Текст книги "Пастырь добрый"
Автор книги: Надежда Попова
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 34 (всего у книги 34 страниц)
– Вы… – он вскинул взгляд, и голос на мгновение осекся, – вы хотите… отказаться от меня? Передать другому духовнику? Я настолько не оправдал ваших надежд? Или…
– Нет-нет, – поспешно прервал наставник, улыбнувшись, – ты меня понял неверно. Я сказал, что они теряют прежний смысл, когда в беседах наших ты искал ответов, когда ждал совета, когда пытался выставить собственную душу на мой суд, – вот чего становится все меньше. Я от тебя не отрекаюсь, я тобой по-прежнему горжусь, но теперь наши беседы все меньше и на исповедь-то становятся похожи, а более – на рабочее совещание с увещеванием, причем не мною… Это, к слову, намек, майстер инквизитор: на исповедь не помешало бы, учитывая, что я тут успел услышать о твоей внеслужебной жизни… Куда же я от вас денусь? – усмехнулся наставник. – Вы все мой тяжкий крест до смертной доски, и захочу избавиться – не смогу.
– Если я сейчас, – медленно произнес Курт, – попрошу вас перечислить имена всех курсантов последнего выпуска – ведь вспомните каждое, отец?
– И имена, и биографию, – согласился наставник с наигранно тяжелым вздохом, постучав ребром морщинистой сухой ладони под подбородком. – Вот где вы все у меня.
– Не в первый раз замечу – когда академия создавалась, не последним аргументом к использованию таких, как я, было – «да и кто это отребье станет жалеть, случись что»… Верно?
– Ну, я-то таких иллюзий не питал. Слишком стар, слишком много видел и понял, чтобы полагать, будто возможно вложить душу и не страдать; кусочки души, они ведь с тем, что во мне еще осталось, перекликаются, тянутся друг к другу.
– Неужели без этого – нельзя? – спросил Курт тихо. – Чтобы не вкладывать, чтобы не тянулись, чтобы… Я старался. Выходит скверно.
– Несправедливо это, майстер инквизитор, – заметил отец Бенедикт укоризненно. – Причиняя другим боль, сами желаете от нее спастись? Не выйдет. Не получится не вкладывать, не тянуться… не получится так, чтобы части твоей души не болели. Таких и подобных этим потерь в жизни будет еще много, и сделать так, чтобы ты сумел остаться к ним равнодушным, невозможно, мальчик мой. Конечно, окружать тебя будут всякие люди, и близкие, и не очень, не все будут для тебя равноценны; не должен я так говорить, однако – даже помня имя каждого из вас, не всякого я одинаково держу у сердца. Скверно это, конечно, но куда от этого деться… Думаешь, я к каждому вот так, за половину Германии, стану таскать свои старые кости?
– Спасибо, – пробормотал Курт смущенно, снова отведя взгляд, и помрачнел вновь. – При создании академии стоило обратиться к иудеям за помощью. Големы друзей не имеют, семью не заводят, и духовники о них не страдают…
– А посохом по шее? – вопросил наставник строго. – Распустился вдали от крепкой руки. И, коли уж зашла речь о твоем вольномыслии… Уж по всему Кёльну разнес весть о том, что тебя переводят отсюда. Я, если память мне не изменяет, такового решения не выносил.
– Вынесете, – убежденно отозвался Курт. – Я был уверен, что так. И сейчас уверен. Ведь вы говорили сегодня с Густавом – сами поймите, оставаться здесь мне не следует. Я не хочу раздражать сослуживцев, не хочу раздражаться сам; и пусть время лечит – все равно это останется, и теперь, случись серьезная работа, никто из нас не сможет быть уверенным в том, что другой с ним откровенен. А к прочему, боюсь, рано или поздно Густав может сорваться и проболтаться Марте о том, как все было на самом деле. Или, что хуже, сорвусь и проболтаюсь я сам. На сей раз пережить все произошедшее, не убегая от него, как вы мне советовали в ситуации с Бруно, невозможно. Слишком опасно для слишком многих, а в первую очередь – для дела.
