Читать книгу "Маска Нерона"

– Ты ставишь мне условия?! – в голосе свекрови на мгновение прорезались прежние нотки, что, надо сказать, не произвело на Дашу ни малейшего впечатления.

– Точно, ставлю, – согласилась она, – и, кстати, вот еще одно! Чтобы ваша Изольда Яновна к этой квартире и на пушечный выстрел не подходила! Видеть ее не желаю!

– Тут я с тобой согласен! – оживился Димка. – Изольда – жутко противная тетка, глупая и хвастливая. Мам, ну о чем тебе с ней разговаривать?

– А обо мне, – подсказала ему Даша, – они сплетничают обо мне!

– Ты подслушивала?! – возмутилась свекровь.

– Ага, – радостно ответила Даша, – и узнала о себе много интересного! Оказывается, твоя мама считает меня неряхой, лентяйкой, уродиной и неумехой. Не понимает, что ты во мне нашел, потому что в институте у тебя была девушка – умница, красавица, из приличной семьи, которая тебя просто обожала, – а ты вот отчего-то не захотел на ней жениться!

– Какая девушка?! – завопил Димка. – Не было никакой девушки, мама все путает!

Однако Даша расслышала явственную фальшь в его голосе. Ладно, с этим она разберется позднее.

* * *

Император смотрел на раскинувшийся у его ног великий город – и странные мысли теснились в его голове.

Вот уже десять лет он правит этим городом – и всем миром. Вот уже десять лет его воля значит больше, чем воля богов. Да и сам он уже причислен к сонму богов, его статуи стоят в многочисленных храмах по всей империи, и им воздаются божеские почести.

Вот уже десять лет никто не может противиться его воле, а тех, кто пытался это сделать, постигла суровая кара. Сенека, этот самовлюбленный моралист, вечно читавший ему нотации, внушавший, как следует жить, объяснявший, что хорошо и что плохо, по его приказу покончил с собой. А все остальные усвоили наконец главную истину: хорошо лишь то, что угодно ему, а плохо – то, что ему неугодно.

Вот уже десять лет он держит в своих руках высшую власть – но это не делает его счастливее.

Он выступал на конных состязаниях, участвовал в соревнованиях актеров и поэтов. Многотысячные амфитеатры рукоплескали ему – но он и от этого не чувствовал подлинной радости. Потому что подозревал: ему рукоплещут из-за выгоды или от страха, а едва покинув амфитеатр, римляне тут же его забудут…

Он должен совершить что-то беспримерное, что-то такое, что повергнет всех его подданных в восторг – или в ужас!

Император вновь взглянул на великий город.

Его жители суетятся там, внизу, как муравьи в своем муравейнике, они заняты своими ничтожными делами, добывают хлеб насущный, хитрят и изворачиваются в борьбе за место под солнцем, и им дела нет до страданий великого человека – до его страданий!

Привычным жестом он открыл висевший на шее золотой медальон, нашарил там половинку камеи, той самой, лежавшей когда-то в его детской булле, сжал ее в кулаке.

Перед его глазами вдруг возник мрачный храм в какой-то далекой стране: лес квадратных черных колонн, медное изваяние быка, и чей-то глухой голос прошептал:

– За то, что было совершено, Рим должен быть сожжен!

Голос затих, но глаза императора вдруг широко открылись. С них словно сдернули пелену, как с новой, только что законченной статуи.

Вот что он должен сделать, чтобы они, его неблагодарные подданные, навеки запомнили своего императора!

Рим должен быть сожжен!

Этот наглый, самовлюбленный город, город, который считает себя вечным, должен ощутить на себе гнет его воли!

Нерон прикрыл глаза – и увидел охваченные пламенем дворцы патрициев и дома простолюдинов, пылающие храмы и форумы, рушащиеся колонны и портики.

Да, такое они забудут не скоро!

Император хлопнул в ладоши, и тут же рядом с ним появился грек-вольноотпущенник Афтазий, преданный и исполнительный слуга.

– Что угодно повелителю? – спросил он, низко склонившись перед Нероном.

– Ты знаешь многих, – проговорил Нерон. – Найди мне такого человека, который возьмется за тайную и трудную работу.

