Читать книгу "Маска Нерона"

Свекровь она поместила в бывшую детскую, там сделали ремонт и поменяли мебель и занавески.

И вот теперь она стояла на развалинах своего тщательно оберегаемого мирка в полном отчаянии.

Кто это сделал?! И зачем?!

Слезы хлынули из ее глаз, она сунулась в карман жакета за платком, и в руку ей попалась камея. Даша привычно сжала ее в кулаке, и тут ее переполнило возмущение. Такого она простить не могла! И смолчать тоже не получится: ее просто распирало от злости. Впервые в жизни Даша оказалась во власти неуправляемого гнева. Он рвался наружу, сдерживаться больше не было сил.

Она развернулась, влетела в кухню и закричала:

– Как вы посмели?! Что вы делали в моей комнате?!

Лидия Васильевна побледнела, встала, приоткрыла рот, но тут же опомнилась и проговорила обычным своим презрительным голосом, каким всегда разговаривала с невесткой:

– Что это за тон? Как ты со мной разговариваешь? Что за базарная интонация? Ну да, конечно: это твое истинное лицо вылезло наружу! Хоть бы мужа своего постеснялась! Впрочем, чему я удивляюсь? Я всегда знала, что ты собой представляешь!

Дашины глаза застлала багровая тьма. Она шагнула к свекрови, страстно желая схватить мерзкую бабу за плечи и трясти, трясти так, чтобы у нее заклацали зубы и глаза вылезли из орбит! Муж будет хватать Дашу за руки и вклиниваться между нею и своей мамашей, а она – отпихивать его ногами и лягаться. Потом она вцепится в жидкие свекровкины волосики… нет, пожалуй, не получится, там и ухватить-то не за что. Нет, она схватит свекровь за шею и будет сжимать руки, сколь достанет сил…

Даша почти воочию увидела, как лицо свекрови синеет, и вот уже язык ее вываливается изо рта… Господи, что это с ней?! Дикость какая!

Она остановилась, опустив руки, с трудом перевела дыхание и проговорила звенящим от злости голосом:

– Что – вы – делали – в моей – комнате?!

– Да в жизни я туда не входила! – отрезала свекровь. – Что мне там делать? Любоваться беспорядком, который ты там развела? Пытаться прибрать этот бедлам? Я тебе не прислуга!

– Тогда – кто же – там – устроил – разгром?! – отчеканила Даша, с такой силой сжав кулаки, что ногти впились в ладони.

Только тут Дима развернулся, виновато взглянул на жену и растерянно проговорил:

– Дашутка, это правда не она! Это какие-то жулики обманом проникли в квартиру…

– Жулики?! – Даша уставилась на мужа, как будто впервые его увидела. – Она – впустила – в квартиру – жуликов?! Да ее в сумасшедший дом пора определять!

– Что?! – взвизгнула Лидия Васильевна и повернулась к сыну: – Дмитрий, ты это слышал? Эта твоя так называемая жена перешла всякие границы! И ты это терпишь? Но я-то не потерплю, чтобы меня унижали и оскорбляли в собственном доме!

– В собственном доме? – переспросила Даша и огляделась по сторонам. – У вас точно крыша поехала! Этот дом, насколько я знаю, – мой собственный, а вас я сюда пустила, чтобы Диме не приходилось мотаться к вам через весь город! И, пожалуй, мне это надоело! Выметайтесь-ка в свою дрянную двушку с картонными стенами и совмещенным санузлом! Вот где действительно ваш собственный дом – и там вам самое место!

Она сама не ожидала от себя такого – словно в ней сидел кто-то злобный и мстительный и заставлял ее говорить злые и несправедливые слова. Она мечтала, чтобы свекровь оставила их наконец-то в покое и переехала к себе, но никогда не решилась бы даже завести об этом разговор.

– Я поменяю замки и на порог вас больше не пущу!

С этими словами Даша шагнула к свекрови, будто и в самом деле собираясь вытолкать ее из квартиры.

– Я немедленно вызываю милицию! – заверещала Лидия Васильевна, шустро отскочив в сторону. – Это хулиганство, причем не простое, а злостное, и с особым цинизмом!

