Читать книгу "Маска Нерона"

Старик поставил белого ферзя на поле D3 и удовлетворенно улыбнулся:

– Ну, посмотрим, как ему это понравится!

– О ком вы говорите? – спросила его Даша. – С кем вы играете?

– Это сложный вопрос… – хозяин помрачнел. – Хотел бы я сам знать ответ на него… Боюсь, что этого никто не знает. Однако исход нашей партии важен, очень важен! И вы, Дарья Александровна, очень помогли мне. Скажите, кто научил вас играть в шахматы?

– Мой дед, – проговорила она неохотно. – Он с самого раннего детства учил меня играть, почти каждый день упражнялся со мной, но я никогда не думала, что у меня хорошо получается!

– Вы скромничаете! – воскликнул старик. – Николай Евгеньевич очень хорошо научил вас, но не это главное – у вас наверняка от природы были к этому незаурядные способности!

Даша удивленно, с подозрением взглянула на хозяина:

– Откуда вы знаете, как звали моего деда?

– Как же я могу не знать! – старик развел руками. – Я был с ним знаком, хорошо знаком!

– Очень странно… – проговорила Даша. – Я никогда не видела вас в доме деда.

– Немудрено! Мы с вашим дедом были знакомы задолго до вашего рождения… – Старик заметил, что она хочет еще о чем-то спросить, и предупредил ее вопрос: – Но сейчас не это важно. Про Николая Евгеньевича мы поговорим в другой раз, а сегодня я пригласил вас не для этого.

– Как? Разве это вы пригласили меня? А мне показалось, что я попала к вам совершенно случайно…

– В жизни не бывает ничего случайного! – возразил старик. – Разве Сапсан не передал вам мое приглашение?

Он повернулся к своей собаке.

Белый пес виновато заскулил.

– Сапсан! – укоризненно проговорил хозяин. – Неужели ты забыл? Как тебе не стыдно! Дарья Александровна невесть что обо мне подумает! Примет за невоспитанного человека!

Пес смущенно закрыл морду лапами и отполз в темноту.

– Не ругайте его! – усмехнулась Даша. – Ему и так досталось от малолетних хулиганов!

– Ах, да, действительно, он мне рассказывал! И сказал о том, как храбро вы себя вели!

– Да какое там… – смущенно отмахнулась Даша. – Все же вы хотели мне что-то рассказать.

– Да, конечно! – Старик уселся поудобнее в своем кресле и внимательно взглянул на Дашу. Сцепил большие тяжелые руки, доверительно наклонился к Даше и проговорил: – Так вот: я пригласил вас для весьма важного и серьезного разговора.

– Слушаю вас, – отозвалась Даша настороженно.

– Разумеется, Дарья Александровна, вы знаете древнюю легенду о том, что когда-то, очень давно, человеческие души были разделены надвое, и с тех пор каждая из этих половинок мучается от своего несовершенства и незавершенности, разыскивает потерянную вторую половину, чтобы вернуть себе прежнюю цельность…

– Ага, тысячу раз слышала! – усмехнулась Даша. – Своими глазами видела рекламу брачного агентства: «Мы поможем вам найти свою вторую половину в любой стране Европы или Америки». Вы что же – по совместительству работаете свахой? Или как нужно называть сваху мужского рода – свахом?

– Всякая истина бывает опошлена и доведена до абсурда, – ответил старик, поморщившись. – Но от этого она не перестает быть истиной. Мир устроен так, что свет не существует без тени, белое не существует без черного – вот как в шахматах. Какой смысл был бы в шахматах с одними белыми фигурами? Только равновесие света и тьмы, только равновесие двух противоположных начал придает миру его яркость и разнообразие. Тень без света мрачна, мертва и безысходна – но ничуть не лучше и свет без тени. Жарким полднем мы прячемся в тень… в общем, все явления имеют свои противоположности – день и ночь, зима и лето, жизнь и смерть… хотя мы предпочитаем жизнь, но в глубине души понимаем, что без смерти она не имела бы смысла…

– Извините, – перебила собеседника Даша. – Уже поздно, я устала, и ваши философские рассуждения плохо до меня доходят. Я не понимаю: какое отношение все это имеет ко мне?