– Слушаюсь, повелитель, – Афтазий поклонился еще ниже и исчез.

Нерон ценил его за то, что Афтазий никогда не задавал вопросов и в глазах его никогда не мелькало и тени удивления.

В тот день императора посетило вдохновение. Он написал двадцать стихов новой трагедии, прочел их придворным поэтам.

После того как умер Сенека, приближенные раз от разу все громче и восторженнее восхищались литературным даром молодого императора. Это было вполне объяснимо и даже понятно: ведь его талант с годами зрел и совершенствовался, как хорошее вино.

За этими интересными занятиями Нерон забыл о поручении, которое дал Афтазию, и удивился, когда тот подошел к нему после вечернего застолья.

– Где ты пропадал? – недовольно спросил император вольноотпущенника.

– Я его нашел, повелитель! – ответил Афтазий, склонившись ниже обычного. – Угодно ли тебе будет говорить с ним?

– Кого? – спросил Нерон в недоумении.

– Человека, способного взяться за трудную и секретную работу. Человека, который выполнит ее без сомнений и колебаний.

– Ах, да! – проговорил император.

Он вновь представил себе охваченный пламенем Рим – и странное чувство шевельнулось в его душе.

– Пусть он придет! – повелел Нерон.

Афтазий почтительно сложил руки перед грудью и удалился, пятясь, не поворачиваясь к императору спиной.

Через минуту в покои Нерона вошел высокий смуглый человек с пронзительным, холодным взглядом. Остановился перед императором, поклонился – но недостаточно низко, и взгляд не опустил: смотрел прямо в глаза.

– Кто ты такой? – спросил Нерон недовольным тоном.

– Гаробал, – ответил смуглый незнакомец, как будто это все объясняло.

– Умеешь ли ты держать язык за зубами? – спросил император, помолчав.

– Да, господин.

– Я хочу поручить тебе дело трудное и опасное.

– Я весь внимание!

* * *

Император говорил долго. Смуглый человек слушал его очень внимательно. На лице его не дрогнул ни один мускул, но в глазах загорелся тусклый, мрачный огонь, какой вспыхивает в давно погасшем костре, когда тлеющие угли оживают под порывом ветра.

Выйдя из императорского дворца, Гаробал оглянулся, закрыл голову краем плаща и еле слышно проговорил:

– Слава Молоху! День мести настал!

Затем он направился в трущобы, располагавшиеся поблизости от Мамертинской тюрьмы.

Подойдя к жалкой лачуге, притулившейся у склона горы, он трижды постучал в дверь. Дверь отворилась с унылым скрипом, и Гаробал вошел в хижину. В глубине единственной комнаты над очагом кипело какое-то варево, распространяя по помещению странный, необычный запах. Возле двери гостя встретила сгорбленная старуха с всклокоченными седыми волосами, похожая на тех ведьм, которые по ночам бродят на кладбищах и подкарауливают путников на перекрестках дорог.

– Здравствуй, брат Гаробал! – приветствовала она гостя. – С чем ты пожаловал?

– С хорошими новостями, сестра! С очень хорошими новостями! День мести пришел. Заносчивый Рим заплатит сегодня за гибель великого Карфагена! Молоху будет принесена славная жертва. Рога медного быка обагрятся кровью!

Старуха приоткрыла беззубый рот и радостно засмеялась. Неприятный каркающий смех исходил из ее тощей груди, как будто старуха превратилась в старую больную ворону.

– Порадуемся позже, когда все будет позади. Сейчас нужно действовать, – проговорил Гаробал, дождавшись, когда ее хриплый смех затихнет. – Пошли своих внуков ко всем преданным братьям, пусть они приготовятся к сегодняшнему вечеру. Встретимся здесь сразу после захода солнца.

Отдав приказание, Гаробал кивнул старухе и покинул лачугу.

Едва лишь дверь закрылась, старуха открыла вторую дверь, спрятанную за продранной занавеской, и громко свистнула в два пальца. Через минуту в лачугу вбежал мальчуган лет десяти, следом за ним – еще один, на год старше, потом появились третий и четвертый.