– Ведь я говорил, – вздохнул отец Бенедикт. – Служебное совещание с увещеванием; бедняга обер-инквизитор, ведь он тебя почти год терпел… Пусть так. Возможно, ты прав, и из Кёльна тебе впрямь лучше уйти.
– Не скажете, куда, отец?
– Экий скорый, – насмешливо отметил наставник. – Куда… На покой. Прочь от работы… на пару месяцев. Горный воздух тебе не помешает. Альпийский воздух и хорошая физическая нагрузка.
– Это в каком смысле? – насторожился Курт, нахмурясь, и духовник пояснил уже серьезно:
– Припоминаю, что сказал тебе тот… «выводящий на пути». Протоколы допросов арестованного тобою чародея я тоже успел прочесть и даже поговорить с ним лично смог… И то, что я прочитал и услышал, заставило меня задуматься. Твой ingenium unicus[226]226
Уникальный талант (лат.)
[Закрыть] заметили даже наши противники, а вот мы распознать его за десять лет твоего обучения не сумели; я только подозревать начал нечто сходное, и то – лишь когда это твое расследование стало близиться к развязке. Еще в прошлый раз я сказал, что тебя просто выносит на подобные дела, но сказал это почти в шутку, не высказал как теорию, – а они высказали. И, судя по всему, оказались правы.
– Неужто вы это всерьез? – проронил Курт, неуверенно улыбнувшись. – Да бросьте, отец. Ну, да, согласен, я оказался внимательным, вижу мелочи, замечаю детали; быть может, у меня еще более развитое воображение, чем у прочих, чтобы из этих мелочей выдумать историю. Ну, да, мне везет…
– Не выдумать, а увидеть, мой мальчик, увидеть истину, которую не видят другие. Везет? Да. Тебе везет – на эти самые истории. Они везде, где ты появляешься; точнее, ты там, где они, и как знать – может, впрямь «все решено»? При всех твоих несчастьях – ведь Господь до сих пор хранил тебя в самых безвыходных ситуациях; и, быть может, не просто так, быть может, у Него на тебя планы?.. Ну, – повысил голос наставник, не дав ему возразить, – с мнением Господа на этот счет мы сейчас разобраться не в силах, а вот что касается тебя самого – это зависит от нас. Возможно, пережить прямое столкновение с чародеем такой силы, как Мельхиор, в одиночку ты бы и не смог, однако припомни: во-первых, фокусы Маргарет фон Шёнборн ты выдерживал… Господи, взгляни на него – он краснеет!.. еще не разучился; неплохо… Во-вторых, – вновь посерьезнел духовник, – ты прошел проверку все у того же Мельхиора. Когда он пытался влезть в твой разум, увидеть твои мысли, понять истинные чувства – тогда еще братия не прикрывала тебя. Ты справился сам. В-третьих, этот выводящий на пути – он тоже не сумел подчинить твой рассудок.
– И сказал, что такое впервые в его практике… – произнес Курт тихо; наставник кивнул:
– Тем паче. А теперь припомним, как скоро ты оправляешься от болезней и ран, даже имея в виду молодой организм, вспомним, сколько всего доводилось тебе вынести – в приземленном, человечьем смысле, в смысле телесном… И что же?
– Что? – уточнил Курт тоскливо.
– Ты ведь следователь, – отозвался духовник, – сделай вывод из этих данных.
– Они правы? – уныло предположил он. – Я вынослив и устойчив к атакам на сознание?
– Они правы, – повторил отец Бенедикт убежденно. – Ты устойчив. Твоя исключительная интуиция и твой разум – вот что делает тебя уникальным. Великий математик из тебя вряд ли выйдет, да и трактата о стихосложении ты не напишешь, но видеть невидимое, ограждаться от невозможного – это в твоих силах. И – да, ты вынослив. Трое суток без сна, многочасовая поездка верхом, суточное патрулирование замка, ранение, второе ранение и еще три – вот что ты пережил во время первого дознания, прежде чем, наконец, силы тебя оставили. Месяц с запертыми на замок мыслями, в постоянном, круглосуточном напряжении умственном и… покрасней снова – меня это веселит… в напряжении физическом – это твое второе расследование. События третьего мы только что обсудили.
