оттяпывал чаще от доли его конкурентов); допустить же, что взятый вместо нынешнего не станет воровать вовсе, он не надеялся, и избрал меньшее из зол.

– То есть подмастерье соучастником не является, – подытожил Керн; тот кивнул:

– Перед Друденхаусом он чист; ну, а обвинение в краже ему теперь его мастер, я полагаю, уже не предъявит… Summa summarum[86]86
  Общий итог (лат.).


[Закрыть]: соучастника я нашел, осталось взять главных.

– «Главных»… – повторил Курт, переглянувшись с Ланцем, и уточнил, уже зная, что услышит в ответ: – И много их?

– Трое, – подтвердил его догадку сослуживец. – Заплатили ему сразу, всю сумму, что мы нашли. Как он утверждает, ему и в голову не пришло, что эти трое связаны с убийствами; заподозрил, разумеется, что связался не с ворьем, каковое решило мяско потягивать самостоятельно – уж больно «взгляд нехороший» был у тех троих – однако, деньгу пересчитав, предпочел не задавать лишних вопросов и не показывать ненужного любопытства. Вообще – я ему верю; деловая хватка у мужика есть, однако при всем этом он довольно туповат… Вот когда мы взяли под арест бойни и всех, кто имеет к ним касательство, его и осенило, однако откровенничать с нами он не спешил по понятным причинам…

– Я дозволял? – оборвав подчиненного на полуслове, насупился вдруг Керн, и Курт обернулся на своего подопечного, без стука вошедшего и потихоньку прикрывшего дверь за собою; тот пожал плечами:

– Нет, – и, отойдя к стене, остановился, привалясь к ней спиной.

– Служба с Гессе тебе не на пользу, – заметил Керн сухо, одарив упомянутого испепеляющим взглядом, однако продолжать тему не стал, вновь обратясь к Райзе: – И где искать тех троих, он сказал?

– Сказал, – кивнул тот. – Однажды он невзначай увидел одного из тех, кто говорил с ним, на набережной. Любопытства ради остановился, следя за тем, куда тот пойдет, и…

– На баржу, – вклинился Курт, и сослуживец умолк, глядя на него растерянно и с настороженностью.

– Откуда известно? – уточнил Райзе; он кисло усмехнулся:

– Я тут тоже нашел, с кем побеседовать. Только советую умерить радость, Густав: баржа пуста, и где эти трое теперь – Господу одному ведомо.

– Гадство! – с чувством прошипел тот. – Вот непруха… И что теперь? Где концы искать?

– Сдается мне – в шкафу Мозеров, – откликнулся Керн угрюмо. – Из того, что мне наплел наш эксперт, я делаю именно это заключение. Так, Гессе?

– Не совсем, Вальтер; я сейчас все объясню в подробностях, и, надеюсь, на сей раз вы прислушаетесь к моим выводам… Primo. Упомянутый вами эксперт подтвердил то, о чем говорили улики: Мозер-младший не покидал дома – по крайней мере, в общеупотребительном смысле. Его комната насыщена следами некоего потустороннего явления с участием некой личности потустороннего характера, а обыкновенные вещественные улики говорят о том, что у порожка шкафа происходила борьба. Secundo. Вода проходит объединяющей все вышеперечисленное линией: мокрый след у шкафа, речная вода в кувшине, а также тот effectus[87]87
  Эффект (лат.).


[Закрыть], каковой вода эта оказала на эксперта одним лишь на нее взглядом. Tertio. По пути в Друденхаус я переговорил с приятелем… с уверенностью говорю – покойного… Мозера; мальчишка на посылках в лавке его отца. Тот описывает события, происходящие в его доме по ночам, в точности совпадающие с тем, что мне довелось слышать от Штефана, – голоса, приоткрывающаяся дверца, а главное – главное, это звуки флейты.