– Потерпите еще немного! – старик поднял руку. – Сейчас я подойду к главному. Итак, все вещи и явления в этом мире имеют свои противоположности. Все круговращение жизни основано на взаимодействии этих противоположностей. Люди давно поняли это – много веков и даже тысячелетий тому назад, они поняли, что жизнь держится на равновесии двух начал, и с давних времен поклоняются двум божествам – светлому и темному. Имена у этих богов были разные – Ормузд и Ариман, Озирис и Сет, Один и Локи, но суть их от этого не меняется, и один не может существовать без другого.

Почти три тысячи лет назад на севере Африки, в Карфагене, также поклонялись двум великим божествам – светлому богу Мелькарту и кровожадному Молоху, или Ваалу. Жрецы Мелькарта и Молоха издревле враждовали, но они знали, что только равновесие великих богов способно сохранить и поддержать равновесие мира. Символом этого равновесия была священная двуликая маска, хранившаяся в тайном храме под дворцом правителей Карфагена.

Однако римские легионы разрушили Карфаген, уничтожили храмы обоих богов. Пески пустыни засыпали некогда многолюдные улицы и площади великого города, на месте величественных храмов разбивают свои шатры кочевники-бедуины…

– Все это очень интересно, – перебила его Даша. – Но нельзя ли покороче… я устала…

– Я уже почти закончил! – успокоил ее старик. – Как я уже сказал, храмы были разрушены – но жрецы Мелькарта и Молоха чудом уцелели, они продолжали служить своим богам в тайных святилищах, спрятанных от посторонних глаз в горных пещерах и рукотворных подземельях, на безлюдных островах и в пустыне. Сохранились и хранители священной двуликой маски, хранители священного равновесия. Жрецы Молоха пытались завладеть этой маской, чтобы обеспечить своему богу перевес в многовековой борьбе света и тьмы. Трудно вообразить, что случилось бы с миром, если бы им это удалось! Однако хранители маски сумели спрятать ее. Чтобы это было легче сделать, вместо древней большой золотой маски они изготовили ее маленькую копию, в которую вложили священную силу, удерживающую в равновесии мировые начала. Так возникла Малая Маска, которую две тысячи лет безуспешно ищут служители Светлого и Темного божества… В какой-то момент маска случайно разделилась на две половинки… Хранители не смогли удержать их.

С тех пор половинки маски странствуют по свету, попадают в руки простых людей – и никак не могут соединиться. Хрупкое равновесие мировых начал едва удерживается, и с каждым годом сделать это становится все труднее…

Голос старика убаюкивал Дашу. Она очень устала, и теперь, в тепле и покое, ей становилось все труднее бороться со сном. В какой-то момент ей вдруг привиделось медное изваяние быка с окровавленными рогами. Даша вздрогнула и проснулась.

* * *

Она сидела на садовой скамье посреди пустынного сквера. Рядом с ней на этой же скамье сидел небритый тип неопределенного возраста в потертом черном пальто без пуговиц. Глядя в сторону с самым невинным видом, он осторожно шарил левой рукой в Дашином кармане.

– А ну, пошел вон, козел! – крикнула Даша и пнула вора ногой по щиколотке.

Тот вскочил, замахал руками, как ветряная мельница крыльями, и истошно заголосил:

– Сижу, никого не трогаю, ничего плохого не делаю, дышу перед сном воздухом, а эта ненормальная дерется!

– Пошел вон! – повторила Даша. – Можешь дышать воздухом в другом месте – подальше от меня!

– Сквер общественный, я имею полное право тут находиться… – проворчал вор, потирая ушибленную ногу.

– Сейчас еще добавлю! – пообещала Даша.

Вор припустил прочь, что-то обиженно бормоча и время от времени оглядываясь.

Даша огляделась.

