Текст книги "Петербургские поляки в городском фольклоре. Мистические тайны, предсказания, легенды, предания и исторические анекдоты"
![](/books_files/covers/thumbs_240/peterburgskie-polyaki-v-gorodskom-folklore-misticheskie-tayny-predskazaniya-legendy-predaniya-i-istoricheskie-anekdoty-179641.jpg)
Автор книги: Наум Синдаловский
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Дача Безбородки —
Скверная земля!
Ни вина, ни водки
В ней достать нельзя.
Ко всему сказанному можно добавить, что Пушкин, несмотря на приятельские отношения, Кукольника не жаловал, относился к нему иронически и таланта в нем не признавал. В Кукольнике «жар не поэзии, а лихорадки», – говорил Пушкин. Правда, и Кукольник платил ему тем же. Однажды в дневнике он признался: Пушкин «был злой мой враг».
2
В начале 1830-х годов новой литературной сенсацией пушкинского Петербурга стал известный нам Николай Васильевич Гоголь.
![](i_025.jpg)
Н. В. Гоголь
Писатель украинского происхождения с польскими корнями, Николай Васильевич Гоголь родился в 1809 году в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии в семье, происходившей из старинного дворянского рода Гоголь-Яновских.
Точной даты рождения будущего писателя никто не знает. Одни источники называют 20 марта, другие – 19-е. Официально принята первая дата. Однако и это еще не все. В путаницу с датой рождения внесли свой вклад еще и цивилизационные условности. Издержки, связанные с переходом от одного календарного стиля к другому, привели к тому, что самый мистический русский писатель, согласно григорианскому календарю, введенному в Советской России в феврале 1918 года, родился уже не в марте, а в апреле, да еще в самый мистический день года – 1 числа. Заметим в скобках, что Гоголю еще повезло. Хорошо, что он не появился на этот свет, например, в конце декабря. Тогда, благодаря такой календарной неразберихе, он был бы лишен не только своих законных дня и месяца, но еще и собственного года рождения.
Впрочем, мистическая судьба не ограничилась путаницей с датой рождения будущего писателя. Она вмешалась и в его наследственную фамилию. Подлинная родовая фамилия Гоголя – Гоголь-Яновский. Этимология и той и другой половин этой грамматической конструкции хорошо известна. Первая происходит от имени водоплавающей птицы из семейства утиных – селезня, которого в народе за гордый независимый, щегольской вид частенько называют франтом. Отсюда, вероятно, происходят народные выражения «ходить франтом» или «ходить гоголем».
Понятно, к самому Гоголю эти фразеологизмы не имеют никакого отношения. Но городской фольклор, любимцем которого Гоголь стал почти сразу, не обошел своим вниманием эту часть фамилии писателя. Согласно вульгарной, то есть народной, этимологии, знаменитый напиток из яичных желтков с сахаром под названием «гоголь-могель» завез в Петербург Гоголь, который, как утверждает легенда, происходил из города Могилева. И хотя мы знаем, что это не так, заметные следы могилевского присутствия в гоголевском роду все-таки существуют. Они хорошо известны биографам писателя. В дворянской грамоте, полученной дедом писателя Афанасием Демьяновичем Гоголем-Яновским, упоминается его предок Евстафий Гоголь, который, как об этом черным по белому написано в грамоте, «был полковником подольским и могилевским».
Что касается второй части фамилии – Яновский, то она, как утверждают исследователи жизни и творчества писателя, происходит от некоего Яна, польского шляхтича, жившего еще в XVII веке. Заметим, что родовое имение Гоголей Васильевка среди поселян имело и другое название – Яновщина. Но сам Гоголь, видимо, об этом или не знал, или не хотел знать, или знал, но не связывал его с именем своего далекого предка. Во всяком случае, приехав в Петербург, он решительно отбросил вторую половину своей фамилии, говоря при этом, что ее «поляки выдумали». Сам себя Гоголь считал малороссом, то есть украинцем. Правда, есть документальное свидетельство, что однажды он воспользовался этой частью своей родовой фамилии, использовав ее в несколько измененном виде в качестве псевдонима. Одну из своих статей, опубликованных в Петербурге, он подписал: «Г. Янов», что должно было, видимо, расшифровываться как «Гоголь-Яновский».
