Текст книги "Пастырь добрый"

В Друденхаус он возвратился уже поздним утром, встречая теперь множество хорошо или походя знакомых горожан, глядящих на него с выжиданием либо настороженностью, не одолевая, однако, вопросами, для каковых препятствием являлись выражение полнейшей отстраненности на лице майстера инквизитора, а также приличная высота конской спины; повысить же голос, дабы привлечь к себе внимание или докричаться до него, в этом городе себе могли позволить немногие.

Этажи каменных башен были наполнены тишиной, как и всегда, однако в дни, подобные нынешнему, тишина эта была какой-то дрожащей, она словно бы звучала как-то иначе, и сам воздух наполнялся напряжением, не видимым глазу, но ощутимым всей кожей и каждым нервом. Все так же, как и всегда, неподвижно стояли два стража в приемной зале, так же пустынны были коридоры и лестницы, и единственным зримым указанием на необычность сегодняшнего положения была наглухо запертая массивная входная дверь.

Подопечного Курт обнаружил подле рабочей комнаты начальства – тот стоял у стены, прислонясь к ней спиною и глядя на закрытую дверь уныло и хмуро.

– Мурыжил меня полчаса, – ответил Бруно на невысказанный вопрос, когда он приблизился, невольно придержав шаг. – Выяснял детальности. Не могу сказать, какого он остался мнения обо всем, что было сделано; ты знаешь старика – по нему ничего не поймешь… Майстер Райзе сейчас у него. Тоже давненько; что он думает по поводу случившегося – имеешь шанс услышать, если постоишь здесь еще минуту.

– Я вышел из возраста, когда подслушивают в скважину, – возразил Курт, направясь к двери; подопечный поспешно шагнул навстречу, перехватив его руку.

– Не наломай дров, – попросил Бруно тихо. – Не зли понапрасну, ты и без того на волосок от лишения Знака. Постой здесь, обожди; он выйдет, и Керн сам тебя вызовет…

– Нет, – возразил Курт твердо. – Хуже не будет. Некуда хуже. Изображать же напакостившую собачонку я не намерен; мне не в чем каяться и нечего совеститься – лишение Знака еще не свершившийся факт, я все еще действующий следователь, и я не вижу причин к тому, чтобы вести себя иначе, нежели прежде. Сейчас я обязан отчитаться перед стариком о разговоре с бюргермайстером, а посему должен сюда войти.

Створку Курт распахнул решительно, не дав подопечному возразить, и тот, не успев выпустить его локтя, шагнул вперед тоже, невольно переступив порог следом за ним. Он, не глядя, толкнул дверь ногой, и та захлопнулась с сухим стуком, от которого начальник поморщился, а стоящий против его стола Райзе резко обернулся, одарив вошедших недобрым взглядом.

– Ну, конечно, – произнес он желчно. – Кто же еще. Наш герой!

– Густав, – одернул Керн хмуро; тот отвернулся, поджав губы, прошагал к дальней стене и замер там, демонстративно глядя в окно.

– Я сейчас от бюргермайстера, – стараясь не замечать, как Райзе, нервно притопывая по полу, сдернул флягу с пояса, выговорил Курт четко. – В подробности дела я не вдавался, посему у него осталась уйма вопросов; кроме того, он высказал пожелание принять участие в допросе. Я, – понимающе кивнул он, когда Керн покривился, пытаясь возразить, – сказал ему, что это невозможно. В результате долгого торга он снизил требования до просьб, точнее – одной: минута с арестованным, причем он не настаивает на встрече наедине, мы можем стоять подле них и слушать каждое слово. Не то, чтобы он нам не верил, однако, думаю, понять его можно; вернее – нужно, дабы его столь благосклонное до сих пор отношение к Друденхаусу не переменилось.

– В логике не откажешь, – усмехнулся Райзе и, не скрываясь, отхлебнул от уже полупустой, судя по звуку, фляги. – Как всегда. Холодный расчет – вернейшее средство; так, Гессе?

– До сего дня мы действовали, исходя из этого, – стараясь говорить ровно, возразил он. – Что изменилось теперь?

– Действующих поубавилось, – с преувеличенно дружественной улыбкой пояснил Райзе. – Некий логический расчет показал, что он является лишним знаком в задаче.