Как уже было сказано, она сидела на скамье в сквере, расположенном посреди той улицы, куда привела ее белая собака. Вон там, чуть левее, светится витрина круглосуточного магазина, дальше – химчистка и прачечная, а между ними должен быть тот самый магазинчик, в котором она разговаривала со странным стариком… Как же он назывался, этот магазин? Как-то очень странно… Ах да, «Колониальные товары». И еще имя хозяина было написано…

Даша встала, зябко поежившись – на улице было довольно-таки холодно.

Она подошла к лавке, желая прочитать имя владельца на вывеске…

И удивленно застыла: над дверью висела совсем другая вывеска! На белом фоне ярко-красными буквами было написано:

«Стоматологическая клиника «Щелкунчик».

Даша протерла глаза, еще раз прочитала надпись на вывеске – нет, ничего не изменилось, перед ней была стоматология.

Что же это получается? Она, как последняя бомжиха, заснула на садовой скамейке, и ей приснился странный магазин, и его удивительный хозяин, и его шахматная партия с неким невидимым противником, и странный разговор…

Стыд-то какой! Она, приличная женщина, заснула на улице!

Оставалось утешаться тем, что ее никто не видел, кроме того неудачливого воришки…

Что делать? Зря она набросилась на воришку – у нее в карманах пусто, ни денег, ни документов. Карточки проездной – и то нет. Однако в кармане что-то бренчало, и при ближайшем рассмотрении это «нечто» оказалось ключами от квартиры. Очевидно, убегая из дома, она машинально сунула их в карман куртки.

Даша еще раз огляделась по сторонам.

Она узнала улицу и быстро зашагала к дому. Шла долго и во время этой быстрой ходьбы немного успокоилась.

Дверь она открыла, стараясь не шуметь.

К счастью, все уже спали.

Из комнаты свекрови доносились такие звуки, как будто там проводили ходовые испытания спортивного мотоцикла – Лидия Васильевна храпела, как целый полк солдат.

Даша прокралась в спальню, разделась в темноте и скользнула в постель. При свете фонарей, падавшем из окна, было видно, что в комнате относительно прибрано. Муж собрал все фотографии и разложил вещи по местам.

Димка пробормотал во сне что-то нечленораздельное, повернулся на бок и потянул на себя одеяло.

Даша пристроилась на своем краю кровати, натянула на себя краешек одеяла.

Она думала, что долго не сможет заснуть, однако провалилась в глубокий сон, как только голова ее коснулась подушки.

Ей снился огромный зал, уставленный целым лесом квадратных черных колонн. В глубине этого зала, на мраморном возвышении стояло медное изваяние быка. Перед изваянием возвышался жертвенник: массивная золотая чаша, укрепленная на трех звериных лапах, в которой пылало темно-багровое пламя.

По сторонам от медного быка выстроились два ряда людей в длинных черных одеяниях, с черными бородами, заплетенными в десятки тугих косичек. Лица этих людей закрывали золотые маски с гневно сведенными бровями, с перекошенными яростью ртами.

В нише позади медного изваяния кто-то ударил в гонг, и густой, мощный звук заполнил все пространство храма.

Звон начал затихать, но тут же два ряда жрецов запели низкими, глубокими голосами.

Это было странное песнопение – в нем звучали и мольба, и гнев, и страх, но в то же время – торжество и мощь. И еще в этой молитве (а это, судя по всему, была молитва, обращенная к медному богу), еще в этой молитве слышалась какая-то фальшивая нота, какая-то ложь и дисгармония.

Песнопение постепенно затихло, и тогда из самой глубины храма, из ниши за медной статуей, вышел высокий человек в пурпурном плаще.

Лицо его, как и у остальных жрецов, скрывала маска, но из-под маски не виднелась заплетенная в косы борода.

В руках этот жрец нес сверток, закутанный в белое полотно.

Даша услышала детский плач и в ужасе поняла, что сейчас произойдет.

Она попыталась проснуться, но сон не отпускал ее, он оплетал ее подробностями, как паук оплетает свою жертву паутиной. Даша почувствовала запах ладана и сандала, услышала потрескивание огня в жертвеннике, почувствовала исходившее от него тепло – и ледяной холод черных колонн, поддерживавших своды храма.