Итак, род Гоголей-Яновских ведет свое начало от Ивана (по-польски Яна) Яковлевича, выходца из Польши. Иван Яковлевич, очевидно, принадлежал к старинной польско-шляхетской фамилии Яновских, известных с XIV века (Janowskich), которые уже несколько веков пользовались гербом «Ястшембец» (Jastrzеbiec), тем самым гербом, которым официально пользовались и потомки Ивана – украинско-русские Гоголи-Яновские. Этот герб был выбран неслучайно. Дед писателя, сориентировавшись в новой политической обстановке, настаивал на своем польско-рыцарском происхождении. А помня, что гоголь все-таки – птица, он для своей будущей дворянской династии выбрал из польского гербовника и соответственный герб с ястребом. Его шлем венчала дворянская корона, на котором сидела птица, держащая в лапе серебряную подкову счастья, символ удачного брака с наследницей знатного дворянского рода Лизогубов. Мать писателя Гоголя также принадлежала к старинному польскому шляхетскому роду – Косяровских (Kosiarowskich).
Если верить фольклору, рождение будущего автора «Ревизора» и «Мертвых душ» было угодно Богу, то есть оно было предопределено свыше. Согласно семейной легенде, отцу будущего писателя Василию Афанасьевичу, когда ему было всего 13 лет, как-то раз во сне явилась Богородица и указала на маленькую девочку, якобы игравшую в это время на улице: «Пройдет время, и ты женишься на ней». Прошло время, и однажды в дом к Афанасию Демьяновичу нагрянули гости из соседнего селения. Среди них была юная девушка, в которой его сын Василий, к всеобщему удивлению, тут же узнал того самого ребенка из своего давнего сна. Он будто бы рассказал об этом отцу, тот – своему гостю, слово за слово, и в конце концов состоялась помолвка, а затем и свадьба, в результате чего через положенное время у молодых родился мальчик, названный Николаем.
В Петербург Гоголь приехал в 1828 году 18-летним юношей после окончания Нежинской гимназии. Поселился в доме аптекаря Трута у Кокушкина моста, рядом с не существующим ныне Вознесенским собором. Но вскоре переехал на четвертый этаж дома № 39 по Большой Мещанской улице.
В середине XIX века домом № 39 владел известный петербургский каретный мастер Иоганн Альберт Иохим. В петербургском городском фольклоре его дом сохранился именно под этим именем: «Дом Иохима». Репутация Иохима в Петербурге была высокой. Достаточно сказать, что он был награжден Малой золотой медалью за кареты, представленные на Первой всероссийской мануфактурной выставке 1829 года, а его имя даже попало в петербургские путеводители. Так, один из них отмечал, что немецкий каретный мастер «с бо́льшим вкусом отделывает свою работу, нежели парижские, лондонские и брюссельские мастера». Гоголь сполна отблагодарил своего домовладельца, увековечив имя его в «Ревизоре». Помните, как во 2-м действии комедии Хлестаков сокрушенно произносит: «Жаль, что Иохим не дал напрокат кареты»? У Гоголя ничего случайного не бывает, и то, что рядом с именем петербургского каретного мастера нет никаких иных сведений о нем, говорит лишь о том, что имя его было хорошо известно далеко за пределами столицы.
Как и все доходные дома, «Дом Иохима» был густо населен людьми самых различных сословий. В одном из писем домой Гоголь сообщает: «Дом, в котором обретаюсь я, содержит в себе 2-х портных, одну маршанд де мод (модистку. – Н. С.), сапожника, чулочного фабриканта, склеивающего битую посуду, декатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку». Как видим, самый обыкновенный доходный дом, никак не похожий на пустующий средневековый замок, наполненный бестелесными призраками. Напротив, он всегда был битком набит множеством весьма конкретных обитателей.