– Густав, – повысил голос Керн; тот покривился:

– Ты посмотри на него, Вальтер, он ведь уверен, что все сделал, как надо. Хорошо жить с чистой совестью, верно, Гессе? С чистой, как слеза вдовы, и такой прозрачной, что ее как-то даже и не заметно.

– Я спрошу сразу, – начал Курт и, сорвавшись при вдохе, закашлялся, чувствуя, как при каждом спазме в голове что-то взрывается, а в груди клокочет; Райзе усмехнулся:

– Еt iniquitas autem contrahet os suum[219]219
  И неправда затворяет уста свои (лат.).


[Закрыть]…

– Густав!

– Я спрошу сразу, – хрипло, через силу, повторил Курт, стараясь не дышать. – Я – отстранен от дальнейшего расследования?

– Нет, – тяжело отозвался Керн. – Все это крутится вокруг тебя, ты – такая же неотъемлемая часть этого дознания, как и свидетели или потерпевшие…

– …и обвиняемый, – докончил Райзе тихо, и в стороне, за пределами видимости, снова булькнула фляжка.

– Умолкни, Густав, – повторил обер-инквизитор жестко. – Умолкни или выйди. Ясна моя мысль?

– О да! – хмыкнул тот зло. – Куда уж яснее.

– Напишите запрос на curator’а[220]220
  Curator (лат.). Буквально – «попечитель», куратор. Здесь – сотрудник отдела внутренних расследований.


[Закрыть], – снова предложил Курт, не глядя в его сторону. – Если есть какие-то сомнения в верности моих действий…

– Нет, – отрезал Керн, не дослушав. – Никаких попечителей. Они и без того слишком часто обращали на тебя свое внимание, а этот случай уж тем паче не преминут повернуть совсем иным концом… Отчет о произошедшем, Гессе, ты как следует урежешь; о том, что и как случилось на берегу Везера, в нем не должно быть ни слова.

– Вальтер! – возмущенно задохнулся Райзе, и тот прикрикнул остерегающе:

– Густав! Сейчас я говорю. Не должно быть ни слова, Гессе; понял меня?.. Полный отчет ты предоставишь ректору своей академии; вот в святого Макария запрос будет отправлен, пусть вышлют кого-то, кто имеет доступ к вашим тайнам.

– К их тайнам? – Райзе оттолкнулся от стены, сделав два неверных шага вперед. – Единственная их тайна, Вальтер, это выгораживание своих детенышей – всегда, везде, в любых обстоятельствах, что бы они ни наворотили. Думаешь, кто-то скажет нам, когда выяснят, что он напортачил? Да ни словом не обмолвятся. Подумаешь, пристрелил кого-то из старых следователей; нам всем и без того в Конгрегации больше делать нечего, они скоро заменят каждого. Оно, может, даже и хорошо для них – освободилось место…

– Это неправда, сами же знаете… – почти просительно начал Бруно, и тот рявкнул, развернувшись к нему:

– А твоего мнения, Хоффмайер, никто не спрашивал!

– Не ори в моем присутствии в моей комнате, Густав, – медленно выговорил Керн.

– Отлично, – снизив голос до шепота, вытолкнул Райзе. – Правда в криках не нуждается. А знаешь, в чем правда? Никаких неизвестных нам с тобой знаний, с которыми он увязывал свои действия, не существует, пойми ты это; он попросту свихнулся на службе. В том правда, что он – псих. Девчонку свою спровадил на костер – не говорю, что зря, – но хоть бы вздохнул по этому поводу! А знаешь, отчего ему на всех плевать?

– Густав!

– Это – преданность Конгрегации? Ха! Er hat einen Hammer[221]221
  У него не все дома, он спятил и пр.; досл. – «у него молот» (нем.).


[Закрыть], Вальтер, и он размахивает им направо и налево, круша все подряд. «Увидел – убей»; не пытаясь иначе, не сомневаясь, не думая! Он обчитался Шпренгера, вот и все его тайные знания! Гессе Молот Ведьм; гордишься собой?

– Я велел выйти; ты пьян, Густав. Пьян и не в себе.