Человек в пурпурном плаще подошел к жертвеннику, поднял над ним сверток – и вдруг повернулся к Даше, взглянул ей прямо в глаза сквозь пустые глазницы своей маски.

– Пощади ребенка, – прошептала Даша едва слышно.

Она думала, что ее шепота никто не услышит, но внезапно в храме наступила глубокая тишина, и эти два слова прозвучали необыкновенно громко.

Во всяком случае, священнослужитель услышал их.

– Пощадить? – спросил он, и, хотя лицо его было закрыто маской, Даша почувствовала, что он усмехнулся. – Разве о пощаде идет речь? Этому ребенку, отпрыску богатой и знатной семьи, выпала счастливая и завидная участь! Он будет принесен в жертву великому Молоху, он предстанет перед грозным ликом бога! Многие родители принесли в храм своих первенцев, чтобы пожертвовать их богу – но только этому повезло! Только он оказался достоин предстать перед Молохом! Только он достоин передать богу наши молитвы!

– Пощади ребенка! – повторила Даша гораздо громче. На этот раз ее голос наполнил храм, как незадолго до этого – гром гонга и песнопение жрецов. – Никакое божество не стоит того, чтобы ради него убивать невинного ребенка!

– Не убивать, а возрождать к вечной жизни! – прогремел ответ жреца. – Впрочем, если ты хочешь, чтобы этот ребенок остался жив, отдай нам то, что тебе не принадлежит!

– Что? – переспросила Даша.

– То, что тебе не принадлежит! – повторил жрец и, поскольку она молчала, вновь поднял ребенка над пылающим жертвенником.

Ребенок зашелся оглушительным криком.

Даша закрыла глаза, чтобы не видеть ужасную сцену, зажала уши, чтобы не слышать этот крик, но он пробивался в ее голову, пронизывал ее мучительной болью…

Даша вскрикнула – и проснулась.

* * *

– Мерзавец! Скотина! Деревенщина! – белокурый юноша вскочил, ударил нерасторопного цирюльника в нос, в нетерпении оглянулся на дверь. – Стража!

В дверях безмолвно возник рослый преторианец и замер, ожидая приказаний.

Цирюльник упал на колени, опустил глаза, взмолился:

– Я не виноват! У меня просто дрогнула рука! Прошу тебя, несравненный, пощади меня!

– А ты меня пощадил?! – юноша топнул ногой. – Посмотри, как ты порезал мое лицо! Варвар! Убийца! Надо еще выяснить, не сделал ли ты это по наущению моих врагов! – Он повернулся к преторианцу и приказал: – В колодки изменника! На галеры его! Пусть помнит о том, как он порезал императора!

Вдруг занавеска, закрывавшая вход в соседнюю комнату, колыхнулась, и взбешенный юноша увидел плотного приземистого человека с широким решительным лицом. Он смотрел на юного императора с молчаливым укором.

Ну да, опять он! Конечно, это он – Луций Анней Сенека, наставник, которого вызвала из ссылки Агриппина для своего сына, юного императора. Нигде от него не укроешься! Всюду он возникает в самый неподходящий момент со своей постной физиономией! Прав, прав был его приемный отец, покойный император Клавдий, отправивший зазнавшегося философа в ссылку! И незачем было его оттуда возвращать, но Агриппина, мать императора, всегда и во всем поступает по-своему.

Хотя, надо признать, именно она принесла Нерону императорскую власть.

Когда Калигулу убили восставшие преторианцы, к власти пришел его дядя, пожилой незаметный Клавдий. Он возвратил из ссылки свою опальную племянницу и выдал ее замуж за сказочно богатого Гая Саллюстия Криспа. Вскоре старый муж Агриппины умер, оставив ей все свое состояние. А чуть позже Мессалина, жена Клавдия, попала в немилость и была казнена.

И старый император по совету приближенных женился на своей племяннице.