– Милицию? Вот-вот, милицию обязательно надо вызвать! Вы впустили в квартиру воров и жуликов! Надо разобраться, не сговорились ли вы с ними! За соучастие знаете сколько дают?

– Воров? Тебя что – обворовали? – свекровь делано рассмеялась. – Да что у тебя красть? Что у тебя есть, кроме каких-то старых бумажек да выцветших фотографий каких-то придурков?

– Что-о?! – прохрипела Даша, потому что у нее внезапно отказал голос. – Что ты сказала?!

Дима вскочил, взглянул на Дашу с укором, обхватил мать и увел ее, что-то примирительно бормоча.

А Даша почувствовала себя совершенно обессиленной, ослабевшей, словно она была детским воздушным шариком и из нее кто-то выпустил воздух.

С одной стороны, она наконец высказала свекрови то, что давно копилось в душе, – но это не принесло ей облегчения, а последние слова свекрови причинили ей ужасную боль.

Назвать так ее семью, ее предков…

Сгорбившись, Даша вернулась в свою комнату.

Она хотела навести здесь порядок, ликвидировать следы погрома, но первым делом подняла с пола фотографию деда и застыла, погрузившись в воспоминания…

Сколько она помнила себя, дед всегда был рядом.

Отца Даша не знала, он оставил их с мамой, когда Даша была еще совсем маленькой, но дед не допустил, чтобы в ее жизни образовалась пустота, и заполнил ее без остатка.

Сперва, когда она была еще крошкой, он заходил к ней перед сном, чтобы рассказать сказку – сначала про глупого и умного мышат, про Кота в сапогах, о Красной Шапочке, о Дюймовочке… затем он научил ее читать – научил хитростью: дочитал книжку до самого интересного места, а потом сказал, что у него устали глаза, и тогда Даша стала понемножку читать сама…

Даша росла, но эти вечерние разговоры с дедом по-прежнему были ей необходимы. Только теперь вместо сказок он рассказывал ей историю их семьи, историю их дома.

Это был непростой дом.

Этот дом, выстроенный в годы первых пятилеток в современном лаконичном стиле, одним корпусом выходил на Неву, другим – на площадь Революции, третьим примыкал к Институту мозга. В городе его называли «дворянским гнездом», официально же он именовался домом политкаторжан, поскольку с самого начала был предназначен для выживших русских революционеров, прошедших царские тюрьмы и каторгу, участников трех революций.

В этом доме мирно соседствовали большевики и левые эсеры, анархисты и народовольцы, социал-демократы и даже несколько кадетов. Кто-то из них работал в Институте истории партии, в Историческом архиве, в расположенном поблизости Музее революции, кто-то давно уже вышел на пенсию.

Среди этих старых революционеров, как они сами себя называли – обломков истории, жил и Дашин прадед, отец деда. Он был старый социал-демократ, до революции – известный адвокат, прославившийся как защитник во время громких процессов эсеров-террористов.

Среди этих террористов прадед нашел свою жену, Дашину прабабку – миниатюрную стройную черноглазую женщину, которой грозила виселица за покушение на тамбовского губернатора.

Прабабка к тому времени уже побывала на каторге, где познакомилась со знаменитой эсеркой Марусей Спиридоновой, но на этот раз ей грозила смертная казнь.

От виселицы ее спас будущий муж, а из тюрьмы освободила Февральская революция.

Так и жили в этом доме «обломки истории». Жили до поры до времени, точнее – до тридцать шестого года.

Тогда их начали забирать – сперва по одному, по двое, затем – целыми группами.

А в тридцать восьмом арестовали практически всех, без разбора их партийной принадлежности, – и эсеров, и эсдеков, и случайно затесавшегося в эту компанию кадета, и даже стариков-народовольцев. В огромном доме остались лишь дети, они бродили из квартиры в квартиру, подъедая съестные запасы.

И еще – каким-то чудом – остался на свободе Дашин прадед.

Собственно, большой вопрос – было ли это чудо или удивительная предусмотрительность пожилого человека?