– В монастырь, – тихо произнес Керн. – В монастырь, растить морковку и замаливать грех непослушания. Сказали же старому дураку – «способствовать расследованиям»… Твой миг торжества, Гессе. Можешь с чистой совестью назвать меня остолопом. Не оскорблюсь.

– Не желаю испытывать судьбу, – возразил Курт. – Хотя, конечно, велико искушение быть одним из немногих, обругавших остолопом обер-инквизитора и оставшихся в живых… Бросьте, Вальтер, вас можно понять: все это звучало и впрямь бредово.

– Милосердие победителя, – скривился тот болезненно. – Хуже только серпом по яйцам… Продолжай.

– И последнее, – кивнул он. – Штефан Мозер исчез на следующую ночь после третьего как мы подозревали, и, похоже, не напрасно – последнего жертвоприношения. Conclusio. Полагаю, всего этого довольно, дабы признать: «чудище в шкафу», в подвале или за любой иной какой дверью, пугающее кёльнских детей, и таинственные личности, призывающие неведомое существо с помощью флейты и принесенных в жертву детей, – связаны. Принимается?

– Сдаюсь, – вяло вскинул руки Керн. – А судя по твоей нетерпеливой физиономии и по тому, как топчется на месте Хоффмайер, словно у него пчела в заднице, – вы с ним уже сделали какие-то выводы относительно того, что происходит. Давай, Гессе, добивай лежачего. Я слушаю.

– Как скажете, – вздохнул Курт сострадающе, – коли уж вы так настроены, добавлю последний пинок под дых. Я наводил справки у местных – в Кёльне ничего похожего нет, никаких легенд, преданий или даже вымыслов, похожих на наш случай, не имеется. Вы облажались, Вальтер, еще в одном – когда не пожелали выслушать историю Бруно о местной легенде его родного города.

– Байка о змеелове?

– Крысолове. Вкратце история эта такова: запруженный крысами Хамельн некто освободил с помощью флейты – ее игра приманивала крыс, лишая воли и принуждая делать то, что требовалось ее обладателю, а именно – войти в воду местной речки и там благополучно утопнуть. Когда местные не пожелали оплатить его труды, он провернул тот же фокус с детьми горожан – они точно так же ушли за ним, ведомые звуками его флейты.

– И были утоплены? – чуть слышно уточнил Ланц; Курт на миг обернулся к нему, пожав плечами:

– Это одна из версий той истории; сдается мне – самая логичная. Предлагаю всерьез воспринять следующую цепь понятий: дети – флейта – речная вода…

– А насколько всерьез можно принимать саму эту историю? Хоффмайер?

– Ну, – пожал плечами подопечный, – если не соврать…

– Уж сделай милость, – покривился Керн. – Вранья по долгу службы не сношу.

– Я не знаю, майстер Керн. Меня этим Крысоловом пугали в детстве, о нем в городе говорили; есть на отшибе взгорок – болтали, что когда-то там стоял его дом, и после этой выходки с детьми горожане его сожгли, но при этом же говорят, что Крысолов родом не из Хамельна, что – пришлый, и никакого дома, соответственно, у него там быть не могло… Я не знаю, – повторил он. – Лет примерно сто назад жителей и впрямь поуменьшилось, стариков было полно, молодых – почти не осталось, в Хамельне и теперь народу не ахти как и много, но я бы не стал почитать это доказательством. За правдивость не поручусь, если вы это хотели услышать.

– Кроме того, абориген, – вклинился Ланц осторожно, – мы – в Кёльне; что твой Крысолов здесь забыл?

– Его призвали, – убежденно откликнулся Курт. – Для того и ритуалы с использованием флейты. И – двери; в обоих известных нам случаях оно (или он, если я прав) возникало за дверью. Дверь подпола, шкафа – неважно. Дверь. Проход. Porta.

– Приемлемо, – отметил Ланц, – однако же, если так, то – почему не топили жертвы? Почему – нож?