Между тем в истории петербургского городского фольклора этот дом хорошо известен по микротопониму «Дом с привидениями». Скорее всего, это можно объяснить тем, что сама улица в начале XIX века заселялась в основном ремесленниками-немцами. Здесь постоянно слышалась немецкая речь, из уст в уста передавались средневековые немецкие легенды, некогда вывезенные с родины, детям читались немецкие сказки, в повседневном быту бережно сохранялись традиции далекой Германии. И воспоминания о таинственных легендах, старинных преданиях и привидениях именно здесь могли оказаться вполне естественными и привычными. Понятно, что это не могло не повлиять на мифологический образ мыслей его обитателей. Гоголь в этом смысле исключением не был.
В Петербурге Гоголь потерпел первые серьезные творческие неудачи. Впав в отчаянье, он уничтожил неудавшуюся поэму «Ганц Кюхельгартен», над которой «жестоко посмеялись журналисты». Поэма была опубликована под псевдонимом В. Алов. И Гоголь до конца жизни так никому и не смог признаться в том, что псевдоним В. Алов и сама поэма принадлежат ему. Если верить петербургской молве той поры, сжег и другие рукописи. Место сожжения известно. Это гостиница «Неаполь», что стояла на углу Екатерининского канала и Вознесенского проспекта. Гоголь снял здесь дешевый номер в самом конце длинного коридора, вместе со слугой перенес в него скупленный тираж несчастной поэмы и предал его огню.
Это был первый признак неизлечимой душевной болезни. Именно тогда в воспаленном мозгу молодого писателя впервые поселился страшный «вирус самосожжения», как выразился один исследователь творчества писателя. Затем рецидив болезни проявится летом 1845 года, когда Гоголь, находясь за границей, сожжет рукопись нескольких глав второго тома «Мертвых душ», чтобы, как он утверждал, «начать все заново». Тогда его самочувствие резко ухудшилось. А затем этот вирус сожжения жестоко проявит себя в Москве, когда уже зрелый и широко признанный, но душевнобольной писатель будет вновь бросать в пылающее огнем каминное жерло бесценные листы рукописи 2-го тома «Мертвых душ», а затем обречет на умирание и самого Гоголя.
Но об этом позже. А пока вернемся в Петербург конца 1830-х годов. К счастью для отечественной культуры, отчаянье от неудачи с юношеской поэмой не сломило Гоголя. Он продолжает настойчивые попытки войти в литературную среду Петербурга и для этого делает все возможное, чтобы познакомиться с виднейшими представителями русской литературы Пушкиным и Жуковским. Получилось не сразу. Первая попытка сблизиться с Пушкиным оказалась неудачной. Более того, она его разочаровала. Как утверждает предание, Гоголь приехал к нему в гостиницу Демута, где Пушкин в то время проживал, рано утром, Пушкин еще спал. «Верно, всю ночь работал?» – с участливым пониманием спросил он слугу. И услышал в ответ: «Как же, работал, в картишки играл». Это повергло восторженного провинциала в шок. По идеальному, романтическому образу поэта, созданному в сердце Гоголя еще до приезда в Петербург, был нанесен сокрушительный удар, как, впрочем, и по образу всей Северной столицы, на которую юный Гоголь возлагал огромные надежды. Успокоился Гоголь не скоро.