Еще в тридцать четвертом году, после смерти жены, у прадеда начались «странности». Он забывал, как его зовут, и объявлял себя то императором Франции Наполеоном Бонапартом, то путешественником Лемюэлем Гулливером, то еще кем-нибудь из исторических личностей или литературных персонажей.

Особенных хлопот близким он не доставлял, только в те дни, когда считал себя Наполеоном, требовал, чтобы ему отдавали императорские почести, а когда становился Гулливером, ходил по квартире очень осторожно и умолял, чтобы все держались от него подальше, а то он ненароком может наступить и раздавить кого-нибудь.

Прадеда осмотрел знаменитый врач-психиатр Дурново́ – между прочим, его старинный знакомый, – и сказал, что пациент вполне безопасен и может находиться в домашней обстановке.

Хотя, добавил он, по нынешним временам в сумасшедшем доме, может быть, и спокойнее.

Когда же большинство обитателей дома уже арестовали и пришли за прадедом, он сидел на полу в меховой шапке и строгал доску столовым ножом. На вопрос главного чекиста, кто он такой и что это он делает, прадед сообщил, что он – Робинзон Крузо, моряк из Йорка, что он уже десятый год находится на необитаемом острове и в данный момент вырезает лодку, чтобы с этого острова уплыть, потому что жить здесь дальше не представляется возможным – на острове развелось слишком много обезьян, которые своими криками мешают ему спать.

Чекист подумал-подумал – и оставил прадеда в покое, решив, что следствию от него никакого толку не будет, а хлопот с ненормальным не оберешься.

Так прадед, один из всех жильцов знаменитого дома, остался на свободе.

Сыну его, то есть Дашиному деду, было в то время пятнадцать лет.

К началу войны он успел закончить школу и поступить на филологический факультет университета. Как только началась война, он записался добровольцем в армию. Почти все его однокашники погибли в первые же месяцы войны, но деду повезло: он знал несколько языков, в том числе – редкий норвежский, а боевые действия шли повсюду, в том числе, и на Севере, на границе с Норвегией. И деда отправили в разведотдел Карельского фронта. Там он писал тексты листовок, которые разбрасывали с самолетов над позициями противника, допрашивал пленных и переводил перехваченные радиограммы.

Там, на границе с Норвегией, и провел дед всю войну.

Вернувшись, он застал своего отца живым. Старик как-то прожил всю блокаду, понемногу сжигая в буржуйке мебель и книги. Сумасшествие его к тому времени прошло, должно быть, от голода, но чекисты о нем, к счастью, так и не вспомнили.

Дед окончил университет и пошел по научной части. Через несколько лет он женился на своей студентке – худенькой, невысокого роста девушке, всегда бледной до синевы. Она была круглой сиротой, вся семья ее погибла в блокаду, умиравшего ребенка чудом нашли в не топленной несколько дней квартире.

Даша видела немногочисленные фотографии бабушки – неправдоподобно огромные глаза на крошечном, с кулачок, личике. Молодая дедушкина жена так и не смогла восстановить жизненные силы, после рождения дочери, Дашиной мамы, она все время болела и умерла, не дожив до тридцати пяти лет.

Фотографий было много – старых, с подписью знаменитых фотографов прошлого. В детстве Даша жадно слушала рассказы деда и навсегда запомнила их лица и судьбы. Они стали ее семьей. И этих людей, ее близких, свекровь посмела назвать придурками?!

Даша ринулась к двери в бывшую свою детскую. Вновь из глубины ее души поднялась неудержимая злоба. Она толкнула дверь, та оказалась запертой, тогда Даша с размаху бухнула в дверь ногой.

– Открывай! Открывай, ведьма старая!

«Что я говорю?! – промелькнуло в ее голове. – Разве так можно о Димкиной матери?»

За дверью молчали, тогда Даша стукнула еще раз, и еще, и с непонятным удовлетворением заметила, как по двери разбегаются трещины. Тут до нее дошло, что замков на двери никаких нету, просто она открывается наружу. Даша рванула ручку и влетела в комнату.

Свекровь сидела на кровати. Увидев Дашу, она вскинула голову и попыталась было что-то сказать, но передумала.