– Я не в себе… – повторил Райзе с кривой ухмылкой. – Я – не в себе… Меня – нет во мне, а? Однако, я ведь разговариваю; вот занятно, кто ж тогда говорит за меня? Наверное, какой-нибудь злобный дух; Гессе, арбалет при тебе? Пристрели меня. Я одержим.

– Довольно, – прервал его Керн – тихо, но камни стен вокруг, казалось, задребезжали. – Выйди немедленно, или от расследования я отрешу тебя. Выйди не из моей комнаты – из Друденхауса. Отправляйся домой. Возвратишься, когда остудишь голову и сможешь держать себя в руках. Работа ждет.

– Я с ним работать не буду, – выговорил тот, отступив к двери. – Это дело закончу, но впредь, Вальтер, или он – или я. Точка.

Когда он хлопнул дверью, Керн поморщился, прикрыв глаза, и ладонью стиснул левое плечо, осторожно дыша сквозь зубы.

– Профессор Штейнбах ведь говорил вам, что ваше сердце нуждается… – начал Бруно, и тот оборвал, не открывая глаз:

– Ты тоже, Хоффмайер. За дверь.

Подопечный скосился на молчаливого Курта неуверенно, переступив с ноги на ногу, и неспешно, неохотно вышел, прикрыв за собою створку – чуть слышно и почти бережно.

– Мое сердце нуждается в могиле, вот где ему уж точно ничто не повредит… – тихо произнес Керн, с усилием разлепив веки и подняв взгляд к подчиненному. – Что молчал, Гессе? Отчего не возразил?

– Незачем, – отозвался Курт хрипло, едва не закашлявшись снова, и перевел дыхание осторожно, словно сам пребывал на пороге сердечного приступа. – Он меня не услышит. Если же и вы полагаете, что я действовал неверно, что попросту не стал искать иных путей, пойдя самым простым, или же вовсе солгал о том, что произошло, я готов отвечать за каждое свое слово и каждый поступок перед Особой Сессией.

– Замолкни, – попросил Керн со вздохом, и Курт замер, глядя в окно мимо глаз начальствующего. – Замолкни, Гессе, – повторил обер-инквизитор болезненно и кивнул на табурет против своего стола. – Присядь-ка.

Курт промешкал мгновение, пытаясь по бледному лицу Керна понять, к чему обратится эта беседа, и медленно опустился на деревянное сиденье, стараясь держать себя прямо.

– Ты под моим началом неполный год, – вновь заговорил обер-инквизитор, по-прежнему прижимая правую руку к груди и осторожно массируя плечо. – Исповедями не балуешь, однако – узнать тебя я узнал, и узнал неплохо. Не корчи из себя, в самом деле, несгибаемого и железного… Скребут кошки на душе, Гессе? До крови рвут, верно? – Курт не ответил, лишь устало опершись о столешницу локтем, и прижал ладонь к горячему, как сковорода, лбу; обер-инквизитор кивнул сам себе, сам себе ответив: – Рвут…

– Вы все же думаете… – начал он тихо, и Керн оборвал, недослушав:

– Нет, Гессе, я не думаю. Не думаю, что, видя иной выход, ты не воспользовался им из лености либо же слабости, а уж тем паче не думаю, что рассказ твой и причины смерти Дитриха – измышлены. Вы с Хоффмайером могли и вовсе не упоминать подробностей, ты мог соврать, что он убит в перестрелке, а твой подопечный – уж он бы тебя поддержал и выгородил… Нет. Что иного выхода не было – верю. Что ты сделал все, что мог – верю.

– Почему?

– Потому что знаю тебя, Гессе. Ты не терпишь проступков и ошибок, не прощаешь слабостей и грехов – никому. Ты жесток, как все юнцы; жесток к другим, однако, надо отдать должное, жесток и к себе, и за любую свою оплошность казнишь себя так, как не всякий исполнитель сумеет. Сделай ты что-то не так, останься у тебя хоть малейшее сомнение в собственной правоте? – и я бы увидел. Да ты бы этого и не скрывал; рвал бы на себе волосы и бился головою о стену. В конце концов, я инквизитор с полувековым стажем, полагаешь, мне так сложно различить правду?.. А что до Густава – половина того, что он наплел, не просто не имеет ничего общего с реальностью – он и сам не верит в то, что говорит. Ты ведь знаешь – когда хочешь задеть кого-то, припоминаешь малейшие обиды и промахи, а также измышляешь то, чего нет и не было. Сам когда-то так же изводил Хоффмайера…

– Верно, – согласился Курт тихо, глядя в стол. – Было. Однако… Однако – он прав. Мы уже не сможем работать вместе, как прежде. Когда все закончится, если меня и впрямь не лишат Знака, я подам прошение о переводе из Кёльна; не думаю, что отец Бенедикт станет возражать. Так будет лучше всем.