После этого Агриппина сделала все, чтобы Клавдий назначил Нерона своим наследником. Ее план увенчался успехом, Нерон стал императором, но мать слишком часто напоминает, кому он этим обязан…

– Ты не забыл, принцепс, что я говорил тебе о милосердии и сдержанности? – проговорил Сенека, незаметным жестом отослав преторианца.

– Не много ли ты на себя берешь, старик? – раздраженно бросил император. – Ты говоришь о милосердии? А он – он думал о милосердии, когда располосовал мне лицо?

– Он был неосторожен, но в этом нет злого умысла, – ответил Сенека. – Он – человек маленький, ему мало дано судьбой, значит, глупо с него много спрашивать. Тебе же, принцепс, дано очень много, значит, у тебя много обязанностей!

– Обязанности, обязанности! – проворчал юноша. – Неужели у меня есть только обязанности? Я – Нерон Клавдий Цезарь Август Германик, первый сенатор, император, трибун и принцепс сената, – не могу по своей воле покарать жалкого брадобрея?

– Цезарю многое непозволительно именно потому, что ему позволено все! – отчеканил Сенека, словно выбил надпись на золотой монете, и добавил: – Каждый твой поступок, принцепс, становится известен народу, а зачастую – остается в истории, значит, ты должен выглядеть и действовать достойно. Главное же – ты должен соблюдать законы, тем самым подавая пример подданным.

– Какой закон я нарушил, пожелав наказать этого безрукого брадобрея? – огрызнулся Нерон.

– Иные неписаные законы тверже писаных! – отрезал Сенека. – К примеру, принцепс, твой плащ всегда должен быть аккуратно застегнут, даже когда ты в собственных покоях…

Он поднял с полу и протянул Нерону заколку для плаща. Две театральные маски смотрели с этой заколки на юного императора – одна простодушно смеялась, другая грозно скалилась. Нерон взял заколку, аккуратно заколол край плаща – и почувствовал, что Сенека, как всегда, прав. Он, властитель великой империи, не может позволить себе подобные вспышки ярости. Чтобы владеть страной, нужно прежде всего владеть своими чувствами.

– Ты прав, наставник, ты, как всегда, прав, – проговорил он, чувствуя, как гнев покидает его душу.

Сенека действительно прав: обладать высшей властью достоин лишь тот, кто владеет самим собой.

* * *

Репетиции закончились, театр опустел, вечерний спектакль не был назначен – электрики меняли освещение.

Александра хотела было уйти домой, но вдруг вспомнила, что завтра дают «Много шума из ничего», она играет в этой пьесе роль Беатриче, и неплохо бы заранее поискать костюм, потому что мало ли куда он мог подеваться за две последние недели. С этой целью она решила заглянуть в костюмерную и убедиться, что с костюмом не будет неожиданностей и осложнений.

Там она застала старшую костюмершу Маргариту Васильевну.

Маргарита работала в театре тысячу лет, прекрасно знала всех знаменитых актрис и режиссеров, начинавших здесь свою карьеру, и называла старых заслуженных примадонн не иначе как Леночками и Тамарочками, а актрис помоложе – исключительно деточками. И перед ней все невольно заискивали, включая даже Сергея Константиновича. Александру она называла Шурочкой. Этого уменьшительного имени Александра не выносила и никому другому не позволила бы так себя называть, но от Маргариты приходилось терпеть.

– Маргарита Васильевна, душечка! – разлетелась с порога Александра. – Мне завтра Беатриче играть, как там платье – в порядке?

– Беатриче? – костюмерша как будто немного смутилась. – Шурочка, понимаешь, пока тебя не было, Беатриче играла Слезкина, а она немного полнее тебя…

– Немного? – фыркнула Александра. – Да она меня как минимум на три размера толще!

– Ну уж и на три… Это она сейчас, конечно, располнела, в положении, а раньше…

– Так что с платьем?

– Платье пришлось расставить, но ты не беспокойся, деточка, я его отдала Люсе, она его наверняка уже привела в порядок. Ты посиди минутку, я к ней схожу и принесу…

– Может быть, я сама… – заикнулась было Александра, но костюмерша уже вышла и закрыла за собой дверь.