Встреча с Пушкиным все же состоялась. Это произошло в мае 1831 года, Гоголя представили Пушкину на вечере у Плетнева. Затем встречи стали частыми. Но происходили они уже в Царском Селе, где Пушкин жил летом того же года. Гоголь в то время проживал почти рядом с ним, в Павловске. Он служил домашним учителем в аристократической семье Васильчиковых. Правда, пришлось пойти на маленькую хитрость. Чтобы их встречи были более или менее регулярными, Гоголь поведал Пушкину нелепую историю о том, что у него нет постоянного почтового адреса и он просит своего старшего литературного брата, чтобы почта, направленная на его адрес, доставлялась Пушкину в Царское Село. Тот удивился этой необычной просьбе, но все-таки согласился. Гоголь не скрывал радости: цель была достигнута. Он тут же написал матери, чтобы она адресовала письма к нему «на имя Пушкина в Царское Село». Они действительно в то лето часто встречались.
Не все просто складывалось и при попытке сблизиться с Жуковским. Как известно, Гоголь был крайне обидчив и самолюбив. Он не терпел никакой критики в свой адрес. Вот как об этом рассказывается в сохранившемся с тех пор анекдоте. Однажды Гоголь пришел к Жуковскому, чтобы узнать его мнение о своей новой пьесе. После сытного обеда, – а Жуковский любил хорошо покушать, причем любимыми блюдами поэта были галушки и кулебяка, – Гоголь стал читать. Жуковский, любивший вздремнуть после обеда, уснул. «Я просил вашей критики… Ваш сон – лучшая критика», – сказал обиженный Гоголь и, вернувшись домой, сжег рукопись.
Живя в Павловске, Гоголь сблизился с архитектором Александром Брюлловым, жившим там же, на собственной даче, им же спроектированной и построенной. Дача имела вид небогатой итальянской загородной усадьбы с башней и выглядела несколько непривычной для русского глаза. В то время владельцем Павловска был великий князь Михаил Павлович. Если верить фольклору, утверждая проект дачи Брюллова, Михаил Павлович будто бы сказал: «Архитектор. Мог бы и получше».
Брюллов любил проводить время на даче с многочисленными друзьями. Он был большим выдумщиком и затейником. Мог среди ночи поднять гостей и повести их на башню разглядывать звезды. Придумывал самые невероятные развлечения. Гоголь был свидетелем и участником многочисленных выдумок Брюллова. По одному из литературных преданий, образ романтического мечтателя и неисправимого фантазера Манилова из «Мертвых душ» был навеян образом архитектора Александра Брюллова.
![](i_026.jpg)
Е. М. Хитрово
![](i_027.jpg)
Д. Ф. Фикельмон
Был принят Гоголь и в петербургских литературных салонах. В образованных кругах не могли не почувствовать колдовскую мощь его могучего таланта. Современники в своих письмах, воспоминаниях, дневниках, мемуарах не устают повторять его фамилию в ряду самых знаменитых посетителей открытых домов и салонов. О том же свидетельствует и петербургский городской фольклор.
Хозяйкой одного из самых известных литературных салонов в первой половине XIX века была Елизавета Михайловна Хитрово, урожденная Голенищева-Кутузова – любимая дочь великого фельдмаршала. Она была замужем за графом Ф. И. Тизенгаузеном. Через шесть лет после его гибели вторично вышла замуж за генерал-майора Николая Федоровича Хитрово, под чьей фамилией и вошла в историю. В 1819 году Елизавета Михайловна вновь овдовела. С этих пор она начала вести открытый образ жизни.
За сохраненную ею привычку вплоть до преклонного возраста показывать свои обнаженные плечи, в Петербурге ее называли: «Лиза голенька», или просто «Голенька». Владимир Соллогуб на страницах своих петербургских воспоминаний рассказывает, что в аристократических салонах за глаза любили повторять эпиграмму, сочиненную на Елизавету Михайловну:
Лиза в городе жила
С дочкой Долинькой,
Лиза в городе слыла
Лизой голенькой.
Ныне Лиза en gola
У австрийского посла.
Но по-прежнему мила,
Но по-прежнему гола.