– Имей в виду, Гессе: я на этом не настаиваю.

– Почему? – спросил он еще тише, подняв взгляд к лицу начальника. – Вы – почему так спокойно ко всему отнеслись?

– Холодный расчет, как сказал Густав, – бесцветно улыбнулся Керн, тут же посерьезнев снова. – Да, мне тяжко. Иначе и быть не может. Я их обоих знаю еще со времен когда они были сосунками, как ты, оба поднялись на моих глазах, здесь, при мне, но… Такая должность, Гессе; случаются обстоятельства, в которых поддаваться чувствам и эмоциям – во вред делу, а я в первую очередь – блюститель этого дела. Кое в чем еще Густав прав: наше время уходит. Вы будете заменять нас, где исподволь, где открыто; постепенно, но неуклонно, вот только я, в отличие от него, понимаю, что это верно. Если ты задумаешь переменить свое решение, если не захочешь покидать Кёльн, а он продолжит упираться и выдвигать мне ультиматумы… Я ведь долго думать не стану. Вопрос «он или ты» я решу быстро. Вне личного отношения, вне чувств, исходя из фактов. Факты же таковы: за последний год Друденхаус расследовал два крупных дела, и оба раскрыл ты. Вот факт. Ты толковый следователь с большим будущим, и даже наши противники заметили, что – следователь от Бога. И это тоже факт. Перечислять же его подвиги не стану; они тебе известны. Так кто принесет больше пользы на своем месте – ты или он?

– Не хочу – так, – покривился Курт болезненно. – Вообразите, что станет с Густавом, если он уйдет со службы. Его это убьет. Не хочу.

– Это не проверка, Гессе, – вздохнул тот тяжело, убрав, наконец, ладонь от груди. – Я не провоцирую, не испытываю тебя, я говорю, как есть.

– Знаю. Но повторю то же: не хочу. Густав не заслужил того, чтобы его вот так, пинком, как только явилась возможность…

– А он тебя перехвалил – никакой ты не Hammer. Так, молоток для орешков… хотя, надо признать, для весьма твердых орешков…

– Так будет лучше всем, – повторил Курт настойчиво. – Не только ему. Не только вам. Всем. Лучше для дела. Нельзя, чтобы среди нас зрели распри, зависть и раздоры. Такое время. Пойдем по пути холодного расчета; я толковый следователь? Пусть так. Стало быть, я тем более должен уйти. Подумайте, как это было всегда, как действовали мы или имперские дознавательские и прочие службы? Лучших из провинции – в центры… Практика, в корне порочная. Именно потому в этих самых провинциях нет порядка потому они и являются местом рождения всевозможных темных делишек, заговоров и ересей; попросту там некому вовремя их пресечь, там некому против них подняться, некому их увидеть. Если те, от кого это зависит, решат, что от меня и впрямь есть прок – меня тем более следует направить куда-нибудь, где вразумительных следователей нет. Вот вам логика и расчет, Вальтер.

– Н-да… – не сразу проронил тот, глядя в сторону. – А я-то полагал, что лет через пять станешь самым молодым обер-инквизитором в истории Кёльна…

– О, нет, – невесело усмехнулся Курт, – избавьте. Этого не дождетесь; лучше в курьеры.

– О, нет, – с той же унылой улыбкой повторил за ним Керн. – Храни Господь курьерскую службу… Ну, что ж, – посерьезнев, вздохнул начальник понуро. – В этом не стану на тебя давить. Твое решение, думай. Лишь напомню снова: если решишь остаться – я на твоей стороне. А сейчас скажу тебе то же, что и Густаву: убирайся из Друденхауса, и чтоб до завтрашнего утра я тебя не видел В постель, Гессе, ясна моя мысль? Думаю, в арсенале твоих хозяек наверняка найдутся какие-нибудь средства для твоего излечения. Одно, по крайней мере. Весьма старинное, весьма действенное – в распоряжении одной из них.