– Беги в дом жестянщика Мезия! – приказала старуха старшему внуку. – А ты – к брадобрею Кардалу, ты – к водовозу Алезию, а ты – к зеленщику Никиппу…

Через несколько минут дети разбежались по разным концам города. Они стучали в дома ремесленников и торговцев, в лавки и бедные лачуги и всем передавали приказы старой ведьмы.

Когда солнце опустилось за холмы, возле старухиной лачуги собралось несколько десятков человек в темных плащах, скрывающих смуглые лица. Они молчали, ожидая новостей.

Наконец, когда на великий город опустилась тьма, из-за Мамертинской тюрьмы появилась повозка, запряженная парой кляч.

Рядом с повозкой шел Гаробал.

Люди, собравшиеся возле хижины, двинулись ему навстречу, приветствуя своего предводителя.

– Настал великий день! – проговорил смуглый человек, оглядев собравшихся. – Зерно, которое мы посеяли много лет тому назад, дало всходы, и сегодня мы соберем обильный урожай! Сегодня надменный Рим заплатит нам за все горе и унижения нашего народа! Сегодня великий Карфаген будет отмщен!

– Слава Молоху! – в один голос воскликнули собравшиеся.

– Молох возрадуется! – продолжал Гаробал, когда наступила тишина. – Рога медного быка обагрятся кровью. Но нам этой ночью предстоит потрудиться.

Присутствующие придвинулись ближе, чтобы не пропустить ни слова.

– Сейчас каждый из вас возьмет мех с греческим маслом, – Гаробал скинул рогожу со своей повозки, и все увидели на ней десятки туго завязанных кожаных мехов, от которых исходил терпкий, неприятный запах. – Вы разойдетесь по разным концам Рима. Ты, Мезий, пойдешь в квартал ткачей и прядильщиков возле форума, ты, Никипп, – в торговые ряды возле большого цирка, ты, Кардал, – к хлебным складам на берегу Тибра…

– Гаробал! – подал голос хромой возчик. – У нас ничего не получится, нас остановят «неспящие», городская стража! Они всю ночь патрулируют улицы, и мимо них невозможно проскользнуть незамеченными!

– Не бойся, брат! – успокоил возчика Гаробал. – «Неспящие» не будут нам мешать, они получили приказ императора этой ночью не покидать свои казармы.

– Ты точно знаешь это? – переспросил недоверчивый возчик.

– Точнее не бывает! Даю тебе свое слово, а ты знаешь, что оно твердо, ведь я – Гаробал из рода Барка, в моих жилах течет кровь Гамилькара, кровь великого Ганнибала! Сегодня ночью боги отдадут заносчивый Рим в руки Молоха!

Через полчаса, разобрав мехи с нефтью – греческим маслом, – потомки карфагенских торговцев и воинов под покровом ночи разошлись по разным концам городских кварталов.

Рим спал, погруженный во тьму и тишину, даже мерные шаги ночных стражников, «неспящих», не нарушали покоя великого города, и ни одна живая душа не видела, как потомки карфагенян подкрадывались к лавкам и складам, к лачугам бедняков и домам богачей. Развязав мехи, они поливали стены домов нефтью.

Вдруг в ночной тишине раздался громкий звук трубы.

И по этому сигналу в разных концах города поджигатели высекли искры кремневыми кресалами и запалили облитые нефтью дома.

Рим вспыхнул разом с двадцати концов, и через несколько минут огромный город превратился в огненный ад.

Карфагеняне растворились в темноте, вернулись к своим домам, чтобы спасти своих близких и заранее приготовленные пожитки. Прочие римляне просыпались от треска ломающихся балок, от гудящих звуков пламени. Они вскакивали с постелей, пытаясь понять, что происходит, хватались то за одно, то за другое, полуодетыми выбегали на улицы, возвращались, чтобы спасти детей и стариков.

Кто-то тащил сундучок с золотом, кто-то – старинные папирусы или пергаментные книги. Среди огня метались, как безумные, женщины и мужчины, пытаясь найти выход из огненного лабиринта. Воры и грабители пользовались моментом, чтобы поживиться за счет человеческого горя, они пробирались в горящие дома и тащили оттуда золото и серебро, в суматохе брошенное хозяевами.