– И какой из этого вывод?
– В Альпы, человек, – приговорил наставник коротко. – Как быть с твоим разумом, что делать, чтобы усовершенствовать твои возможности – это нам предстоит еще решить. Пока нам не доводилось иметь дело с тебе подобными, мы не знаем, как быть, какие специалисты нужны для твоего обучения. Найдем – будешь учиться. Тем временем же, дабы врожденная твоя стойкость имела в поддержке что-то, кроме себя самой и академических навыков, пройдешь обучение с instructor’ом зондергрупп Конгрегации. Пока твоя выносливость, твоя физическая подготовка – это все, что ты можешь противопоставить твоим противникам. Понимаю, это не всегда спасает, но ничего иного пока нет, и не сидеть же сложа руки.
– Господи, снова муштра… – пробормотал Курт себе под нос, и наставник довольно улыбнулся:
– Ничего, малая толика дисциплины тебе не помешает, а ты, судя по душевному и физическому состоянию обер-инквизитора, совсем от рук отбился… На службу после обучения выйдешь в первом ранге.
– Подсластили пилюлю? – укоризненно заметил Курт. – Еще пара дел – выбьюсь в обер-инквизиторы и, глядишь, в Генеральные… Если так пойдет и дальше, боюсь, в Конгрегации недостанет чинов.
– Мы нарочно для тебя что-нибудь придумаем, – утешил его отец Бенедикт, вновь обретя серьезность. – А теперь я соблюду традицию, каковая связана с завершением всех твоих дознаний. Еще в прошлый раз я сказал, что они уже не оставят тебя в покое, и оказался прав; я говорил, что твоя служба будет теперь все опасней…
– Снова предложите в архив? Это после обучения-то?
– Или вместо него, если пожелаешь.
– Я уникум, – усмехнулся Курт невесело. – Разве ж я могу уйти и лишить Конгрегацию шанса изучить столь редкостный exemplar[227]227
Образец, экземпляр (лат.).
[Закрыть]?.. Я сказал это однажды и буду говорить до конца, отец: нет. Я остаюсь следователем, и на это решение не повлияет ничто.
– Я повлияю, – осек наставник строго. – Если все слишком далеко зайдет. Если я пойму, что на тебя навалились те, с кем тебе уже не справиться при всех твоих достоинствах; именно из-за твоей уникальности – тебя следует сохранить. Если не обо мне, то помни хотя бы об этом, когда снова полезешь в пекло…
– Меня не слишком спрашивали, желаю ли я лезть в пекло, – заметил Курт негромко, когда наставник умолк; несколько долгих мгновений висела тишина, нарушаемая лишь скрипом тонкой кожи перчаток, и, наконец, Курт вздохнул, с усилием отгоняя видение разливающегося под ногами огня. – Знаете, отец, у меня создается нехорошее чувство, что он меня преследует. Словно знает, что я его боюсь, и настигает меня всюду, где может. Словно задался целью меня уничтожить. И… я даже смирился уже с мыслью о том, что смерть… которая – настанет же когда-нибудь… я приму именно от него. Что когда-нибудь никакое чудо уже не спасет. Что это судьба. Для равновесия, что ли…
– В Альпы, – повторил духовник настойчиво и убежденно. – На воздух, на плац, работать. Там, мальчик мой, тебе будет не до еретических раздумий. А если старший instructor решит взяться за тебя всерьез, то – вообще не до каких.
Эпилог
– Сочувствую.
– Это еще цветочки, – вздохнул Курт недовольно. – В конце нашей беседы отец Бенедикт сообщил мне, что я удостоен рыцарского звания. Поздравления принимаются.