Александра села в старое кресло, обитое вытертым зеленым ситцем. Это кресло предназначалось для посетителей, сама Маргарита сидела обычно в другом, бархатном. Она посидела минут десять, закрыв глаза и откинув голову на неудобную спинку. В свое время она приучила себя расслабляться в любую свободную минутку, при ее профессии без этого нельзя. Но сейчас желанный покой никак не наступал. Она встала, прошлась взад-вперед, снова села. Взглянула на часы.

Было уже время обеда, ей хотелось есть, хотелось домой, а Маргарита словно сквозь землю провалилась.

Александра решила не дожидаться ее, прийти завтра пораньше и зайти за платьем перед спектаклем. Она встала, подошла к двери, попыталась ее открыть…

Дверь была заперта.

Вот это номер! Маргарита заперла ее в костюмерной то ли по забывчивости, то ли еще почему, а сама, скорее всего, отправилась домой – вечернего спектакля-то сегодня не будет! Странно, раньше на нее никогда не находила такая рассеянность, видимо, возраст дает себя знать.

И что теперь ей прикажете делать?

Ночевать в театральной костюмерной?

Вот уж это никак не входило в сегодняшние планы Александры!

Она снова попыталась открыть дверь – и опять без малейшего успеха. Тогда она постучала в нее, надеясь, что ее кто-нибудь услышит, но на ее стук никто не отозвался. Наверняка из театра уже все ушли, рабочие шумят и не услышат ее стука, а сторож еще не пришел.

Она снова уселась – на этот раз в бархатное кресло Маргариты – и мрачно уставилась на дверь.

Может быть, Маргарита просто заболталась с Люсей, или платье еще не готово, и она все же вернется и выпустит свою пленницу? Но с чего она дверь-то заперла, хотелось бы знать…

Вдруг на глаза Александре попалась задернутая плюшевая занавеска в дальнем углу костюмерной. Эта занавеска отчего-то буквально притянула к себе ее взгляд.

В конце концов она встала, подошла к занавеске и отдернула ее.

За занавеской оказалась низкая обшарпанная дверь.

Александра повернула дверную ручку. Дверь была не заперта, она открылась с болезненным ревматическим скрипом, за ней обнаружился темный коридор, из которого на Александру повеяло затхлостью и застарелой пылью.

Но, так или иначе, этот коридор куда-то вел, а все пути в театре, как известно, ведут в театральное фойе и оттуда – на свободу…

Александра решительно шагнула в темноту, слегка пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку.

Впрочем, ей только в первый момент показалось, что тут темно, очень скоро она начала различать очертания предметов.

Коридор был незнакомый, хотя Александра работала в театре достаточно давно и считала, что знает здесь все уголки и закоулки. Но в этом месте она прежде не бывала.

Она медленно пошла вперед, оглядываясь по сторонам, чтобы найти какую-нибудь дверь, ведущую в знакомые помещения. Наконец она увидела впереди полоску света, пробивавшуюся из-под двери.

Подойдя к этой двери, она почувствовала внезапную робость и, прежде чем войти, постучала.

– Входите! – донесся из-за двери сильный, звучный голос.

Александра открыла дверь и вошла.

Она оказалась в большой полутемной комнате, освещенной единственной свечой в старинном серебряном подсвечнике. При свете этой свечи она разглядела старика, сидящего в черном кресле с резной деревянной спинкой – должно быть, позаимствованном из театрального реквизита. Старик был одет в старомодную шелковую куртку с ярким шейным платком. В полутьме помещения Александра не смогла разглядеть его лица, она увидела только блестевшие в темноте яркие глаза и большие морщинистые руки, лежавшие на краю низкого столика. На этом столике перед ним стояла какая-то коробка, в которую старик заглядывал с живейшим интересом.

Вся остальная комната пряталась в темноте, и Александре на какой-то миг померещилось, что из этой темноты на нее глядят чьи-то многочисленные недоверчивые и настороженные глаза.