Наконец вышли из своих казарм «неспящие», запрягли повозки с пожарными помпами и бросились в бой с огненной стихией.

Но силы были неравны: несколько сотен стражников никак не могли сладить с разбушевавшейся стихией, и пламя завоевывало все новые кварталы Вечного города.

В это время на холме, поодаль от пылавшего Рима, император Цезарь Клавдий Август Германик Нерон стоял, облаченный в театральный костюм и золотую трагическую маску, аккомпанировал себе на лире и декламировал поэму собственного сочинения под названием «Гибель Трои»:

 
Троя многоколонная пламенем жарким охвачена,
С грохотом рушатся кровли дворцов, храмы пылают!
Ты, Илион горделивый, вчера возвышался над миром,
Завтра в жалких руинах ты будешь лежать!
 

Далеко внизу огромный город полыхал, со всех сторон охваченный пламенем. Отсветы этого пламени падали на облака, на рощи олив по склонам холма, на золотую маску императора.

– Какое зрелище! – воскликнул Нерон, прекратив декламацию и повернувшись к вольноотпущеннику Афтазию. – Такого величественного зрелища не видел еще никто – с самого момента сотворения мира! Никакая театральная постановка не сравнится с этой! Теперь мое имя навсегда останется в истории!

– Совершенно верно, повелитель. – Афтазий, по обыкновению, до земли склонился перед императором. – Этой ночи римляне не забудут!

– Они и в самом деле не забудут эту ночь, – мрачно проговорил префект преторианской гвардии Публий Метелл. – Не забудут и не простят.

– Они не посмеют посягнуть на священную власть императора! – воскликнул Нерон.

Публий Метелл промолчал, и это молчание было красноречивее и выразительнее любого ответа. Нерон вспомнил убийство великого Цезаря, смерть Калигулы от кинжалов заговорщиков, страшную гибель Тиберия, задушенного собственным приближенным, и мурашки пробежали по его спине.

– Я возмещу из своей казны урон погорельцам! – объявил он после недолгого раздумья. – Я построю им новые дома, лучше прежних! Я заново отстрою весь этот город, сделав его куда красивее и величественнее, нежели он был прежде!

– Этим ты опустошишь свою казну, – подал голос Афтазий. – В ней и так не слишком много денег после последних празднеств. Кроме того, повелитель, ты знаешь людей – они злопамятны и неблагодарны. Даже если ты поселишь каждого из них во дворце, они будут твердить, что это ты приказал поджечь город.

– Что же мне делать, Афтазий? – Нерон с надеждой взглянул на вольноотпущенника. – Ты знаешь ответы на все вопросы. Подскажи – как поступить?

– Тебе следует найти виновных, предать их справедливому суду и жестоко покарать! Казнь их должна быть столь страшной, столь чудовищной, чтобы римляне говорили только о ней, забыв о пожаре, как будто его и не было!

– Найти виновных? – удивленно переспросил император и в упор посмотрел на Афтазия. Тот зябко поежился под этим взглядом. – Но они под пыткой укажут на тебя, а ты…

– Что ты, повелитель, как можно! – воскликнул Афтазий без обычного своего подобострастия в голосе. – Что ты, разве можно предавать суду истинных виновников? Упасите, боги, нас от этого! Так не поступал ни один правитель – со дня сотворения мира! Виновниками следует избрать только тех, кто не имеет к пожару никакого отношения, тех, кто ничего о нем не знает, следовательно, ничего не сможет рассказать на суде.

– О ком же ты говоришь?

– Следует возложить вину на людей, раздражающих римлян своими обычаями, своей несхожестью с остальными. Слышал ли ты о тех, кого называют христианами?

– Да, мне приходилось слышать о них. Кажется, это какая-то восточная секта?

– Да, повелитель, эта секта происходит из Иудеи. Христа, от имени которого они получили свое название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат. Это зловредное суеверие было на время подавлено, но вскоре оно вновь прорвалось наружу, как воспалившийся нарыв, и не только в Иудее, но и в Риме. Ведь сюда со всего мира стекается все самое гнусное и постыдное, и здесь любая, самая отвратительная ересь найдет многочисленных приверженцев.