– Неплохая карьера для инквизитора полутора лет службы, – отметил Бруно, и он усмехнулся:
– Неплохая карьера для сына прачки и точильщика. Кто бы сказал мне тогда… Даже за хорошую шутку не сошло бы. Оказывается, Его Императорское Величество возжелали пожаловать меня сей милостью еще за прошлое дело – неоценимая услуга трону, что ты! Раскрыт заговор с участием герцога, князь-епископа и еще кучи знатной шелупони; я ведь вывел из строя разом двух курфюрстов – подарок императорским планам, лучше не придумаешь… Вчера меня притащили в магистрат, зарядили возвышенную речь, нацепили меч и рыцарскую цепь. Большим болваном я себя еще не чувствовал, особенно учитывая торжественную физиономию бюргермайстера. De jure за мной числится вшивая деревенька, именуемая громким словом майорат, посему я нынче «фон»… – на откровенную, нескрываемую ухмылку Бруно он покосился почти с ненавистью, покривившись: – Смейся, давай. Курт Гессе фон Вайденхорст… Самому противно.
– Почему только de jure?
– Потому что de facto я этой деревни в глаза не видел, дохода с нее получать не буду и владеть ею – тоже навряд ли; следователю собственность иметь запрещается. Id est, табуретку я купить могу, а вот деревню иметь права у меня нет. Пока служба – заказано. Переписать эту дыру на Конгрегацию совершенно я тоже не могу – майорат, однако препоручить заботу о надзоре за ней – вполне.
– И весь доход, соответственно, в конгрегатскую казну…
– Да Бог с ним, – легкомысленно отмахнулся Курт. – Невелика потеря. Тебе назначено собственное содержание, я уже почти в первом ранге; Дитрих на жалованье второго содержал жену и дом, а я при моих запросах буду сыром в масле кататься. Мне – много ли надо?
– Вот жители-то счастливы, – хмыкнул подопечный сочувственно. – Воображаю их лица, когда им сообщили эту радостную новость. «Ваш владетель – инквизитор». У половины – сердечный приступ.
– Временами это бесит, – уже серьезно отозвался Курт. – Уж с десяток лет выворачиваемся наизнанку – что им еще надо? Работаем как должно, расследуем справедливо, никого не трогаем…
– «Пшел вон», «Святая Инквизиция, прочь с дороги» и «я сказал, молчать» – вряд ли способствуют установлению доброго отношения к Конгрегации, – заметил Бруно наставительно. – Брось, Курт; ты ждал, что тебе всякий встречный руки целовать станет?.. Знаешь, мне сегодня приснился кошмар – с твоим участием. На площади были разложены угли, над ними на вертеле висел Бернхард с яблоком в зубах, а ты, поворачивая этот вертел, поливал его стекающим жиром и приговаривал – «Adaequato, bene adaequato[228]228
Соответственно, весьма соответственно (лат.).
[Закрыть]»… В умах людских нечто подобное и возникает в голове при слове «инквизитор».
На усмешку подопечного он не ответил, лишь покривился, и минуту оба шли молча, прислушиваясь к тому, как с площади у церкви святой Агнессы доносится постукивание молотков – на возведение помоста бюргермайстер, невзирая на то, что сие его обязанностью не было, и выделил приличную сумму, и нанял мастеров. Керн, понимая, какое удовлетворение Хальтер находит в этих заботах, ему не препятствовал…
– В беседе с отцом Бенедиктом, – заговорил Курт уже серьезно, – я обмолвился, что желаю подать еще одно прошение о твоем освобождении от нашей опеки…
– Знаю, – отозвался помощник и, перехватив вопросительный взгляд, вздохнул. – Я ведь тоже с ним говорил… или, точнее, он говорил со мною.
– И – тебе было сказано то же, что мне?
– Судя по всему, да. Я свободен и могу валить на все четыре стороны.
– Ну и хорошо, – пожал плечами Курт, – все равно ты у нас не прижился.
– Да брось ты, – хмыкнул Бруно снисходительно. – Мы отлично сработались в паре, и мы оба это понимаем; да и кто еще сможет тебя терпеть?.. Кроме того, он был прав, этот Крюгер. Не умею я жить просто так, а, как показала практика, ничего иного, кроме службы в Конгрегации, у меня должным образом не выходит. Сказал тебе отец Бенедикт, какой мне предлагается выбор?