– Скорее всего, Дитрих, жертвы были принесены не ему самому; сомневаюсь, что в мире потусторонних сущностей он поднялся столь уж высоко. Вернее, что предназначались они его покровителю, дабы задобрить и позволить выпустить его в наш мир; флейта – быть может, опознавательный знак, чтобы не ошибся, кого именно. Или флейта – артефакт самого́ этого покровителя. Ну, или оформление для настроя жрецов, как пение клира на мессе.

– Но-но, – привычно одернул Керн. – Принять к рассмотрению еретические теории я еще могу, но в аналогиях, Гессе, полегче… Итак, по твоему мнению, в Кёльне действует хамельнский дудочник, призванный – кем и для чего?

– Не спрашивайте, Вальтер, не скажу. Это нам предстоит выяснить.

– Каким образом?

– Идти к истокам. В буквальном смысле.

– То есть, отправляться в Хамельн?.. Допустим, я приму твою версию; все впрямь весьма похоже на правду, и основной нестыковкой является тот факт, что в нашем городе отчего-то проявилось проклятие города другого, однако я готов списать это на factor hominis[88]88
  Человеческий фактор (лат.).


[Закрыть]. Но что ты намерен делать, когда прибудешь на место?

– Понятия не имею, – передернул плечами Курт. – Выясню меру правдоподобности всей этой истории, детальности, если существенная доля правды все же отыщется…

– И с каждым словом все неуверенней, – заметил Керн угрюмо; он вздохнул:

– Не стану отрицать. Что делать далее – я не совсем себе представляю; найти могилу, in optimo[89]89
  В идеале (лат.).


[Закрыть]… выкопать… «посыпать солью и сжечь»… Если я окажусь прав, моим действиям, скорее всего, попытаются воспрепятствовать, и я не знаю, какими методами; словом, Вальтер, отпустите со мной кого-нибудь из старших. Не хочу снова напортачить.

– Гессе, – укоризненно протянул Керн, – и это я слышу от следователя второго ранга?

– Может, напрасно повысили так скоро…

– Дело фон Шёнборн ты провел не просто отлично – блестяще. Что тебя все еще смущает?

– Еще одна цепочка понятий, Вальтер. Отдаленный маленький городок – я один – дело провалено; в общем, все умерли. Я не стану разыгрывать скромность; да, возможно, я могу увидеть то, чего не увидит кто другой, однако кое в чем мне может просто недостать опыта, а помимо того – понадобится обыкновенная поддержка силой. А ведь люди, которые за этим стоят, наверняка ребята серьезные; ключи ключами, однако, чтобы пробраться мимо сторожевых собак и сторожей, пусть и полусонных, внутрь бойни, да еще протащить с собою жертву – на это нужны особые умения, обычные людские ли, сверхъестественные ли… Как знать, что еще они могут. Соучастник найден, обыски закончены, сейчас не требуются все; дайте мне кого-нибудь.

– Я могу отлучиться из Кёльна, – предложил Ланц из своего угла. – Густава отпускать нельзя – на нем агентура, а она сейчас необходима, дабы хоть как-то держать в узде горожан; с другим они станут работать, лишь если его внезапно упокоят.

– Ну, пусть так, – отмахнулся Керн. – Concedo[90]90
  Согласен (лат.).


[Закрыть].

– Id est, на поездку в Хамельн вы благословение даете? – уточнил Курт; тот вздохнул:

– Оно вам понадобится, если все, что ты высказал, имеет хоть какое-то касательство к правде… Да, езжайте. Возьмете с собою четверку голубей и Хоффмайера.

– Вальтер, помилуйте! Он в седле держится, как коза на поганом ведре!

– Спасибо, – покривился Бруно.

– Извини, но это правда. Что мы будем делать с тобой, если ты снова сверзишься наземь, да еще и, чего доброго, что-нибудь себе сломаешь?

– Тогда – я упал нарочно.