– Чем же так отвратительны эти… как ты их назвал? Кажется, кристиане?

– Христиане, повелитель! – Афтазий вновь почтительно склонился перед Нероном. – Самое отвратительное в их вере – то, что они утверждают, будто после смерти первые станут последними, и наоборот – последние станут первыми. То есть какая-нибудь жалкая нищенка или мелкий мастеровой после смерти окажутся выше патриция, сенатора, полководца и даже – простите мне эти ужасные слова, повелитель, – выше самого императора!

– В самом деле мерзавцы! – возмущенно воскликнул Нерон. – Как их только земля носит!

– Да, отвратительная ересь и очень опасная! От нее проистекает масса вреда. Во-первых, простолюдины перестают смотреть на знатных людей, как на высших существ, а на императора – как на бога, ибо они считают, что бог всего один…

– Какое убожество!

– Полностью согласен! Своими гнусными обычаями христиане навлекли на себя всеобщую ненависть, и если ты объявишь, что это они подожгли Рим из ненависти ко всему роду человеческому, – римляне охотно поверят тебе и с горячим приветствием примут самую жестокую расправу с еретиками.

– Ты молодец, Афтазий! – обрадовался Нерон. – Что бы я без тебя делал? Таким образом мы убьем сразу двух зайцев – найдем виновных в поджоге Рима и очистим город от членов этой зловредной секты! – Император повернулся к префекту преторианцев и проговорил: – Ты слышал, Метелл? Афтазий установил, что этот ужасный пожар устроили христиане! Ты отвечаешь за то, чтобы незамедлительно выявить их – всех до одного – и предать суду! Думаю, дело пойдет быстрее, если ты объявишь, что имущество христиан отойдет тем из соседей, кто донесет на них. – Нерон секунду подумал и добавил: – Пожалуй, мы отдадим доносчикам только половину имущества христиан, с них и этого хватит. Вторая половина отойдет в казну императора. Ведь мне предстоят очень большие расходы! Я хочу восстановить город после пожара. Да, вот еще что – если возмущенные граждане сами начнут ловить христиан на улицах и вершить над ними справедливый самосуд или если они примутся громить дома и лавки христиан, ты и твои люди отнесутся к этому… снисходительно. Ведь снисходительность и милосердие к подданным – главное достоинство истинно великого правителя!

– Слушаю и повинуюсь, повелитель! – отчеканил префект преторианцев и удалился, печатая шаг, чтобы передать приказ императора своим подчиненным.

Нерон проводил его взглядом, вновь вскинул лиру, коснулся ее струн и предался стихосложению:

 
Ты, Илион горделивый, гордых троянцев оплот,
Слал корабли по морям ты, как стаю посланцев пернатых,
Ныне же пламенем жадным объят,
Гибнешь от бронзовых копий ахейских…
 

Прочитав последние строки поэмы, Нерон окинул взором пылавший Рим и повернулся к Афтазию.

– Вот о чем я подумал, – проговорил он с воодушевлением. – Казни христиан можно превратить в замечательное зрелище, какого еще не видел Рим! Скажем, устроить бои между христианами и обычными гладиаторами… Христиан нарядить в яркие восточные костюмы… Это же очень зрелищно!

– Ты, как всегда, неподражаем, повелитель! – поддержал императора Афтазий. – А вот что еще пришло мне в голову… Можно вывести христиан на арены, нарядить их в звериные шкуры и натравить на них диких зверей. Это понравится римлянам. Кроме того, таким образом мы покажем дикую, варварскую природу этой секты.

– Прекрасная идея! – одобрил его Нерон. – Ты очень изобретателен, Афтазий! Что бы я без тебя делал!

– Думаю, вы нашли бы другого способного вольноотпущенника, – скромно ответил хитрый грек.

* * *

– Прокатываем первую сцену Елены с Агишиным! – распорядился Медеников.