Для полного понимания эпиграммы добавим, что «en gola» в переводе означает «парадно одетая». В пушкинском Петербурге это был едва ли не самый модный каламбур, но самые изощренные острословы шли еще дальше. Они объединили это милое прозвище Елизаветы Михайловны с уменьшительным именем ее дочери Дарьи Федоровны Фикельмон, одной из самых известных приятельниц Пушкина. Получалось очень изящно и почти на грани дозволенного: «Доленька и Голенька». Такими находками аристократический салонный фольклор не без оснований гордился.
В доме Елизаветы Михайловны на Моховой улице собирались писатели, среди которых были В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, В. А. Соллогуб, А. И. Тургенев, А. С. Пушкин и многие другие. Бывал и Гоголь. Принимала своих друзей Елизавета Михайловна, как правило, по утрам, лежа в постели. Как утверждает фольклор, когда гость собирался, поздоровавшись с хозяйкой, сесть в кресло, она его останавливала словами: «Нет, не садитесь в это кресло, это – Пушкина; нет, не на этот диван, это место Жуковского; нет, не на этот стул – это стул Гоголя; садитесь ко мне на кровать – это место всех».
Между тем Гоголь создает свои бессмертные «Петербургские повести». Их появление становится событием в петербургском литературном мире. Повести читают. О них говорят и пишут. Но если в основе «Невского проспекта», «Шинели» или «Портрета» – вполне реалистическое отражение подлинного быта петербургских улиц, остро подмеченных писателем, то откуда взялась фантасмагория «Носа», на первый взгляд, не очень понятно. Где он сумел увидеть или, если уж быть абсолютно точным, не увидеть такой нос в повседневной жизни Петербурга? И тут выясняется одно любопытное обстоятельство из истории петербургского городского фольклора.
Оказывается, в описываемое нами время среди «золотой молодежи» пользовались скандальным успехом и широко ходили по рукам непристойные картинки с изображением разгуливающего по улицам мужского детородного органа. Пешком и в карете. В чиновничьем сюртуке и в расшитом золотом генеральском мундире. При орденах и лентах. С моноклем и щегольской тростью. Этакое олицетворение напыщенного служебного чванства. Чернильная душа. Крапивное семя. Канцелярская крыса в пугающем государственном мундире. В народе чиновников не любили и с нескрываемым издевательским сарказмом называли древнейшим коротким и выразительным словом, состоящим всего из трех букв.
Широко пользовались в Петербурге по отношению к чиновникам и наименее обидным синонимом трехбуквенного нецензурного слова: «Хер голландский», происхождение которого восходит к дефиниции моряка, прибывшего из Голландии: «Herr aus Holland», то есть господин, или человек из Голландии. Попав в русский язык, этот грамматический оборот прижился, но расцвел уже в новом качестве. Первая часть этой лексической конструкции, созвучная с названием двадцать третьей буквы славянской кириллицы «х», утратила мягкость своего голландского произношения и стала произноситься по-русски твердо: «хер», а вся лексема в русской транскрипции превратилась в расхожее ругательство. Оставалось только примерить его на канцелярского бюрократа. Именно такого чиновника и изобразил неизвестный художник.
С высокой долей уверенности можно утверждать, что эти скабрезные рисунки были хорошо известны Гоголю. Оставалось только придать им более пристойный вид, а в содержание вложить побольше юмора и иронии. Тогда-то, видимо, и появился в голове писателя образ «симметричного по вертикали» обонятельного органа асессора Ковалева, предательски покинувшего своего хозяина и самостоятельно разгуливающего по улицам Петербурга. К тому же этот человеческий орган назывался вполне цензурным словом, состоящим так же из трех, правда, иных букв. Так что взрывной интерес современников к гоголевскому «Носу» не был случайным. Ассоциации, вызванные гениально найденным невинным эвфемизмом, были вполне определенными.