– От вас ли это слышу? – уточнил Курт с преувеличенным удивлением, и тот пожал плечами:

– Для пользы дела, как уже говорилось… гм… Свободен.

Глава 24

Секретом события, сопутствующие возвращению в Кёльн покидавших его служителей Друденхауса, оставались недолго, чего, собственно, и следовало ожидать, ибо не существовало в подлунном мире угрозы, могущей испугать магистратских солдат настолько, чтобы ведомая им информация немедленно не ушла в люди; Курт даже начал подумывать, что местная поговорка, гласящая что известное хотя бы двум студентам – известно всему городу, должна быть несколько подправлена, и лавры самых словоохотливых сплетников от поглотителей науки должны перейти к охранителям порядка. Однако в любом случае этот субботний день выявил бы все тайны, ибо отпевание в Кёльнском соборе и торжественное погребение инквизитора второго ранга событием рядовым не являлось и пройти незамеченным не могло.

Унылая по своей сути идея до поры скрыть смерть Ланца, как и арест чародея, в Друденхаусе обсуждалась – это дало бы бо́льшую свободу действий и оградило бы от необходимости объяснять горожанам что бы то ни было, однако даже самый строгий расчет и самая холодная логика не перевесили в этом споре. Инквизитора, отслужившего в этом городе без малого тридцать лет, погибшего при исполнении, зарыть по-тихому, словно издохшего пса, – для подобного непочтения причины должны были быть куда более серьезными, чем нежелание его сослуживцев вступать в пререкания с назойливыми обывателями. Посему это холодное октябрьское утро разбилось погребальным колокольным звоном, при звуках которого Курт болезненно стискивал зубы и невольно бросал взгляд под ноги, словно удостоверяясь, что вместо сухой пыльной поземки улицы города и впрямь покрыты мерзлым камнем…

С Райзе они не перемолвились ни словом со вчерашнего дня, когда тот, хлопнув дверью, вышел в пустой коридор Друденхауса. После довольно затянутой и слишком высокопарной, на его взгляд, церемонии Курт потихоньку ретировался, не подойдя к Марте и предоставив сослуживцу самому изыскивать слова, которые должны быть произнесены, но никак не желали идти на язык.

К допросам запертого в камере чародея Керн его пока не допускал, опасаясь неведомо чего; протоколы первых двух допросов, однако были предоставлены для прочтения и комментирования не только ему, но даже и подопечному. Бернхард говорил охотно, не требуя приложения к себе дополнительных мер давления, говорил много и даже чрезмерно; выдержками из Писаний он вскоре достал даже майстера обер-инквизитора, каковой, проведя наедине с арестованным около трех часов, после сам то и дело долго еще сбивался на обширное цитирование. По признанию чародея, его мирским занятием была художническая деятельность, обитал он в районе Штутгарта в собственном доме, каковой сейчас и были посланы проверить с помощью местного дознавателя служители Кёльнского Друденхауса.

До тех пор, пока не подтвердятся сведения о правдивости показаний, Керн приказал довольно неуравновешенного арестованного без нужды не теребить, а посему сегодня работы не предвиделось. Исполнять, однако, распоряжение начальства и проводить любую свободную минуту в постели, прихлебывая отвары и настойки, Курт не желал, не мог – безделье убивало, оставляя для мыслей слишком много времени и места в ничем не занятой голове; мысли же приходили различные, объединенные между собою лишь своей безрадостностью. Вчера, прежде чем выйти из рабочей комнаты Керна, уже предвидя ответ, он осведомился о том, случались ли исчезновения детей за время его отсутствия в городе. Когда тот молча ответил тяжелым взглядом, Курт вернулся к столу, усевшись уже без разрешения, и тихо потребовал: «Дайте список». Имя мальчишки Франца, посыльного в лавке кожевенного монополиста, стояло в поданном ему перечне первым среди четырех незнакомых…