– Сказал… Неужто ты впрямь на такое пойдешь? Так мечтал о свободной жизни – и снова решишься в неволю?
– Так ведь на сей раз – по собственному произволению.
– Странная тварь человек, верно сказал Дитрих, – вздохнул он, и Бруно помрачнел:
– Вот тебе еще одна причина. После всего, что я узнал, что увидел, после всего, что было – неужели ты думаешь, что я смогу просто отойти в сторонку и продолжить жить, как ни в чем не бывало? Что смогу обитать где-нибудь в свое удовольствие, словно в мире все по-прежнему, как было для меня пару лет назад? Я могу что-то сделать; не мог бы – отец Бенедикт не предлагал бы мне остаться, а значит, это что-то сделать должен.
– Гляди-ка, – заметил Курт почти всерьез, – чувство ответственности – штука, оказывается, заразная… Но ты понимаешь, что это означает? Больше шанса тебе не дадут, и если через все те же пару лет ты вдруг захочешь все бросить – так просто это уже не выйдет.
– Навряд ли захочу, – невесело усмехнулся подопечный. – Жаловаться буду, нудить, брюзжать, но бросить – не выйдет не только потому, что не отпустят. Не смогу – сам. Отец Бенедикт сказал, что год я должен посвятить обучению, дабы должность помощника хоть как-то отвечала действительности; что ж, пусть так. Даже интересно…
– Не меня одного будут гонять по плацу, – отметил Курт. – Это греет душу. Когда еще кому-то плохо, собственные мучения уже кажутся вполовину меньше. А сказал он тебе, на какой срок ты попадаешь в эту упряжь? Может, ты попросту не в курсе…
– Нет, я в курсе. До конца срока твоей службы. Ну, если тебя не шлепнут раньше. Тогда я волен пересмотреть свое решение.
– Возьми на заметку, – посоветовал Курт наставительно. – Если захочется уйти – просто подсыпь мне яду в пиво.
– Дорого, – отозвался Бруно, поморщась. – Лучше я снова дам тебе кувшином по черепу. Или расскажу отцу Бенедикту, как ты намеревался вызвать Христа в Друденхаус – и он сам тебя прибьет.
Курт промолчал, застопорившись вдруг, и подопечный, проследив его взгляд, остановился тоже. Впереди, всего в десяти шагах от строящегося помоста, двое мальчишек раскручивали веревку, напевая какую-то считалку, а третий сосредоточенно поджимал ноги, перепрыгивая через веревочную дугу.
– Как мило, – покривился Бруно. – Наглядный пример изменчивости и вечности жизни…
– Ты слышишь, что они поют? – напряженно проговорил Курт, и тот ахнул:
– Неужто ересь какую?
Мгновение он стоял на месте молча, а потом решительно зашагал вперед; стоящий к нему лицом мальчишка отступил назад, прыгающий запутался в веревке, и третий, не успев выпустить ее, налетел на приятеля, едва не сбив на мостовую. О том, пугают ли им непослушных детей в Кёльне, Курт подумал мельком, ухватив падающего за шиворот и рывком установив на ноги.
– Мы ничего такого не делали, – предупредил один из мальчишек, медленно отступая назад. – Здесь просто места больше, сейчас на улицах тесно…
– Стоять, – потребовал Курт, повысив голос, когда тот отошел уже на приличное расстояние, явно готовясь дать стрекача. – Скачите вы хоть по кладбищу, – выговорил он раздраженно, – мне все равно… Что это за песенка такая?
– Считалка… – растерянно и опасливо пояснил мальчишка. – Чтоб прыгать удобнее…
– Слова, – пояснил Курт. – Повтори, что ты говорил сейчас.
– Fünf, sechs, sieben[229]229
Пять, шесть, семь (нем.).
[Закрыть], тихо под речною зыбью…
Бруно за спиной втянул воздух, едва им не подавившись, и мальчишки втиснули головы в плечи.