Александра, в платье с кринолином и в гриме, вышла на сцену и радостно воззрилась на своего партнера Славу Рогозина, игравшего Агишина:

– Боже! Вы здесь, а я и не знаю, маменька и не скажет!

– Да я давно уж!.. – ответил Слава, потянувшись вытянутыми в трубочку губами к ее руке – для поцелуя.

– Давно ли вы из Петербурга?

– Вчера утром.

– Как же вы смели так долго не являться?!

Сцена шла как по накатанным рельсам, Александра играла легко и уверенно, реплика следовала за репликой, Рогозин как партнер был хорош – не вылезал вперед, не проглатывал реплики, не скатывался к скороговорке, не мельтешил, не переигрывал, не тянул одеяло на себя.

Дело шло к кульминации. Разговор перешел на личность жениха Елены, Андрея Белугина.

– Я его никак не разберу, – молвила Александра. – Глуп он или юн еще очень?

– Пороху он, конечно, не выдумает, – задумчиво ответил Слава, точнее, Агишин, в которого Рогозин перевоплотился совершенно. – Нет, не выдумает, а поразовьется, так будет человек как следует, для домашнего обихода, разумеется! Вообще, этот Андрюша – драгоценность. Он очень удобен.

– Для кого? – Александра постаралась передать в тоне этого коротенького вопроса всю наивность и неискушенность своей героини, непонимание того, о чем говорит ей собеседник.

– Для жены, для женщины, которая сумеет понять, как дорога, при полном довольстве, полная свобода и независимость! Благоразумная девушка едва ли оттолкнет его!

– Знаете ли, – Александра презрительно фыркнула, – ведь он, голубчик, влюблен в меня без ума, без памяти!

– Стоп! Стоп! – закричал режиссер и взлетел на сцену. – Никуда не годится! Елена – молодая, наивная, невинная девушка, постепенно поддающаяся на уговоры Агишина, а ты играешь прожженную опытную особу! Не верю!

– Опять! Тоже мне, Станиславский нашелся! – пробормотала Александра.

Она сказала это едва слышно, но, как назло, в это мгновение в зале наступила полная тишина, и режиссер расслышал ее реплику. Он побагровел, затопал ногами и рявкнул:

– Вон! Ты в этой пьесе не играешь! Подушкина! Где Подушкина?! Найдите Подушкину!

– Я здесь, Сергей Константинович! – Элина выплыла на сцену. Она была в гриме и в платье, подходящем для героини.

Ага, так наша тихоня уже была наготове, она все предусмотрела! Но шустра… Александра смотрела, как Подушкина мелкими шажками приближается к главному, как преувеличенно робко заглядывает ему в глаза, – и не ощущала ни злости, ни ярости. С удивлением она поняла, что ей вовсе не хочется вцепиться Подушкиной в волосы или расквасить ей физиономию. В общем, эту позицию она сдала, можно сказать, без боя.

– Роль помнишь? – спросил режиссер Подушкину, постепенно успокаиваясь.

– Конечно, Сергей Константинович! Я ведь заменяла Александру Александровну, пока ее не было…

У Александры внезапно заныли все зубы. Она смотрела на соперницу новыми глазами. Ах, Элина! Да ты та еще стерва! Нарочно назвала ее по имени-отчеству, якобы демонстрируя свое уважение, а на самом деле – чтобы подчеркнуть разницу в возрасте! Да подумаешь, разница – Элина всего года на два ее моложе!

«На четыре, – раздался в ее душе ехидный голос, – ей – двадцать шесть, а тебе через месяц будет тридцать».

– Соколовская, уйди со сцены! – крикнул Медеников. – Не мешай работать!

И все – даже Славка Рогозин – поглядели на Сашу не с сочувствием, а с нескрываемым злорадством. Господи, ну и змеюшник!

Александра сжала зубы, чтобы не показать, как ее задело хамство главного, и ушла со сцены, стараясь высоко держать голову. Едва скрывшись за кулисами, она в остервенении стащила платье героини и швырнула его на пол. Ей хотелось растоптать его ногами, но тут из-за поворота показались старуха Невеселова – под ручку с вернувшейся из отпуска злодейкой Колонковой. Александра юркнула за ведущую к колосникам лестницу, чтобы не попасться на глаза этим записным театральным сплетницам в «разобранном» состоянии.

