Текст книги "Вождь краснокожих (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vozhd-krasnokozhih-sbornik-160990.jpg)
Автор книги: О. Генри
Жанр: Юмористическая проза, Юмор
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Сарай был словно нарочно построен для засады, и Сэндридж благополучно забрался в него. В черной тени навеса перед хижиной он различал силуэт привязанной лошади и слышал, как она нетерпеливо бьет копытом по утоптанной земле.
Прошло около часа, но вот наконец в дверях хижины показались две фигуры. Первая, в мужском костюме, быстро вскочила на лошадь и пронеслась мимо сарая в сторону брода и поселка. Вторая фигура, одетая в юбку и кофту и с мантильей на голове, вышла на слабый лунный свет, глядя вслед удаляющейся лошади. Сэндридж решил не дожидаться возвращения Тоньи – вряд ли ей будет приятно присутствовать при том, что сейчас произойдет.
– Руки вверх! – крикнул он, выскакивая из сарая и вскидывая винчестер.
Тот, кого он окликнул, быстро повернулся, но рук не поднял, и лейтенант всадил в синюю кофту одну за другой три пули. А потом еще три: когда имеешь дело с Козленком Франсиско, лишняя предосторожность не помешает. Но с десяти шагов промахнуться трудно даже в неверном свете ущербной луны.
Выстрелы разбудили старого пращура, спавшего в хижине на своем одеяле. Он приподнял голову, и тут снаружи раздался вопль невыносимой боли или душевной муки. Ворча на неугомонность нынешних людей, старик поднялся с пола.
В хижину ворвался бледный как смерть высокий человек в красном. Рукой, дрожащей, точно камышинка на ветру, он снял с гвоздя фонарь, а другой рукой развернул на столе какую-то бумагу.
– Посмотри на это письмо, Перес! – закричал он. – Кто его писал?
– Ah dios![29]29
Господи! (исп.).
[Закрыть] Да это сеньор Сэндридж! – прошамкал старик, подходя к столу. – Pues[30]30
Ну (исп.).
[Закрыть], сеньор, это письмо написал El Chivato, как его называют, дружок Тоньи. Говорят, он плохой человек. Но откуда мне знать. Он написал, когда Тонья заснула, и вот эта моя старая рука отдала письмо Доминго Салесу, чтобы он отвез его вам. А в письме написано что-нибудь плохое? Я ведь совсем старый, и я ничего не знал. Valgame dios![31]31
Господи помилуй! (исп.).
[Закрыть] Наш мир – сумасшедший мир, а выпить в доме нечего, ни капли нет.
Но Сэндридж не ответил. Что ему оставалось? Только выбежать из хижины и броситься ничком на землю рядом со своей колибри, чьи перышки замерли в вечном покое. Он не был кабальеро и не разбирался в тонких нюансах мести.
А в миле оттуда всадник, совсем недавно проскакавший мимо сарая, хрипло и фальшиво затянул песню, которая начиналась словами:
Эй, не приставай к моей милашке,
А не то узнаешь, что к чему…
Закупщик из Кактус-Сити[32]32
© Перевод. Е. Короткова, 2011.
[Закрыть]
Здоровый климат Кактус-Сити, штат Техас, не способствует простудам и насморку, и это очень хорошо, ибо начхать на расположенный там универсальный магазин «Наварро и Платт» было бы неразумно.
Двадцать тысяч жителей Кактус-Сити щедрой рукою расточают доллары, приобретая что душе угодно. Этот ливень полудрагоценных монет почти целиком изливается на «Наварро и Платта». Их магазин, огромный кирпичный домина, занимает площадь, на которой разместилось бы пастбище для дюжины овец. У «Наварро и Платта» вы можете купить галстук из кожи гремучей змеи, или автомобиль, или последний крик моды – восьмидесятипятидолларовое коричневое дамское пальто любого из предлагаемых вам двадцати оттенков. Бывшие владельцы ранчо к западу от Колорадо-Ривер, Наварро и Платт первыми в своей округе переключились на коммерческую деятельность. Деловая сметка подсказала им, что даже в мире, где не осталось свободных пастбищ, простор для частной инициативы остается.