– Молчишь?! – Даша рассмеялась каким-то не своим смехом. – Язык твой ядовитый отсох?! Это правильно!

– Дарья, выйди немедленно! – приказал ей муж, оказывается, он тоже был здесь.

– Это с чего я должна выходить? – она подбоченилась и пошла на него. – С какой радости?

– Ты потом пожалеешь…

– Угу. Пожалела уже! – сообщила она. – В общем, так! Я, конечно, дура, но исправлюсь. Повторяю – вон из моего дома! Немедленно! Мы уж с моими придурками как-нибудь сами!..

– Прекрати! – Теперь муж тоже стоял перед ней, злой и взъерошенный, как попавшая под дождь птица. – Немедленно остановись! Ты прекрасно знаешь, что та квартира сдана на полгода и матери некуда идти! Даша, опомнись! Я тебя не узнаю!

«Я тоже», – подумала Даша.

Чтобы дать выход накопившейся злости, она схватила хрустальную вазу, стоявшую на серванте, и бросила ее об пол. Ваза разбилась на множество сверкающих кусков, свекровь ахнула. Даша прислушалась к себе – ей стало чуть легче. Тогда она деловито потерла руки и подошла к серванту.

У свекрови было полно хрусталя – когда-то давно она работала в школе, и на каждый праздник родители дарили ей вазы. Или салатницы. Или менажницы.

Бах! – на пол полетело большое блюдо для пирожных. Бах! – настала очередь вазочки для варенья. Менажница застряла в дверце серванта, Даша рванула ее, оцарапала руку.

– Ох! – это свекровь издала крик раненого зверя и рванулась к Даше. – Не надо, не бей!

Даша бросила менажницу и схватила вазу для цветов.

– «Лидии Васильевне в День учителя от шестого «Б», – прочитала она вслух.

Даша подняла вазу повыше, чтобы она уж наверняка разбилась. Свекровь смотрела на нее снизу вверх, и в глазах у нее было страдание. Подскочил муж и попытался вырвать у нее из рук дурацкую вазу. Не получилось, тогда он сильно сжал ее руку, так что у Даши слезы брызнули из глаз, и ваза выпала прямо в руки свекрови, подхватившей ее.

Муж схватил ее за плечи, сильно тряхнул, так что у Даши хрустнули косточки, и из-за обшлага рукава выпала камея. Злость прошла, в душе остались боль и обида. Даша вырвалась из железной хватки мужа и устремилась в прихожую. Она поняла, что не может здесь больше оставаться, рванула с вешалки то, что попалось ей под руку – это оказалась злосчастная кожаная куртка, – и сунула ноги в кроссовки.

* * *

Даша сбежала по лестнице, выбежала на улицу и только тогда опомнилась.

Что с ней творится?! Сколько она себя помнит – всегда она была сдержанной, рассудочной, осторожной. Она никогда не повышала голоса, никогда не совершала необдуманных поступков. Прежде чем что-то сказать или сделать, она долго раздумывала, взвешивала, прикидывала, к чему это может привести.

И часто случалось так, что, пока она обдумывала последствия своих слов или поступка, делать или говорить что-то было уже поздно и незачем.

И к чему же привело ее разумное, рассудочное поведение?

Только к тому, что на ней ездили все, кому не лень: от начальства и сослуживцев до мужа и свекрови!

Сегодня Даша саму себя не узнавала. Она говорила и совершала поступки, не задумываясь о последствиях – и это принесло ей удивительное чувство освобождения! Как будто она разорвала душный, сковывавший движения кокон и вырвалась на свободу, развернув яркие цветные крылья.

Даже то, что она сейчас ушла из дома…

Раньше она не могла такого даже вообразить!

Куда она ушла поздно вечером? Куда направляется?

Она не имела об этом ни малейшего представления.

У нее не было с собой ни документов, ни денег, но это ничуть ее не волновало.

Она шла по улице, не выбирая направления, и твердила про себя одно-единственное слово: «Свободна!»

Так прошло, может быть, полчаса, а может, и час, и Даша вдруг опомнилась – в каком-то совершенно незнакомом месте.