Справедливости ради добавим, что Гоголь в то время не единственный из творческих личностей, кто обращался к этой безобидной части человеческого лица. В 1830 году в Петербурге выпустили альбом карикатур неизвестного автора под названием «Два часа на Невском проспекте». Одна из них представляет собой акварельный лист с изображением десяти остро утрированных человеческих типов с ярко выраженными непропорционально большими носами. Так что с уверенностью можно сказать, что в гоголевские времена тема носа была весьма актуальной. Достаточно вспомнить пословицы и поговорки с участием этой выступающей части человеческой физиономии от «Нос на семь человек рос, а достался одному» до «Остался с носом» или «Держать нос по ветру». Но именно благодаря Гоголю богатый синонимический ряд идиом, связанных с носом, пополнился новым устойчивым словосочетанием. Теперь в арсенале петербургского городского фольклора, кроме «греческого», «куриного» или «орлиного» носов, появился еще один – «гоголевский нос». Это выражение произносилось, как правило, с издевательским намеком на неестественную, чрезмерную длину этой выступающей части лица.
Такому острому интересу к простому человеческому носу способствовала и интригующая история, дошедшая до первой половины XIX века из давних екатерининских времен. В 1795 году в Петербург прибыл бежавший из Персии опальный персидский принц Муртаза-Кули-Хан. В его свите находился один преданный приближенный, в свое время находившийся в плену у сторонников правящего шаха. Там его зверски пытали и в конце концов изуродовали, отрезав нос. Подобная практика наказаний в Персии была делом обычным, и к такому привыкли, но в России вид безносого перса вызывал отвращение. И Муртаза обратился с просьбой к всемогущему фавориту Екатерины II Платону Зубову, нельзя ли сделать его спутнику приличный протез носа? Зубов с должным вниманием отнесся к просьбе иностранного гостя.
В то время в Академии художеств служил умелый механик Осип Иванович Шошорин, который взялся исполнить необычный заказ. Вскоре уникальный искусственный нос из серебра, с золотым внутренним покрытием и наружным окрасом под натуральный цвет тела, был изготовлен. Персы были довольны, теперь они могли посещать светские салоны, не опасаясь невольных возгласов испуга, отвращения или удивления при виде их товарища.
Реальность этой истории подтверждают найденные в архивах екатерининской канцелярии подлинные документы об оплате работы Шошорина из казенных денег. В счете подробно перечислена стоимость всех затраченных материалов и самой работы мастера. Со временем эта давняя история потеряла признаки реальности и приобрела мифические черты. О ней ходили смутные слухи и фантастические легенды. Понятно, что о них мог знать и Гоголь. У него было высоко развитое фольклорное сознание.
Ко всему сказанному следует добавить, что Гоголь внешностью Аполлона не отличался. Еще в детстве он был «худеньким, нервным, болезненным мальчиком, вечно дичившимся своих товарищей». Недаром еще тогда его прозвали «Таинственным Карлом», вероятно, в равной степени благодаря и карликовому росту, и невероятно длинному носу. Напомним, что «Карлик Нос» – одна из самых известных сказок немецкого писателя Вильгельма Гауфа о мальчике, превращенном злой колдуньей в безобразного длинноносого карлика. И действительно, в Петербурге многие запомнили Гоголя как маленького, сутуловатого «забавного худого человека с лицом, подергивающимся нервной судорогой». К тому же он был от природы скрытен, застенчив, сторонился женщин, никогда не становился героем романтических приключений, свойственных богемным кругам того времени, и, насколько это известно, у него не было ни постоянных, ни временных подруг. Даже его единственная в жизни неудачная попытка посвататься историками считается не более чем семейной легендой графа Михаила Юрьевича Виельгорского, уже известного нам сановника и одного из приятелей Пушкина. В 1850 году Гоголь будто бы просил руки его младшей дочери Анны, но в семье девушки сочли брак с «незнатным, мелкопоместным дворянином, пусть и прославленным писателем» невозможным. На этом невеселом фоне легко поверить и в то, что такой привычный орган человеческого обоняния, как нос, для Гоголя, вероятно, имел гораздо большее значение, нежели для абсолютного большинства остальных людей. Похоже, он своего носа стыдился. Во всяком случае, понимал его неестественность и, говоря современным языком, комплексовал по этому поводу.