Услышав шаги Александры, старик оторвался от своего занятия, повернулся к ней и проговорил:

– Проходите, Александра Александровна, посидите со мной!

– Вообще-то, мне некогда, я хотела только спросить, как отсюда попасть к выходу из театра, – проговорила Александра растерянно. – Представьте, я заблудилась… – Тут она спохватилась: – Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Ну, что вы! – старик улыбнулся. – Кто же не знает вас… в нашем театре? Ну, все же присядьте, посидите немного со стариком, а то у меня такие скучные собеседники…

Не вставая с места, он поставил на стол еще одну свечу в таком же серебряном подсвечнике, зажег ее.

В комнате стало значительно светлее, и Александра разглядела висевшие на стенах театральные костюмы – расшитые камзолы, фраки, платья с кринолинами, наряды придворных и крестьян, гвардейцев и разбойников. Тут же, рядом с этими костюмами, висели большие, искусно сделанные куклы-марионетки с живыми, выразительными лицами. Именно их глаза Александра и увидела в темноте.

И еще при свете второй свечи она отчетливо разглядела лицо старика.

Это лицо было покрыто густым, глубоко въевшимся, многолетним загаром, выдублено беспощадным солнцем южных морей, обветрено соленым ветром всех океанов и исполосовано кривыми глубокими шрамами, как у старого пирата.

«Какое интересное, необычное, выразительное лицо! – подумала Александра. – Я уверена, что никогда не видела его в театре, и вообще никогда раньше не видела, но отчего же оно кажется мне таким странно знакомым?»

– Присаживайтесь, Александра Александровна! – повторил старик и придвинул ей обычный стул.

Она невольно подчинилась ему и спросила:

– А вы давно работаете в нашем театре?

– Давно ли я работаю в театре? – переспросил старик. – Можно сказать, всю жизнь… ведь, как известно, вся наша жизнь – театр, по крайней мере, так говорил один ваш коллега…

– Вы, наверное, бутафор? – продолжала расспрашивать старика Александра.

Старый незнакомец вызвал у нее неподдельный интерес, и она уже забыла, что спешит домой.

– В каком-то смысле… – уклончиво ответил он и придвинул к ней то, что в первый момент показалось ей коробкой. – Вот занимаюсь я, к примеру, и такими вещами.

Приглядевшись, Александра поняла, что это – сценический макет, какие изготавливают театральные художники, чтобы представить – в объеме – декорации и оформление будущего спектакля.

Макет представлял собой мрачный, скудно обставленный зал средневекового замка. В одном конце, на возвышении, стоял трон, на нем сидел, склонив голову на плечо, плотный широколицый человек средних лет. Чуть в стороне, в деревянном кресле, похожем на кресло старика, сидела женщина со следами былой красоты на лице. В правой руке она сжимала маленький веер из черных кружев. На круглом столике перед ней стоял крошечный серебряный кубок. Александра подивилась тому, насколько тщательно и мастерски были изготовлены все детали макета и насколько хорошо были сделаны обе куклы: лица их выглядели совершенно живыми, казалось, что они дышат и вот-вот заговорят. Даже кубок на столике казался совершенно настоящим, и в нем вроде бы плескалось красное вино.

Не сразу она заметила в другом конце зала еще двух кукол, точнее – двоих людей. Эти были гораздо моложе, один – очень высокий, с длинными руками и ногами, с длинным злым лицом, второй – среднего роста, чуть полноватый и бледный. Оба держали в руках шпаги и, судя по их позам, собирались приступить к поединку.

– А, так это финальная сцена «Гамлета»! – догадалась Александра. – Поединок Гамлета и Лаэрта!

– Совершенно верно! – старик улыбнулся. – Вам ли не узнать эту сцену! Вы же профессионал! Но вы, конечно, помните, чем она обычно заканчивается?