Она шла по узкому безлюдному переулку. Справа от нее возвышалось фабричное здание из красного кирпича, увитое густыми побегами дикого винограда, слева – четырехэтажные жилые дома, довольно старые, с отбитой штукатуркой и ржавыми водостоками. В маленьком сквере в конце переулка царила какая-то суета: там звучали чьи-то вопли и раздавался собачий лай.

Даша прибавила шагу и увидела жалкую и отвратительную картину.

Посреди сквера к детской карусели была привязана большая белая собака. В нескольких шагах от нее, на безопасном расстоянии, стояли несколько мальчишек. Они по очереди швыряли в собаку камнями и обломками кирпичей и громко радовались, когда попадали точно.

Несчастная собака то визжала от боли, то громко лаяла, пытаясь сорваться с привязи или дотянуться до своих мучителей, но короткая веревка не пускала ее.

Один из подростков поднял большой обломок кирпича, швырнул в собаку, но промахнулся.

– Ну, Колян, ты мазила! – засмеялся его приятель. – Смотри, как надо!

Он подобрал здоровенный камень, прицелился…

Даша схватила валявшийся на земле сук, подняла его над головой и бросилась на малолетних мучителей:

– А ну, гаденыши, убирайтесь отсюда сию секунду, иначе я руки-ноги вам переломаю!

Мальчишки удивленно оглянулись, увидели ее. Было им лет по десять-одиннадцать, не больше.

– Ты чего, тетка, с ума, что ли, сошла? – вяло осведомился один из них. – Да мы тебе самой сейчас морду набьем!

– А это мы еще посмотрим! – Даша налетела на него и изо всей силы ударила в бок палкой.

Мальчишка жалобно взвыл, отскочил в сторону и заблажил:

– Ты что, совсем сдурела?! Ребенка бьешь!

– Это ты-то – ребенок? – Даша вновь замахнулась на него палкой. – Я тебе сейчас вообще все кости переломаю!

– Тикаем, пацаны! – закричал второй подросток. – Она ненормальная! Вон как глаза горят!

Малолетних садистов как ветром сдуло.

Даша подошла к карусели и стала отвязывать собаку. Псина сперва зарычала на нее, но вскоре немного успокоилась и повернулась боком, чтобы Даше было удобнее.

В ту же минуту распахнулось окно второго этажа, высунулась женская голова в розовых бигуди. Щеки дамочки пылали румянцем праведного возмущения.

– Ты кто такая?! – завопила незнакомка. – Ты как смеешь деток обижать?! Вот я сейчас милицию вызову! Детки гуляют себе, отдыхают, а ты на них с палкой!

– Вызывай, – отозвалась Даша, развязывая узел. – А я им расскажу, что эти детки тут делали! Между прочим, это статья – издевательство над животными!

– Мой Коленька – хороший мальчик! – огрызнулась женщина в окне. – И он несовершеннолетний! Он за себя не отвечает!

– Значит, ты за него ответишь! – крикнула Даша, отвязав наконец собаку. – Как животное мучить, так он вполне совершеннолетний!

Окошко с треском захлопнулось.

Собака благодарно лизнула Дашину руку.

– Кто же тебя здесь привязал? – проговорила Даша, оглядываясь по сторонам. – У кого хватило совести?

Собака пошла вперед, оглядываясь на Дашу, словно приглашая девушку следовать за ней.

Даша на мгновение замешкалась и пошла вперед – все равно у нее не было никаких определенных планов и намерений.

Собака направилась куда-то в конец переулка.

Издали Даше казалось, что там тупик, что жилой дом вплотную смыкается с фабричным корпусом, но, подойдя ближе, она увидела узкий проход между домами. Сюда-то и направлялась белая собака.

Перед проходом Даша остановилась в растерянности, но собака вновь оглянулась на нее и тихонько заворчала, словно приглашая ее идти дальше.

– Ну, раз уж ты так настаиваешь… – пробормотала Даша и пошла следом за псиной.

В следующую секунду она пожалела о своем решении – в тесном проходе между домами на нее вдруг словно навалилась какая-то тяжесть, стало трудно дышать. Однако Даша преодолела себя и прибавила шагу, чтобы скорее миновать это скверное место.