Каждую весну Наварро, старший компаньон фирмы, полуиспанец и космополит, оборотистый, обходительный, наведывался в Нью-Йорк за товаром. В этом году его устрашила поездка в такую даль. Пятьдесят пять лет все же давали себя чувствовать: в ожидании послеобеденной сиесты он не раз поглядывал на часы.
– Джон, – сказал он младшему компаньону, – нынче ты наведаешься за товаром.
Платт приуныл.
– Слыхал я, – сказал он, – этот Нью-Йорк на редкость нудный городишко. Ну уж ладно, съезжу. По дороге для встряски кутну в Сан-Антонио, пришвартуюсь там на несколько деньков.
Две недели спустя мужчина в полном парадном облачении техасца – черный сюртук, широкополая поярковая шляпа, стоячий воротничок четыре дюйма в высоту, с отворотами, и черный кованого железа галстук – входил в помещение оптовой фирмы «Зиззбаум и Сын, готовое платье» на нижнем Бродвее.
Старик Зиззбаум обладал глазомером морского орла, слоновьей памятью и умом, быстрым и точным, как складная линейка. Он вразвалку подошел к дверям, похожий на белого медведя с черной шерстью, и пожал Платту руку.
– Ну и как же поживает там в Техасе милейший мистер Наварро? Не рискнул в этом году пуститься в путь? Рад приветствовать мистера Платта.
– В самую точку, – сказал Платт, – и я бы дал сорок акров неорошаемой земли в округе Пекос, чтобы выяснить, как вы догадались.
– Я просто знаю, – усмехнулся Зиззбаум. – Точно так же, как знаю, что в этом году в Эль-Пасо выпало двадцать восемь и пять десятых дюйма атмосферных осадков, то есть на пятнадцать дюймов больше нормы, и поэтому «Наварро и Платт» нынешней весною купят одежды на пятнадцать тысяч долларов, а не на десять, как в засушливый год. Но это завтра. А сейчас вас ждет в моем кабинете сигара, аромат которой изгонит из вашего рта привкус контрабандного курева, которое вы вывозите из-за Рио-Гранде и считаете хорошим… потому что оно контрабандное.
День клонился к вечеру, торговля кончалась. Покуда Платт докуривал сигару, Зиззбаум заглянул в кабинет сына. Собираясь уходить, тот стоял перед зеркалом и закалывал галстук брильянтовой булавкой.
– Эйби, – сказал старик, – сегодня вечером тебе придется поводить по городу мистера Платта. Они уже десять лет покупают у нас. С мистером Наварро мы играли в шахматы каждый раз, когда выдавалась свободная минутка. Прекрасное занятие, но мистер Платт человек молодой и в Нью-Йорке впервые. Развлечь его будет нетрудно.
– Хорошо, – ответил Эйби, старательно завинчивая замочек булавки. – Я им займусь. Когда он налюбуется на небоскреб «Утюг» и метрдотеля гостиницы «Астор» да послушает, как граммофон играет «Под старой яблоней», будет половина одиннадцатого, то есть самое время для мистера Техасца завернуться в одеяло. В половине двенадцатого я ужинаю с друзьями, но наш гость к этому времени будет уже спать сном младенца.
На следующее утро в десять Платт явился в магазин Зиззбаума в полной деловой готовности, с букетиком гиацинтов в петлице. Зиззбаум лично встретил посетителя. «Наварро и Платт» были хорошими клиентами и неизменно пользовались скидкой, как не прибегающие к кредиту.
– Ну и как вам понравился наш городок? – с простодушной улыбкой манхэттенца спросил Зиззбаум.
– Жить тут я бы не стал, – ответил Платт. – Мы с вашим сыном кое-где успели вчера побывать. С водой у вас хорошо, зато у нас в Кактус-Сити освещение получше.
– На Бродвее попадаются иногда светлые местечки, вам не показалось, мистер Платт?
– Темные личности там попадаются гораздо чаще, – ответил Платт. – Пожалуй, больше всего мне понравились тут лошади. Таких, чтобы сразу же на живодерню, я пока не встретил.