Сразу после панихиды Мозер-старший попытался отловить майстера инквизитора при выходе; завидев решительно настроенного на разговор кожевенника, Курт, спрятавшись за людские спины, нырнул влево, под арку разрушенной древней церкви, и выскользнул в город. Как и многие горожане, пусть и несколько унятые казнью объявленного убийцы, тот не увязывал с сим козлом отпущения исчезновение своего сына и пропавших в последние ночи детей, справедливо разделяя эти события; от прочих Кёльнцев Штефана Мозера отличал лишь тот факт, что он имел право пусть не юридическое, но фактическое и негласное потребовать на свои вопросы немедленного и вразумительного ответа. Слухи о некоем арестованном, распространенные магистратскими служаками, мало-помалу расходились, однако Райзе с помощью агентов все еще умудрялся держать население города в относительном неведении и сравнительном спокойствии, ибо на кратком совещании у Керна решено было всевозможных объяснений на эту тему пока избегать и информацию, подаваемую горожанам, тщательно дозировать.

По улицам Курт шагал медленно, пытаясь развеять раздумья, наползающие друг на друга, как тучи, не оставляющие его ни на миг; и от мыслей этих голова казалась тяжелой, точно весовая гиря. Старые кварталы, куда он вышагал через полчаса, были сегодня на удивление многолюдны, да и «Кревинкель» оказался почти заполненным; поумерившие свои аппетиты в связи с убийствами и исчезновениями обитатели этих мест предпочитали даже не соваться в большой город без особой на то нужды.

– Самое время для работы, – ответив на нестройные и безрадостные приветствия, заметил Курт, бросив на свободный стол перчатки и приблизясь к стойке. – У собора толпа; бери – не хочу.

– Вот и не хотим, – откликнулся хозяин укоризненно. – Чтоб на похоронах твоего приятеля кошельки резать? Ты за кого нас держишь… Сегодня опять по делу или так, просто?

Курт вздохнул, тяжело опершись о потертую и потрескавшуюся деревянную доску стойки, и понуро кивнул:

– Налей.

В наполняющийся мутной жижей стакан он смотрел пристально, словно надеясь увидеть там, на темном дне, пресловутую истину; когда Бюшель остановился, налив до половины, кивнул снова:

– Полную.

Тот на миг замер, глядя на своего посетителя почти с состраданием, и, вздохнув, плеснул до краев, едва не перелив на стойку.

– Брось, Бекер, – пресек он строго, когда Курт потянулся к кошельку. – Сегодня за мой счет.

– Сегодня – разоришься, – возразил он, со звоном шлепнув на прилавок монету из своих хамельнских трофеев. – Бутыль не убирай.

– Она во столько не встанет.

– Ну, так неси вторую, – пожал плечами майстер инквизитор и опрокинул налитое в рот в три больших глотка, закашлявшись от горечи и жжения в воспаленном горле. Когда в голову ударило, на миг поведя в сторону, напомнив об отвергнутом вчера ужине, а сегодня – завтраке, Курт осторожно перевел дыхание и опустил голову в ладонь, тихо и охрипше выговорив: – Лей. Всем. Сегодня – за мой счет.

Огромную бутыль с неясным, но пробирающим до костного мозга содержимым он ухватил за горлышко, водрузив на стол, и уселся на потертую скамью, разглядывая глубоко вырезанное в дереве изображение надгробного камня, занимающее половину столешницы. Неведомый грамотей, явно проведший на этой скамье не менее часу, оставил на изображении камня надпись: «Умер от избытка чувств, среди коих главные – чувство холода и голода», и, очевидно, тем же творцом чуть в стороне и много более коряво значилось: «спасти от виселицы может только плаха». Поморщившись, Курт сдвинул бутыль в сторону, отсев на другой конец стола, и налил второй стакан, опустошив его разом, как и первый, прислушиваясь к тому, как тошнотворное пойло каменным обвалом проваливается все глубже, предвещая головную боль поутру.

– Ну, в общем, пусть ему там… – приняв от Бюшеля наполненный стакан, нетвердо выговорил кто-то. – Ничего, в общем, был мужик… Не злобствовал.

Курт кивнул в ответ, не обернувшись на говорящего, и, осторожно наклонив бутыль, налил снова, теперь до половины, задумчиво глядя, как кружится в стакане тусклая жидкость.