Пройдя между домами, она оказалась на широкой улице, где было много магазинов и кафе. Из-за обилия сияющих витрин, рекламных огней улица казалась оживленной, но людей здесь почти не было, хотя час был вовсе не поздний. Это сочетание безлюдных тротуаров и ярко освещенных витрин производило странное впечатление, словно город внезапно вымер из-за какой-то страшной болезни населения или все жители покинули его.

Белая собака уверенно шла вперед, и Даша следовала за ней как привязанная.

Наконец собака остановилась перед дверью магазина.

Над дверью висела странная вывеска.

На этой вывеске непривычными старинными буквами, с применением правил дореволюционной орфографии, было выведено:

«Колониальные товары. Армистъ и сыновья».

Собака встала на задние лапы, нажала всем телом на дверь, внутри мелодично звякнул колокольчик, и дверь отворилась.

– Ты тут живешь? – догадалась Даша и на прощание погладила собаку, собираясь уйти.

Собака, однако, имела на нее другие планы. Боком придерживая дверь, чтобы не дать ей закрыться, она зубами мягко прихватила Дашу за рукав и потянула ее в лавку.

– Ты хочешь, чтобы я зашла? – спросила Даша. – Но мне туда не нужно, да и твоему хозяину это может не понравиться!

Но собака явно не собиралась сдаваться. Она сильно потянула за рукав, и Даша волей-неволей переступила через высокий порог и оказалась внутри.

Дверь за ней захлопнулась.

В лавке было полутемно, в первый момент Даша ничего не разглядела, но зато на нее разом обрушились сотни запахов.

Это были ароматы кофе и какао, запах тонкого дорогого табака и экзотических фруктов, горьковатый запах апельсиновой цедры, ванили, гвоздики и других пряностей, названия которых Даша не могла вспомнить, запах сандалового дерева и палисандра.

Глаза ее наконец привыкли к полутьме, и она увидела полки, заставленные коробками, ящиками и банками, бутылками с яркими наклейками и старинными жестянками.

И наконец, в глубине лавки она увидела пожилого человека в старомодной шелковой домашней куртке, с ярким шейным платком. Хозяин лавки (а это, несомненно, был он) сидел в черном кресле с высокой резной деревянной спинкой и резными подлокотниками, украшенными львиными головами.

Как уже было сказано, в лавке царил полумрак, и Даша не разглядела лица хозяина, увидела только его глаза, блестевшие в темноте, и крупные морщинистые руки, лежавшие на коленях.

Перед ним стоял низкий столик красного дерева, на нем горела единственная свеча в массивном серебряном подсвечнике и стояла раскрытая шахматная доска. Шахматы были, как и следовало ожидать, старинные: король – статуэтка в короне и пышной мантии, ферзь – королева в роскошном одеянии, слоны – в виде настоящих слонов, с погонщиками на спине, кони – фигурки лихих всадников. Даже пешки изображали пехотинцев с мечами и щитами. Белые фигуры были выточены из слоновой кости, черные – из темного стекла или из какого-то полупрозрачного темного камня.

Хозяин поднял голову и первым заметил собаку.

– А, это ты, Сапсан! – проговорил он неожиданно сильным, выразительным голосом. – Где ты пропадал?

Пес негромко взлаял, как будто ответил хозяину, и тот повернул голову к Даше. Казалось, он только теперь заметил ее.

– А у нас гостья! – проговорил он удивленно. – Здравствуйте, милая барышня! Проходите, будьте как дома! Сапсан о вас хорошо отзывается, а он неплохо разбирается в людях!

– Его кто-то привязал, – проговорила Даша раздраженно. – Мальчишки кидали в него камни. Не стоило вам отпускать его одного…

– Ну, знаете, мне не всегда удается его удержать! – старик улыбнулся одними уголками губ. – Но все же проходите, посидите со мной.

Он указал ей на второе кресло – не такое массивное, как его собственное, с круглой ажурной спинкой. Даша опустилась в него, взглянула на шахматную доску.

В детстве дед научил Дашу играть в шахматы, и сейчас она узнала позицию на доске. Это была хорошо известная партия: хозяин лавки играл белыми против черных, которые разыгрывали классическую староиндийскую защиту.