– Горой трупов, – машинально ответила Александра. – Что значит – обычно? По-моему, эта сцена всегда заканчивается одинаково. Режиссеры придумывают новые прочтения, одевают героев в современные костюмы или вовсе раздевают их, но сюжет драмы от этого не меняется. Гамлет смертельно ранит Лаэрта, тот, умирая, заверяет своего противника, что он успел поцарапать Гамлета отравленной шпагой, так что жить ему осталось недолго. Его мать, королева Гертруда, по ошибке пьет отравленное своим мужем вино, которое он приготовил для того же Гамлета, и Гамлет убивает короля Клавдия отравленной шпагой. В общем, все участники этой сцены погибают, и появляется Фортинбрас, чтобы произнести свою заключительную реплику.

– Вы правы, конечно, – кивнул старик, – обычно так и бывает. Но этот макет не совсем обычный, и события могут повернуться вовсе не так, как задумал Шекспир.

С этими словами он достал из кармана старинные серебряные часы-луковицу и завел их.

В ту же секунду по комнате пронесся порыв ветра. Он качнул пламя свечей, и странные, фантастические тени заметались по углам. Александре даже померещилось, что развешанные по стенам куклы-марионетки ожили, зашевелились, принялись строить ей страшные и смешные гримасы. Впрочем, наверняка это была просто игра света и тени.

Но самым удивительным оказалось не это.

Куклы в картонной коробке макета зашевелились, как живые актеры. Клавдий потер руки и сел поудобнее, Гертруда шумно вздохнула и принялась обмахиваться веером.

– Что это?! – взволнованно прошептала Александра. – Мне кажется или они движутся?..

– Тс-с! – старик приложил палец к губам и глазами указал на другой конец зала.

Там противники, вооруженные рапирами, двинулись навстречу друг другу. Гамлет встал в боевую позицию, поднял крошечный клинок и воскликнул:

 
Ну, в третий раз, Лаэрт, и не шутите,
Деритесь с полной силой. Я боюсь,
Вы неженкой считаете меня.
 

Лаэрт взмахнул своей рапирой и ответил:

 
Вам кажется? Начнем…
 

Крошечные бойцы скрестили клинки. Они поочередно наступали друг на друга, делали выпады, обманные движения, но ни один из ударов не достигал цели.

– Удивительная игрушка! – проговорила Александра, наблюдая за поединком. – Вы сами сделали ее?

– Игрушка? – переспросил старик. – Это вовсе не игрушка! Этот поединок, Александра Александровна, очень важен. От его исхода зависят судьбы многих людей… и не только людей.

– Что вы говорите? – в голосе Александры против ее воли прозвучала насмешка. – Ведь исход этого поединка давно известен, рапира отравлена, как и вино в кубке, так что всех персонажей в самом ближайшем времени ожидает смерть.

– Никогда ни в чем нельзя быть уверенным! – возразил бутафор. – Дуэль – такое дело, где все, или почти все, определяется везением. Кроме того, в нее всегда могут вмешаться высшие силы…

Гамлет и Лаэрт продолжали обмениваться ударами. Гертруда вдруг протянула руку, взяла серебряный кубок и воскликнула:

 
За твой успех пьет королева, Гамлет!
 

Клавдий приподнялся и взволнованно произнес:

 
Не пей вина, Гертруда!
 
 
Мне хочется! Простите, государь! —
 

возразила она и уже поднесла было кубок к губам, но вдруг порыв сквозняка пролетел по комнате. Пламя свечей качнулось, Гертруда испуганно вскрикнула и уронила кубок. Красная жидкость разлилась по столу.

– Я же говорил вам, – старик покосился на Александру, – всегда могут вмешаться высшие силы!

– Но как же так, – Александра невольно возмутилась, как человек, преданный театру. – Как же так, ведь в пьесе Шекспира этого не было! Гертруда выпила отравленное вино и умерла…

– Разве вы не знаете, Александра Александровна, что автор далеко не всегда властен над своими героями? С какого-то момента они перестают подчиняться его мыслям и желаниям и начинают жить и действовать по своей собственной воле. Причем это тем более верно, чем талантливее автор и, соответственно, чем лучше и правдоподобнее выписаны характеры персонажей, тем более живыми они выглядят.