– А что? – уточнил нерешительно один. – Ничего такого нет, майстер инквизитор, это просто считалка…
– Скажи целиком, – попросил Курт уже чуть тише и, когда те переглянулись, осторожно подмигивая друг другу, попытался сбавить тон еще: – Я вас ни в чем не обвиняю. Просто скажите слова.
– Eins, zwei, выбирай, кто-то в ад, а кто-то в рай… Drei, fier[230]230
Раз, два… три, четыре (нем.).
[Закрыть], Фридрих всех зовет на пир…
– До конца, – потребовал он, когда мальчик запнулся.
– Fünf, sechs, sieben, – настороженно выговорил тот. – Тихо под речною зыбью… acht, neun, zehn[231]231
Восемь, девять, десять (нем.).
[Закрыть], прыжок! Слушай дудочку, дружок…
– Вы сами придумали? – уточнил Курт и, увидев напряжение в глазах, повторил: – Я ни в чем вас не буду обвинять, ясно?.. Так что же? Вы придумали ее сами?
– Нет… – проронил все тот же мальчишка. – Просто услышали…
– Где?
– Ну, как – где… у других… Да ее все знают. Ну, наверно, придумал кто-то, это понятно, только я не знаю, кто. Просто… просто все ее знают, и всё.
Несколько секунд Курт стоял неподвижно, глядя в мостовую под ногами, а потом молча двинулся прочь, через площадь мимо возводящегося помоста.
– Что все это значит? – догнав его, спросил подопечный чуть слышно и, не дождавшись ответа, встряхнул за рукав: – Эй! Какого черта!
– Он пытается вернуться, – пояснил Курт тихо. – На сей раз сам. Своими силами. И когда это удастся, совладать с ним будет куда сложнее…
– «Он»? – уточнил Бруно. – То есть – Крюгер?.. Я не понял; мы ведь, кажется, уничтожили его? Ты же говорил – мы его уничтожили!
– Я такого не говорил, – все так же тихо возразил он. – Я сказал, что Фридрих Крюгер изгнан, я не утверждал, что – уничтожен. Оставшись без тела и артефакта, он возвратился туда, откуда пришел, и там никто не сумеет помешать ему копить силы, чтобы снова явиться в мир живых.
– Не понимаю… – растерянно произнес помощник. – И ты знал это, знал, что он может вернуться, когда…
– Когда убивал Дитриха? – договорил Курт за него. – Да, знал. Что это не навечно – знал.
– Но ты ведь говорил – его стихия вода, и огонь…
– …уничтожил флейту и преградил ему путь. Да. Этот путь. Сейчас преградил. Вода… Вода – стихия Хаоса; попроси отца Бенедикта рассказать тебе о нем подробнее, когда начнется твое обучение. Стихия Хаоса, в котором он нашел себе покровителя; вот только в отличие от Бернхарда, Крысолов не слился с ним, не утратил личности, не забыл себя и всего того, чему научился в жизни, а научился он многому. И не только вызывать дождь или топить крыс в реке, и его практика связана не только с использованием именно этого элемента. Подумай сам – будь лишь вода его союзником, только вода – какую работу он избрал бы себе, обосновавшись в Хамельне? Водоноса или мельника, или еще чего-либо в том же роде, а он…
– …был углежогом, – докончил Бруно упавшим голосом. – Значит, и огонь тоже… значит, этим самым огнем мы просто-напросто освободили его от грядущего подчинения Бернхарду, который его призвал… и все? Мы его просто освободили?
– Мы посадили его в тюрьму, – возразил Курт. – Считай – так. Мы не смогли вынести смертного приговора, но сумели упечь его за решетку. Уже одно только это сто́ит многого, потому что дети перестали гибнуть, и его нет среди нас.
– Пока нет…
– Пока нет, – согласился он. – К сожалению, большее было не в наших силах.
– А в чьих тогда?