– Вам нужно пойти конем на Е6! – проговорила Даша неожиданно для самой себя.

– Вот как! – хозяин взглянул на нее с интересом. – А вы, оказывается, играете?

– Да нет, – Даша отчего-то смутилась. – То есть я играла немного в детстве, меня научил дедушка. Но уже очень давно не брала шахмат в руки…

Она отвернулась от доски, затем вновь взглянула на нее и увидела, что черные сделали очередной ход. Они выдвинули вперед белопольного слона, создав сильную угрозу на левом фланге.

– Вот как! – хозяин лавки потер пальцами переносицу, как будто ход противника поставил его в тупик. – Неожиданный ход… сильный и неожиданный… – Он поднял глаза от доски, улыбнулся Даше и проговорил: – Извините, я очень плохо исполняю обязанности хозяина. Дело в том, что эта партия чрезвычайно важна, от ее исхода зависят судьбы многих людей, и не только людей!

«Странный старик, – подумала Даша. – Играет сам с собой – от одиночества, конечно, но считает эту партию такой важной, словно на кону стоят судьбы мира… впрочем, в его возрасте такие чудачества вполне простительны».

Тем временем старик, не вставая с кресла, достал и поставил на стол вторую свечу в подсвечнике, зажег ее. Только теперь Даша разглядела его лицо. Оно было покрыто застарелым загаром, словно его продубило жестокое солнце южных морей, и исполосовано глубокими кривыми шрамами, как у старого пирата.

Вслед за второй свечой на столе появилась запыленная бутылка и два старинных хрустальных бокала.

– Позвольте предложить вам немного вина, Дарья Александровна! – проговорил хозяин, поднимаю бутылку. – Это замечательное вино, уверен, вы такого никогда не пробовали.

– Я, пожалуй, не буду… – ответила Даша и удивленно воскликнула: – А откуда вы знаете, как меня зовут?

– Странный вопрос, – старик взглянул на нее искоса. – Не думаете же вы, что у меня какие-то сверхъестественные способности? Разумеется, я узнал ваше имя в горсправке.

– Где? – переспросила Даша.

– Неважно, – хозяин махнул рукой. – Так все же как насчет вина? Не отказывайтесь, потом всю жизнь будете жалеть!

– «Лучше сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном!» – проговорила Даша всплывшую откуда-то из недр ее памяти фразу. – А, ладно, наливайте! Где наша не пропадала!

– Золотые слова! – одобрил старик и наполнил ее бокал.

Вино было темно-рубиновым, изумительного оттенка.

Даша подняла бокал, посмотрела сквозь него на пламя свечи. Полутемная комната наполнилась удивительным живым светом, рубиновые отсветы рассыпались по стенам.

Даша вспомнила детство, дачу на Карельском перешейке. Дом был старый, должно быть, построенный сразу после войны, очень большой, но самой интересной его частью была веранда с удивительными разноцветными стеклами – янтарно-желтыми, сапфирово-синими, но самые красивые были густо-красными, такого же удивительного рубинового оттенка. Маленькая Даша смотрела на улицу через эти стекла, и все становилось таким незнакомым, таким удивительным…

– Выпьем за судьбу, Дарья Александровна! – торжественно произнес старик. – За судьбу и за тех людей, кто вольно или невольно становится ее орудием!

Даша поднесла бокал к губам, отпила маленький глоток.

Вино и правда было удивительное – у него был теплый, нежный вкус и запах летнего полдня, запах луговых трав, от которых сладко замирает дыхание и кружится голова…

– Кто же вы такой? – спросила Даша, отставив бокал и с любопытством глядя на нового знакомого.

– Кто я такой? – машинально переспросил хозяин. Он ее не слушал, он снова погрузился в позицию на шахматной доске, недовольно морщась и потирая переносицу. – Однако… какой сильный и неожиданный ход!

– А что, если вам поставить ладью на G4? – предложила Даша, взглянув на доску.

– Как вы говорите? – старик высоко поднял брови. – А что, пожалуй, это лучший выход!