Зиззбаум повел его наверх смотреть образцы.
– Попросите сюда мисс Эшер, – велел он приказчику.
Вошла мисс Эшер, и вот тут-то Платта из фирмы «Наварро и Платт» озарило дивным светом романтического восторга. Он застыл, как гранитный утес над каньоном, вытаращив на нее глаза. Она это заметила и слегка покраснела, что было не в ее привычках.
Мисс Эшер была самой элегантной манекенщицей у «Зиззбаума и Сына». Оттенок ее волос принадлежал к так называемым «притушенно-белокурым», а ее габариты несколько превосходили совершенством даже идеальную пропорцию 38–25–42. Она служила у Зиззбаума два года и знала свое дело. Сияние ее глаз обдавало холодом, и если бы ей вздумалось скрестить взгляд с пресловутым василиском, легендарное чудище спасовало бы первым. Знала она, кстати, и закупщиков.
– Так вот, мистер Платт, – сказал Зиззбаум, – мне бы сперва хотелось показать вам эти платья фасона «принцесса», светлых тонов. Именно то, что требуется у вас на юге. Пожалуйста, начните с этого, мисс Эшер.
Суперманекенщица скрылась в гардеробной и запорхала туда и назад, становясь все восхитительнее в каждом новом туалете. С блистательной невозмутимостью демонстрировала она их ошарашенному закупщику, а тот, недвижный и безгласный, внимал медоточивым рассуждениям Зиззбаума о моде и фасонах.
На лице манекенщицы застыла профессиональная бесстрастная улыбка, казалось, прикрывавшая что-то похожее на скуку или презрение.
Когда показ окончился, Зиззбаум с некоторой тревогой приметил нерешительное выражение на лице Платта. Не вздумал ли клиент заглянуть к другим поставщикам? Но Платт просто перебирал в памяти лучшие участки в Кактус-Сити, раздумывая, где построить дом для будущей жены… которая в этот момент снимала в гардеробной вечернее платье, все сплошь из серебристой голубизны и тюля.
– Не спешите, мистер Платт, – сказал Зиззбаум. – Подумайте до завтра. Такой товар, как наш, за эту цену вам никто не уступит. Боюсь, что вы скучаете в Нью-Йорке, мистер Платт. Молодой человек ваших лет… без дамского общества, вам, конечно, тоскливо. Что, если вы пригласите на обед какую-нибудь симпатичную молодую леди… Вот, скажем, мисс Эшер очень симпатичная молодая леди; с ней вам будет куда веселей.
– Но ведь она меня не знает, – изумился Платт. – Она обо мне слыхом не слыхала. Разве она согласится? Мы даже не знакомы.
– Согласится ли? – переспросил Зиззбаум, подняв брови. – Конечно, согласится. Я вас познакомлю. Конечно, она согласится.
Повысив голос, он позвал мисс Эшер.
Она вошла, невозмутимая и чуть презрительная, в белой английской блузке и простой черной юбке.
– Мистер Платт вас просит доставить ему удовольствие пообедать с ним сегодня вечером, – сказал Зиззбаум, выходя из комнаты.
– Да, конечно, очень приятно, – глядя в потолок, ответила мисс Эшер. – Западная Двадцатая, девятьсот одиннадцать. К какому часу быть готовой?
– Скажем, в семь?
– Отлично. Но не приходите раньше времени. Я снимаю комнату с одной учительницей, и она не разрешает, чтобы к нам заходили мужчины. Гостиной у нас нет, вам придется ждать в коридоре. Но к семи я буду готова.
В половине восьмого Платт и мисс Эшер уже сидели в ресторане на Бродвее. На мисс Эшер было нечто черное, полупрозрачное, простого покроя. Платт не знал, что его спутница лишь выполняет одну из своих служебных обязанностей.
С ненавязчивой помощью опытного официанта ему удалось заказать вполне приемлемый обед, в котором не хватало лишь традиционной бродвейской затравки.
– Вы не возражаете, если мне принесут что-нибудь выпить? – сверкнув улыбкой, спросила мисс Эшер.