К смертям вокруг себя он уже почти привык, почти смирился с тем, что они сопутствуют ему всюду, минуя его самого, но так и не научился относиться к ним хладнокровно, не вменяя себе в вину как своих ошибок, истинных или мнимых, так и неизбежностей, чьим всего лишь орудием либо попросту посредником он являлся. Гибель Штефана Мозера упрекала его в легкомыслии, его приятеля Франца – в недостаточной убедительности, пропавших за дни его отсутствия, – в медлительности; гибели Ланца могло не быть если бы он не настаивал на присутствии кого-либо из сослуживцев, покидая Кёльн. Умом Курт понимал, что корить себя глупо, однако не мог не думать и о том, что каждая смерть, имевшая место в течение всего этого расследования, ставшая причиной самого́ дознания, не случилась бы вовсе, если бы некогда он не привлек к себе внимания тех, от лица кого теперь довольно охотно говорил в подвале Друденхауса чародей Бернхард…

– Не увлекайся, Бекер, – укоризненно осадил его хозяин. – Что скажут добрые горожане, если увидят, как невменяемого инквизитора прут домой отребыши из старых кварталов?

– Что эти парни решили искупить пару грехов богоугодным делом, – с бледной улыбкой отозвался он, задержав дыхание после очередного глотка. – Не бзди, Бюшель. Обещаю держать себя в руках, не дебоширить и уйти на своих двоих – по первому требованию.

– Ну, – протянул тот оскорбленно. – Отсюда тебя никто не гонит, хоть корни тут пусти… Только все одно не понимаю, отчего ты не пошел нагружаться в приличное место; и питье получше, и к дому поближе.

– Нет у меня дома, – возразил Курт. – Есть место, куда прихожу спать. Временно. А что же до приличных мест… У студентов чересчур шумно, а в трактиры большого города я никогда особенно не захаживал. Не моя там публика. А сегодня тем паче; все будут коситься, шептаться, выражать соболезнования, а про себя думать – когда ж ты отсюда свалишь?..

– Ты инквизитор, Бекер, – пожал плечами Бюшель. – Чего еще ждать. Мы-то тебя сносим лишь потому, что свой, да оттого еще, что мы с вашим братом не пересекаемся – нам делить нечего. Будь ты хоть тыщу раз из наших, но в магистратских должностях… Сам понимаешь.

Он не ответил, скосившись на входную дверь, тяжело скрипнувшую под чьей-то рукой, и приветственно кивнул Финку, остановившемуся на пороге.

– Ты вовремя, – заметил Курт с невеселой улыбкой. – Как раз к халявной выпивке… Дай ему стакан, Бюшель.

Финк прошел к столу молча, усевшись напротив, и смерил собеседника взглядом долгим и придирчивым, не ответив на приветствие.

– Пей, – подстегнул Курт, приподняв вновь наполненный стакан. – Zum Gedenken[222]222
  В память (лат.).


[Закрыть]. Не зазорно помянуть инквизитора глотком-другим?

– Пошел бы ты, – отозвался бывший приятель хмуро, опрокинув налитое в рот целиком. – Ты, как я вижу, уже помянул и другим, и третьим… Жаль, что с твоим приятелем такое дерьмо вышло, Бекер. Ничего так был старикан.

– Этот «старикан» таких, как ты, двоих разом мог в мочало пустить, – возразил Курт ревниво; Финк усмехнулся:

– «Таких, как я»… А как ты?

– А как я – ни одного, – посерьезнев, откликнулся он. – Вот и не смог…

– Не повезло мужику в жизни, – согласился Финк со вздохом и, подумав, пододвинул бутыль к себе. – Или это, получается, его благоверной не повезло. Дважды. Вечно девки страдают больше всего…

– Задумался о тяжкой женской доле? – удивленно уточнил Курт. – Из этого вывод – ты снова поцапался с Эльзой. Я прав?

– Пошел ты к черту со своими дознавательскими выгибонами, Бекер! – огрызнулся тот беззлобно, на мгновение замер, глядя мимо наполненного стакана, и пожал плечами, понизив голос: – Замуж хочет. Хочет уйти отсюда.

– Из Кёльна?

Финк покривился, опростав стакан, и тяжело крякнул, зажмурясь.