– Не знаю. И никто не знает. Большее не в силах Конгрегации; Бруно, Конгрегация существует всего несколько десятков лет, настоящим делом занимается недавно, у нас катастрофически недостает информации, недостает данных и людей – нужных людей… Я надеюсь, что Крюгер только собирает силы. Что возвратиться столь скоро он не сумеет, что это займет у него хотя бы пару веков, что сейчас он лишь нащупывает путь, и собственными силами, без поддержки отсюда, возвращение должно оказаться для него сложнее, чем в этот раз. Все, что я могу сделать, это искать сведения о нем и ему подобных, записывать, обдумывать – как тот хамельнский священник, для тех, кто придет после меня… Это, – грустно усмехнулся Курт, – первый случай, когда я буду составлять отчеты о расследовании с таким рвением и по доброй воле… Я надеюсь, что нам с ним столкнуться не доведется, а те, на чью долю это выпадет, будут лучше нас оснащены и информацией, и полагающимися к случаю средствами противодействия – уж не знаю, какими. Как я говорил уже не раз еще при нашей первой встрече – я всего лишь следователь. Мое дело – расследовать, и делать это хорошо. Я постараюсь.
– А если вдруг?.. – предположил Бруно хмуро. – Что тогда? Если вдруг снова – пропавшие дети, говорящие шкафы… или стулья, или мыши, или что угодно; если снова – Крюгер? Если снова – придется нам? Что будем делать тогда?
– Смотреть по ситуации.
– Снова это загадочное «по ситуации»… Это надо сделать девизом Инквизиции, – заметил подопечный с невеселой усмешкой. – Вместо или в дополнение к «милосердию и справедливости», которые тоже применяются «по ситуации».
Слова Бруно Курт оставил без ответа вновь, снова встав на месте, снова глядя перед собою потемневшим взглядом, читая оставленную кем-то на стене одного из домов надпись. Буквы «СМВ», неровно выведенные мелом, виднелись четко на темном камне стены и заметны были издалека.
– Только без паранойи, – попросил подопечный успокаивающе. – На носу фестиваль, детишки благословляют дома именами трех царей. Или ты воображаешь, как Каспар или Мельхиор самолично, высунув язык от усердия, малюют надпись на стене, чтобы тебя позлить?.. Мы таких прошли уже штук десять; на Друденхаусе, кстати, я тоже одну видел, и даже видел мальчишку, который это писал.
– Жаль, не видел я, – пробормотал Курт, сворачивая к дому, где его наверняка дожидался уже заботливо приготовленный хозяйками обед. – Руки бы пообрывал.
– А после этого ты жалуешься на прозвища, какими тебя награждают? Мягче надо быть с людьми, Молот Ведьм, и они к тебе потянутся…
Теперь умолк подопечный, так же, как он минуту назад, так же остановясь и глядя на стену дома, в котором оба они обитали и который спустя день должны были навсегда покинуть. Три буквы были ровно, словно по линейке, выписаны углем возле самой двери, вот только имя волхва Каспара обозначалось не латинской «С», а немецкой «К», и начальная буква имени «Бальтазар» была подчеркнута такой же ровной жирной линией.
– Все верно, – тихо произнес Курт, приблизившись. – Это тот, кто нам еще не встречался.
– Брось, – уже не так твердо возразил Бруно. – Ребенок написал по-немецки; по-твоему, для Германии это странность?.. А подчеркивание… Просто… Да не поймешь ты детскую логику, может, ему так показалось красивше…
Курт, не ответив, прошагал к самой стене и осторожно коснулся носком сапога вершины маленькой горки из десятка угольков, уложенных аккуратной пирамидкой.
– Да ну… – неуверенно пробормотал подопечный. – Взрослые же люди… а это какие-то ребяческие выходки – вроде подброшенной в постель лягушки…
– Да, – едва слышно согласился он, и от его улыбки Бруно поморщился. – Конечно.
На угольную горку Курт наступил со злостью, разметав ее в стороны, и осколки дерева мерзко и скрипуче захрустели под подошвой, словно панцири огромных черных насекомых.
Январь 2009