– Ну конечно, – отозвался Платт. – Все что угодно.
– Сухой мартини, – сказала она официанту.
Но когда бокал был перед ней, Платт протянул руку и отставил его в сторону.
– Что это? – спросил он.
– Коктейль, конечно.
– Я думал, вы заказываете себе что-то вроде чая. А это ведь спиртное. Вам не надо его пить. Как вас зовут?
– Близкие друзья, – ледяным тоном отозвалась мисс Эшер, – называют меня Элен.
– Послушайте, Элен, – заговорил, наклоняясь к ней, Платт. – Вот уже который год каждый раз, когда в прерии распускаются весенние цветы, меня одолевают мысли о ком-то, кого я никогда не видал, о ком и не слышал. Это вы, я сразу понял, когда вас увидел. Завтра я возвращаюсь к себе, и вы поедете со мной. Поедете, я это знаю с тех самых пор, как вы впервые на меня взглянули. И не вздумайте артачиться, номер не пройдет. Вот взгляните, какую штучку я только что купил вам.
Он щелчком переправил ей через стол кольцо с солитером в два карата. Мисс Эшер отшвырнула его обратно вилкой.
– Держитесь-ка в рамках, – сурово сказала она.
– Я стою двести тысяч долларов, – продолжал Платт. – Я выстрою для вас самый роскошный дом в Западном Техасе.
– Вам и за двести миллионов не купить меня, мистер Закупщик, – ответила мисс Эшер. – Не ожидала я, что мне придется вас одергивать. Сперва вы показались мне непохожим на остальных, но, видно, все вы одинаковы.
– Кто все?
– Закупщики. Вы думаете, если девушке приходится обедать с вами, чтобы не потерять работу, это дает вам право говорить ей все, что в голову взбредет? Ладно, кончим. Я считала вас не таким, как другие, теперь вижу, что ошиблась.
Платт вдруг грохнул рукой по столу, озаренный какой-то счастливой догадкой.
– Вспомнил! – выкрикнул он, торжествуя. – Участок Николсона в северном районе. Там большая дубовая роща и естественное озеро. Старый дом можно снести, а новый мы построим подальше от дороги.
– Утихомирьтесь! – сказала мисс Эшер. – Жаль спускать вас с облаков, но с вашим братом нельзя иначе. В мои обязанности входит сопровождать вас в ресторан и развлекать, чтобы вам не расхотелось покупать у старого Зиззи костюмы, только не надейтесь, что в одном из купленных костюмов вы обнаружите меня.
– Вы хотите сказать, – произнес Платт, – что так же ходите по ресторанам и с другими клиентами, и все они… все говорят вам то, что только что говорил я?
– Обхаживают меня все, – ответила мисс Эшер, – но признаюсь, в одном отношении вы перешибли других. Те только говорят о брильянтах, а вы и вправду свой приволокли.
– Вы давно работаете, Элен?
– О, я вижу, вы запомнили мое имя. Уже восемь лет я сама себя обеспечиваю. Была кассиршей, упаковщицей, потом продавщицей, пока не доросла до манекенщицы. Вам не кажется, мистер Техасский Житель, что наша беседа станет менее сухой, если размочить ее глотком вина?
– Вина вы теперь не будете пить, дорогая. Страшно подумать, что мы… Завтра я зайду за вами в магазин и увезу вас. Перед отъездом подберете на свой вкус какой-нибудь автомобиль. Больше нам нечего здесь покупать.
– Ох, да перестаньте. Если бы вы знали, как мне опротивели такие разговоры!
После обеда они прошли по Бродвею пешком и добрели до небольшого тенистого парка, над которым возвышалась башенка с Дианой. Платт засмотрелся на деревья и невольно свернул к дорожке, которая вилась между ними. В глазах мисс Эшер, отражая свет фонарей, засверкали две слезинки.
– Это мне уже не нравится, – сказал он. – В чем дело?
– Так, пустяки, – ответила мисс Эшер. – В общем, мне… ну, в общем, я сперва решила, что вы совсем другой. Но вы все одинаковы. А теперь будьте любезны, проводите меня домой или, может, позвать полисмена?