Он переставил фигуру и поднялся из своего кресла, ушел в темноту лавки и что-то принялся искать на одной из полок.

– Я хочу сделать вам маленький подарок! – проговорил он, не оборачиваясь. – Да где же она?..

Даша проследила за ним взглядом и снова посмотрела на шахматную доску.

Черные снова сделали ход, на этот раз переместив ферзя. Черный ферзь угрожал и белому королю, и другим фигурам.

Но как это возможно? Ведь хозяин лавки не подходил к доске, вот он, возится возле полки! Кто же тогда переставил черного ферзя? Против кого играет хозяин?

– Вот, Дарья Александровна, я ее нашел! – радостно проговорил старик, вернувшись к столу, и поставил перед ней красивую жестяную коробку.

На коробке были нарисованы люди в нарядных костюмах восемнадцатого века – дамы в пышных платьях с кринолинами, мужчины – в расшитых серебром и золотом камзолах, и те и другие – в напудренных париках.

– Что это? – спросила Даша.

– Чай! – ответил хозяин и поднял брови. – Очень хороший чай! И коробочка тоже непростая, это музыкальная шкатулка…

Даша подумала, что видела подобные чайные коробки в обыкновенном магазине, но не стала расстраивать хозяина.

Он тем временем взглянул на доску и забеспокоился:

– Ну, надо же, опять – какой сильный ход! Этот ферзь может разрушить всю мою оборону! Что же делать?.. – Старик забарабанил пальцами по столу, наморщил лоб, глубоко задумавшись. Затем поднял глаза на Дашу и проговорил виноватым, смущенным голосом: – Простите, Дарья Александровна, опять я плохо исполняю роль хозяина! Но дело в том, что эта шахматная партия очень важна, и не только для меня, но и для вас, и для многих людей. От ее исхода зависит нечто важное, весьма важное… Никак нельзя допустить, чтобы черные выиграли, поэтому я так невнимателен к вам…

– Да что вы, – вежливо ответила Даша. – Напротив, вы ко мне очень внимательны, и вообще, мне, наверное, уже пора идти…

– Подождите, подождите еще немного! – воскликнул старик. – Чтобы вам не было скучно, послушайте пока эту музыкальную шкатулку!

Он повернул маленький ключик на боковой стенке чайницы, и раздались первые такты старинного менуэта.

Даша сложила руки на коленях, как прилежная ученица. Она решила из вежливости выслушать менуэт, а после этого откланяться.

Музыка тем временем звучала все громче и громче, слишком громко и выразительно для музыкальной шкатулки. Даша с удивлением услышала приглушенные, вкрадчивые звуки клавесина, потом к ним присоединились скрипка и виолончель. Взглянув на чайную коробочку, она не поверила своим глазам. Дамы и кавалеры, нарисованные на ее стенках, чинно танцевали под музыку! Один из кавалеров, высокий господин в голубом с серебром камзоле, перехватив Дашин взгляд, поклонился ей и протянул руку, в которой был зажат лист бумаги.

– Что это?! – воскликнула Даша.

– Ах, это! – старик взглянул на нее. – Я же сказал вам, что это непростая коробочка…

Листок, который протянул Даше кавалер в голубом, плавно спланировал на стол. Даша подняла его.

Это был листок желтоватой от времени почтовой бумаги с золотым обрезом, на нем были изображены одна латинская буква и одна цифра: «D3».

В уголке листка стоял изящный значок, нечто вроде монограммы – маленькая золотая корона.

Приглядевшись к надписи, Даша с удивлением поняла, что это – запись шахматного кода.

– Ферзь на D3! – проговорила она, повернувшись к старику.

– Что вы говорите?! – он оживился, взглянул на доску и радостно потер руки. – А ведь это гениальный ход! Вы прекрасный шахматист, Дарья Александровна!

– Но это вовсе не… – начала Даша, она хотела сказать, что не она придумала такой ход, но кавалер в голубом поднес палец к губам, призывая ее к молчанию. Даша пожала плечами и замолчала. Кавалер улыбнулся ей, послал воздушный поцелуй, подал руку своей даме и продолжил танцевать менуэт.