Как оказалось, сделала она это очень вовремя. Закадычные подруги беседовали именно о ней, о Саше.

– Все-таки надо отдать ей справедливость, один раз наша Александра сорвала самую настоящую овацию! – проговорила Колонкова, поддерживая под локоть свою спутницу.

– Да что ты, Танюша? – недоверчиво переспросила Невеселова. – Когда же это? Что-то я не припомню!

– Когда она играла Дездемону. В финале, когда Отелло ее душил, зрители аплодировали как ненормальные и даже требовали повторить эту сцену на бис!

– Но мне все же кажется, что в ней дремлет драматический талант! – с постной миной промолвила Невеселова.

– Да, только не дай бог, чтобы кто-нибудь его разбудил! Тогда, боюсь, все настоящие театралы сбегут после второго акта…

– Почему только после второго?

– Да потому, что после первого в гардеробе будет не протолкнуться!

– А ты знаешь, дорогая, что на одном из спектаклей она потребовала, чтобы ей предоставили для первого акта настоящее жемчужное ожерелье? Сказала, что иначе она не может войти в образ!

– И что же наш главный?

– Пообещал, что все будет настоящим – и жемчуг в первом акте, и яд в последнем…

Сплетницы, хихикая, скрылись за углом.

Александра только хотела было выбраться из своего укрытия, как со сцены вылетела сияющая Подушкина. Промчавшись мимо лестницы, она закружилась на месте и радостно воскликнула:

– Ура! Ура! Роль моя… теперь, если…

Закончить фразу Элина не успела: из-за картонной скалы выскользнул высокий мужчина с забранными в хвост темными волосами. Подскочив к Подушкиной, он схватил ее за плечо и поднес к ее лицу платок. Даже издали Александра почувствовала резкий химический запах. Подушкина покачнулась и упала бы, но мужчина обхватил ее за плечи и утащил в какой-то укромный уголок за декорации.

В первый момент Александра растерялась и замерла на месте. Затем в ее голове промелькнула злорадная мысль, что Подушкиной недолго пришлось радоваться отбитой у нее роли и что главному волей-неволей придется вернуть эту роль ей, Александре.

Но уже в следующее мгновение она устыдилась этих мыслей. Кроме того, она вспомнила, что уже видела этого мужчину, и не просто видела – это именно он с подручными напал на нее в Черногории… нет, не может быть, ведь она же видела – он утонул!..

Александра выскочила из укрытия и бросилась вслед за злодеем, уволокшим куда-то несчастную Элину.

Обогнув картонную скалу, она увидела лежавшую на полу Подушкину и двух склонившихся над нею мужчин. Один из них был ее черногорский знакомый с хвостом, второй – мужчина средних лет с короткими седоватыми волосами.

Александра застыла на месте, потеряв дар речи.

Мужчины по-хозяйски обшаривали платье Подушкиной.

– Нету! – раздраженно проговорил седой. – Ты уверен, что она у нее?

– Больше нигде ее нет, – ответил длинноволосый. – Я все проверил… Она ее с собой все время носит, нигде не оставляет, только из кармана в карман перекладывает.

Александра вздрогнула, до того верно было то, что сказал злодей, – посмеиваясь над своей слабостью, она всегда носила камею с собой. Вот и сейчас камея была спрятана за корсет между пластинками. Им полагалось бы быть из китового уса, но нынешние костюмеры использовали более современный материал.

– Постой, – седой вдруг удивленно вгляделся в лицо потерявшей сознание женщины. – Да это вообще не она… Кого ты притащил?!

– Как – не она? – длинноволосый недоуменно завертел головой. – Черт! Я обознался! Это платье и грим!..

– Ты знаешь, что бывает с теми… – начал было седой.

– Всякий может ошибиться! – нервно отозвался его спутник. – Моей вины здесь нет…

– Мне не оправдания нужны, а дело! Твое счастье, что у меня не осталось больше людей! – седой потянулся к горлу Подушкиной. – Эту в любом случае нужно убрать!