Характерен в этом смысле любопытный диалог, состоявшийся между директором Императорских театров князем Сергеем Сергеевичем Гагариным и молодым Гоголем при попытке последнего поступить актером на сцену. Об этом вспоминал впоследствии секретарь Гагарина Н. П. Мундт. «На какое же амплуа собираетесь вы поступить?» – спросил князь. «Я сам этого теперь еще хорошо не знаю, – ответил Гоголь, – но полагал бы на драматические роли». Князь окинул его глазами и с усмешкой сказал: «Ну, господин Гоголь, я думаю, что для вас была бы приличнее комедия». Гоголь, вероятно, смертельно обиделся. Во всяком случае, как утверждает Мундт, за ответом, который ему обещали дать через несколько дней, не явился.
Судя по портретам Гоголя, Гагарин был недалек от истины. Гоголь действительно обладал довольно характерным, длинным, прямым и острым, можно сказать, комичным носом. До сих пор в фольклоре бытует ироничная и далеко не лестная характеристика подобных носов. Легко предположить, какими комплексами страдал по этому поводу человек гордого, самолюбивого и обидчивого характера, какой был у Гоголя.
Кстати, лингвисты вот уже многие десятилетия бьются над смыслом, вложенным Гоголем в имя восточнославянского мифологического повелителя ада Вия, ставшего главным персонажем еще одной, одноименной фантастической повести Гоголя. С одной стороны, его этимология восходит к общеславянским понятиям «веки», «ресницы», под которыми скрывается смертоносный взгляд этого чудища, но с другой – некоторые ученые всерьез полагают, что писатель, воспользовавшись этой загадочной лексической конструкцией из трех литер, еще раз зашифровал в нем известное русское трехбуквенное матерное слово с тем же окончанием. Или это придуманный Гоголем очередной изощренный эвфемизм столь ненавистного названия органа человеческого обоняния, имеющего в своем составе так же три буквы? По древнему языческому спасительному принципу «чур меня».
Судя по исследованиям петербургских литературоведов, майор Ковалев из гоголевской повести «Нос», так жестоко страдавший от потери собственного носа, жил в доме № 38 на Вознесенском проспекте. Да и цирюльня Ивана Яковлевича, где Ковалев узнал о своем несчастье, находилась тут же, на Вознесенском. В Петербурге этот дом так и называют: «Дом майора Ковалева». Несколько лет назад, по инициативе участников ежегодного петербургского фестиваля юмора и сатиры «Золотой Остап», на фасаде этого дома появилось барельефное изображение самого настоящего носа, якобы некогда принадлежавшего тому самому несчастному майору. Скульптурная композиция весом около ста килограммов, изготовленная из цветного мрамора, выполнена по проекту архитектора В. Б. Бухаева и художника Р. Л. Габриадзе. Едва ли не сразу в судьбу памятника ворвалась мистика. Памятник, связанный с именем самого фантастического русского писателя Николая Васильевича Гоголя, однажды утром самым таинственным образом покинул фасад здания и исчез. Как и нос гоголевского персонажа. Правда, вскоре похищенный мраморный нос был обнаружен в парадном соседнего дома и водворен на свое законное место, но в городском фольклоре эта история была не только зафиксирована, но приобрела дополнительный мистический смысл.
Когда закроют веки глаза вечерних окон
И стихнет тротуаров многоязыкий гул,
Казанского собора всевидящее око
В тимпане колоннады заступит в караул.
А к полночи в колоннах с моноклем и в крылатке
Появится без носа несчастный Ковалев,
И зодчий Воронихин с масонскою лопаткой
Сверяет точность кладки и правильность углов.
Имперский город ночью торжественный и строгий,
Назначенный судьбою для канцелярских нужд.
С поникшей головою проходит скорбный Гоголь —
Печальный сочинитель бессмертных «Мертвых душ».