– Да брось, а то не понимаешь, о чем я, – раздраженно выговорил он. – Из этой помойки хочет вылезти, ясно?.. Да, ты прав, повздорили. Сегодня с утра как с цепи сорвалась. Дескать, уж коли так сложилось, что у меня в приятелях инквизитор, я должен ушами не хлопать, а хвататься за возможность с твоей помощью и покровительством «исправить мою поганую жизнь», от которой «два шага до поганой смерти»…

– Может, доля правоты в ее словах и есть.

– Да брось, Бекер, – покривился Финк, – даже если мне все мои грешки вдруг забудут; ну, посмотри сам – какой из меня бюргер?.. Чтоб в своем доме, утром встал, ночью лег, горбатиться на кого-то, чтобы на жратву наскрести… Да ну, к черту. Я тут – до вот этого, – он постучал пальцем по вырезанному в столешнице надгробью. – Хреново, конечно, и временами тоскливо делается; что скрывать, сам все знаешь… Только вот такая жизнь, от сна до работы, погрузчиком каким-нибудь, пока спина не переломится – это не для меня. А другое что – а что я еще умею? Кошельки резать, замки ломать… Штаны протирать вот в «Кревинкеле»; только за это не платят.

– Платят, – возразил Курт тихо и, взявшись за бутыль, налил обоим. – И довольно неплохо.

Финк сидел молча с полминуты, глядя в стол перед собою и стиснув стакан так, что покрытые царапинами и рубцами костяшки побелели, заострившись, точно зубцы шестеренки, а медные бока наполненного сосуда чуть смялись под пальцами; наконец, неспешно переведя взгляд на собеседника, тот усмехнулся – криво и обреченно:

– Время отдавать долги; так, Бекер? Что ж, все верно. Сам тебя позвал, понимал, что за просто так только прыщи вылупляются. Знал, что за свою шкуру придется платить… Чего требовать будешь?

– Нихрена ты мне не должен, – отрезал Курт. – С тобою и вовсе бы ничего не случилось, если б ты не был со мной знаком. Навряд ли Бюшель или Шерц пришли бы в восторг от такой новости, но никому здесь ты об этом не сказал, посему, выходит, это я у тебя в долгу. Требовать я ничего не намеревался, подписывать тебя быть стукачом – тоже; для чего Друденхаусу или лично мне ваши тайны?.. Живи, как жил.

– Извини, – неловко выговорил тот. – Не то подумал. Сам понимаешь ведь…

– Но в Друденхаус загляни на днях. Разговор есть. Серьезный, не по пьяному делу.

– Так, – вновь окрепнув голосом, кивнул Финк. – Стало быть, все же будешь вербовать. Честь честью, с бумажками и подписью; подписываться – кровью буду?.. Я-то, грешным делом, заподозрил, что ты впрямь о былой дружбе помнишь; а оно вот как. Работа прежде всего, да, Бекер?

– Напрасно ты так, – отозвался Курт негромко. – Когда я явился к тебе в магистратскую тюрьму – я не знал, что вся эта история завязалась из-за меня, я пришел помочь тебе. И снова приду, если потребуется, позови только. Но прежде, чем меня обвинять в корысти – припомни-ка, Финк, чего ради ты полгода назад влез в мое расследование? Почему информацией поделиться захотел – заметь, сам, первым? Ведь не от избытка сердца и не в память о прежних днях, а для того просто, чтобы и тебя вместе с ней не замели, чтобы, не дай Бог, как сообщника не пришили к делу и на костер не поставили. Не опасайся ты этого – пришел бы? Ведь нет. А тогда – сдал мне все подчистую, и заказчика, и подробности, и денег за это взять не посовестился. Почему?

– Потому что это – другое, – откликнулся Финк уверенно. – Потому что одно дело – лавку обнести, а другое – колдовскими штучками людей морить за просто так, от скуки. Я и тогда тебе это сказал.

– Верно, – согласился Курт. – Сказал. И был прав. И сейчас, Финк – сейчас ничто не изменилось. Я ведь ничем другим заниматься не стал, я по-прежнему ловлю тех, кто вот так, от скуки либо еще какой надобности, «морит людей колдовскими штучками». Детей режет, чтобы ими накормить какую-то потустороннюю дрянь. Что-то никто здесь, помогая мне в этот раз, не заикнулся о том, что это не по понятию; и ты в том числе.