Александра опомнилась и что было сил закричала:

– Пожар! Пожар! – поскольку знала, что на крики о пожаре люди сбегутся скорее, чем на любой другой. И тем более – на зов о помощи.

Седой поспешно убрал руки от горла Элины, вскочил и уставился на Александру.

– Вот же она! – прошипел он и сделал шаг навстречу женщине. Его спутник шагнул следом.

В это время за спиной у Александры раздались тяжелые шаги, и из-за декораций выбежал театральный пожарник Филимоныч, здоровенный дядька с широкой красной физиономией. В одной руке он держал багор, в другой – огнетушитель.

– Где пожар?! Что горит?! – прохрипел Филимоныч, оглядываясь. – Где объект возгорания?

Мужчина с хвостом выдернул из кармана складной нож, щелкнул кнопкой, из рукоятки выскочило узкое лезвие. Филимоныч не растерялся: в ответ на эту угрозу он встряхнул огнетушитель и направил прямо на незнакомцев пышную пенную струю.

Из-за спины пожарника уже выглядывали прибежавшие на крик Александры актеры и рабочие сцены.

Двое злоумышленников, мгновенно оценив ситуацию, бросились наутек и через секунду скрылись за дверью.

Александра подбежала к распростертой на полу Подушкиной, опустилась рядом с ней на колени и проверила пульс. Пульс был, грудь Элины ритмично вздымалась в такт дыханию. Тогда Александра пару раз хлопнула ее по щекам.

Это подействовало. Подушкина хрипло выдохнула, открыла глаза и в ужасе уставилась на Александру:

– Это ты?! За что ты на меня?! Сергей Константинович сам мне эту роль отдал…

– В общем, есть за что, – проворчала Александра. – Но в данном случае я тебе ничего плохого не сделала…

Поблизости прозвучали знакомые шаги, послышался раздраженный голос главного:

– Соколовская, что здесь происходит? Я не потерплю, чтобы актрисы выясняли отношения при помощи мордобоя! Если ты думаешь, что таким способом вернешь себе роль, то ты глубоко ошибаешься…

– Да плевала я на эту роль! – проговорила Александра, поднимаясь на ноги.

Он посмотрел на нее и попятился: вид у Александры и вправду был впечатляющий – в одном корсете и крахмальной нижней юбке, глаза горят, волосы выбились из прически и рассыпались по плечам.

– Сергей Константинович, – загудел густым басом Филимоныч. – Александра тут ни при чем, на Подушкину какие-то посторонние типы напали, а Александра вовремя подоспела и меня позвала… на предмет объекта возгорания…

– Возгорания? – недовольно переспросил режиссер. – Не вижу никакого возгорания! Это у меня скоро будет самовозгорание нервной системы – от этого бардака!.. Стой! Посторонние, говоришь?! А почему в театре оказались посторонние?! Кто допустил?! Театр – это храм искусства, а не балаган! Здесь никаких посторонних быть не должно!

Он удалился с царственным видом, за ним потянулись все остальные, и через минуту Александра осталась наедине с Филимонычем.

– Ты, это, не переживай! – попытался утешить ее пожарный. – Он, то есть главный наш, Сергей Константинович, такой вспыльчивый, прямо порох! Того и гляди – самовозгорится. Но остывает тоже быстро, как будто его углекислотой залили или, к примеру, смесью порошковой противопожарной ПСП-4…

– Да я и не переживаю, – отмахнулась Александра.

Как ни странно, она и в самом деле не переживала из-за потерянной роли и даже из-за размолвки с Медениковым. То есть это, конечно, не размолвка, а окончательный разрыв. При мысли о том, что больше он никогда не явится в ее квартиру и не потребует от нее утешения, понимания и жалких постельных ласк, в душе Александры пышным цветом расцвело ликование. Как же он ей надоел!

– Слышь, Саша, – по-свойски пригласил ее Филимоныч, – может, пойдем ко мне в закуток, я тебе кой-чего налью. А то простынешь – в таком виде по коридорам бегать-то…

Все в театре были в курсе, что пожарник прилично зашибает, но дело свое он знал и лишнего на работе не позволял.