В широком боливаре, в руке перчатку скомкав,
Онегин на бульваре свершает ритуал,
И гордою богиней Крамская Незнакомка
В открытом экипаже торопится на бал.
Таинственные тени столичного фольклора
На время оживают в предутренней тиши.
Недремлющее око Казанского собора
Дарованное Городу, как зеркало души. * * *
Между тем для судеб русской литературы главным произведением Гоголя стал не «Нос» и даже не «Мертвые души», а повесть «Шинель» из того же цикла «Петербургских повестей». Так утверждает городской фольклор. Во всяком случае, расхожим лозунгом всех русских писателей стало искреннее признание этого бесспорного факта: «Все мы вышли из гоголевской шинели». Между прочим, долгое время считалось, что эта знаменитая фраза принадлежит Достоевскому. Однако известный литературный критик и бесспорный знаток как Достоевского, так и Гоголя, Игорь Золотусский утверждает, что это не более чем легенда и Достоевский никогда такой фразы не произносил. Если это так, то фольклорная традиция еще раз подтвердила свое право присваивать фразе народный статус, если имя подлинного автора утрачено во времени и пространстве.
Сюжет «Шинели», как, впрочем, и многих произведений других писателей-реалистов, в том числе и Пушкина, вырос из городского фольклора. По свидетельству П. В. Анненкова, в гоголевские времена в Петербурге была хорошо известна легенда, или «канцелярский анекдот», как называет ее Анненков, о неком бедном чиновнике, который многие годы копил деньги на покупку хорошего «лепажевского ружья». А когда купил, то отправился на маленькой лодочке по Финскому заливу «за добычей», положив драгоценное ружье перед собой на нос лодки. Но находился в «каком-то самозабвении и пришел в себя только тогда, как, взглянув на нос, не увидал своей обновки». Ружье было стянуто с лодки густым тростником, через которые она проходила. Все усилия по поиску ружья оказались безуспешными. Чиновник вернулся домой, слег в постель, «схватил горячку» и уже не вставал. Не помогло даже то, что товарищи по службе, узнав о случившемся, вскладчину собрали деньги и купили ему новое ружье. Эту историю Гоголь услышал за ужином, в какой-то веселой компании. Анненков пишет: «Все смеялись анекдоту, исключая Гоголя, который выслушал его задумчиво и опустил голову. Анекдот был первой мыслию чудной повести его „Шинель“, и она заронилась в душу его в тот же самый вечер».
Другим произведением Гоголя, благодаря которому петербургский городской фольклор стал еще более богатым, была, конечно же, бессмертная комедия «Ревизор». Согласно легенде, посмотрев спектакль «Ревизор», Николай I грустно заметил: «Всем досталось, а мне больше всего». Впрочем, это относилось не только к «Резизору». Видимо, император был неплохо знаком и с «Мертвыми душами». Если верить легендам, однажды во время путешествия по провинции Николаю I предложили ознакомиться с бытом местных губернских учреждений. «В этом нет никакой необходимости, я читал Гоголя», – будто бы решительно ответил император. Может быть, именно с тех пор и закрепилось в сознании властей предержащих несбыточная мечта о том, что хороши только те «Гоголи, которые бы нас не трогали». По традиции такое потребительское отношение к Гоголю благополучно пережило писателя и по наследству перешло от царской власти к советской. Но к этому мы еще вернемся.
Гоголь был не только объектом низовой культуры, героем анекдотов, легенд и преданий. Он сам, благодаря своему творчеству, заметно обогатил арсенал городского фольклора. По количеству персонажей, имена которых стали нарицательными, ушли в народ и превратились в расхожие метафоры, Гоголь, бесспорно, занимает едва ли не первое место. Подобного примера в русской литературе, кажется, нет. Пожалуй, с Гоголем может сравниться разве что Грибоедов, чья бессмертная комедия «Горе от ума», как известно, «вся разошлась на цитаты», ставшие достоянием русского фольклора.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?