– Это не обсуждается, – оборвал обоих Керн. – Хоффмайер – местный, и это оправдывает любую задержку. Сколько это займет?

– На курьерских… – Бруно умолк на мгновение, задумавшись, и нерешительно предположил: – Часов десять, быть может, если не останавливаться.

– За десять часов ты сделаешь десять привалов по часу.

– Довольно, Гессе, – покривился Керн. – Все же, ты прав в одном – путь займет гораздо более десяти часов; учитывая, что Хоффмайеру придется припоминать дорогу, добавьте еще часа два, да и вы – не курьеры, сбавьте скорость и прибавьте время на отдых – еще те же два часа; а принимая во внимание тот факт, что дороги, к сожалению, прямо не лежат…

– А учитывая его умения наездника – на путь мы потратим весь день и еще кусок ночи. Да уж сутки, и не будем мелочиться. Вальтер, к чему он там…

– Я сказал – не обсуждается, Гессе, – чуть повысил голос Керн, и он вскинул руки, всем своим видом выражая глубочайшее смирение. – И последнее: ты покинешь Кёльн только после трех часов сна. Это – не обсуждается тоже.

– Вальтер!.. – начал Курт возмущенно; тот нахмурился, пристукнув кулаком по столу:

– Всё! Ты и без того в последнее время обращаешь внимания на мои приказы не более, чем на зудение комара.

– И не напрасно, как показал последний случай… – чуть слышно пробурчал Курт.

– Это не дает тебе права самовольничать в том, что касается здравого смысла. Когда ты спал в последний раз?

– Не помню, – откликнулся он раздраженно; Керн наставительно поднял палец:

– Вот! Одно это уже противоестественно. Это, во-первых. Во-вторых, если вы отправитесь немедленно, в Хамельне вы и впрямь будете лишь к середине ночи; сомневаюсь, что это самое благоприятное время для поиска следов события, сотворившегося незнамо когда и где. Если же ночью отправиться в путь, на место прибудете засветло, что, сдается мне, гораздо удобнее. В-третьих, ваш отъезд не привлечет излишнего внимания горожан, и без того обеспокоенных в последние часы. В-четвертых, Гессе, ты сам упомянул о том, что – никто не знает, с чем тебе доведется повстречаться, что́ может грозить вам всем, если твоя версия окажется истинной; полусонный, валящийся с ног инквизитор против самого захудалого малефика… Опыт показал, что полусонный инквизитор даже при встрече со студентом-недоучкой – с ног валится в смысле буквальном. Это попросту вредно для дела, а делу гадить я тебе не позволю; ясна моя мысль?

– Но время…

– Терпит время, – оборвал Керн строго. – И это – также любые промедления извиняет.

– Собственно, академист в некотором роде прав, – нерешительно вмешался Райзе, несколько приунывший и растерявший значительную часть своего воодушевления. – Солдат бюргермайстер и впрямь запугал, уж не знаю чем, и они держатся непреклонно, однако горожане все настойчивей, и я не исключаю вероятности…

– Мятежа, – докончил Бруно, когда тот замялся. – Со всеми прилагающимися к тому атрибутами – палками, камнями и факелами. Особенно факелами. Все бунтовщики отчего-то питают к этим штукам особенную слабость. Наверное, они греют им душу. Если не пошевеливаться, добрые горожане, в конце концов, согреют Друденхаус.

– Уж больно ты весел, как я погляжу, – осадил его Керн, нахмурясь, и обернулся к Райзе: – И что ты предлагаешь, Густав? Отправлять его за пол-Германии после трех суток бодрствования? Если кто и свалится с седла по дороге, так это он.

– Нет, к чему же так изводить парня; попросту надо сдать горожанам жертву для утоления их жажды возмездия – это поможет протянуть время, а возможно, как знать, и угомонить их вовсе. Мясник более не нужен; он рассказал все, что мог, и толку от него теперь никакого. Завтра же на помост его, и люди успокоятся враз.