Платт проводил ее до пансиона. С минуту они постояли в подъезде. Мисс Эшер смотрела на него с таким презрением, что даже его дубовое сердце чуть екнуло. Рука Платта потянулась к ее талии, но тут девушка влепила ему звонкую пощечину.
Платт отпрянул, и выпавшее откуда-то кольцо запрыгало по каменному полу. Он нагнулся и вскоре его нашел.
– Убирайтесь вместе с вашим злополучным брильянтом, мистер Закупщик! – проговорила она.
– Это другое… обручальное, – сказал техасец, разжав руку, на которой мерцало гладкое золотое колечко.
Глаза мисс Эшер сверкнули из полутьмы.
– Так вы это имели в виду… значит, вы…
Кто-то открыл дверь, ведущую к лестнице.
– Доброй ночи, – сказал Платт, – до завтра.
Взбежав по лестнице, мисс Эшер влетела в свою комнату и принялась трясти учительницу; та вскочила на постели, готовая завопить: «Пожар!»
– Где? – крикнула она.
– Именно это я и хотела у тебя узнать, – сказала манекенщица. – Ты изучала географию, Эмма, кому же знать, как не тебе. Где этот городок под названием Как… Как… Карак… Каракас-Сити, так, что ли, он называется?
– И ты посмела разбудить меня из-за этого? – возмутилась учительница. – Каракас, разумеется, находится в Венесуэле.
– А какой он?
– Да в основном – вулканы, землетрясения, негры, обезьяны и малярия.
– Ну и пусть, – радостно отмахнулась мисс Эшер. – Завтра я туда уезжаю.
Бляха полицейского О’Руна[33]33
© Перевод. Н. Дехтерева, наследники, 2011.
[Закрыть]
Несомненен тот факт, что порой женщина и мужчина, едва взглянув друг на друга, мгновенно влюбляются. Рискованная штука эта любовь с первого взгляда, когда она еще не видела его чековой книжки, а он еще не видел ее в папильотках. Тем не менее в жизни оно бывает. Один такой пример и послужит для данного рассказа сюжетом – основным, но, благодарение Богу, отнюдь не заслоняющим собой более насущные и важные проблемы, как-то: пьянки, полисмены, кони и графские титулы.
Во время некой войны кавалерийский отряд, присвоивший себе название «Смирные ребята», проник на своих скакунах в анналы истории и в один-два вражеских стана. Отряд был набран из аристократии лихих отпрысков Запада и из лихих отпрысков аристократии Востока. В хаки они утратили всякие различия и потому быстро сдружились и стали добрыми товарищами.
Элсворт Рэмзен, из старинного рода коренных ньюйоркцев, компенсируя своим благородным происхождением скромное состояние в каких-нибудь десять милли онов, вместе со всеми уплетал мясные консервы у бивачного костра «Смирных ребят». Война казалась ему превеселым занятием – он почти не жалел о своем поло и о селедке, жаренной на вертеле.
Среди кавалеристов был один рослый, благодушный и невозмутимый молодой человек, известный под фамилией О’Рун. К этому молодому человеку Рэмзен испытывал особую симпатию. Они скакали бок о бок во время знаменитого штурма некой высоты, успех которого отказывались тогда признать испанцы, а позже – демократы.
Война закончилась, и Рэмзен вернулся к своему поло и селедке, жаренной на вертеле. Но вот однажды его спокойное пребывание в клубе нарушил рослый, благодушный и невозмутимый молодой человек, и в следующую минуту Рэмзен и О’Рун колошматили друг друга, обмениваясь оскорбительными эпитетами, как оно полагается между давно не видавшимися друзьями. О’Рун несколько пообносился и, очевидно, не очень преуспевал, но был как будто вполне доволен жизнью. Последнее впечатление, впрочем, оказалось обманчивым.
– Слушай, Рэмзен, подыщи-ка мне работу, – сказал он. – Я только что отдал цирюльнику свой последний шиллинг.
– Это проще простого, – ответил Рэмзен. – Я знаю кучу людей в городе, у которых банки, магазины и все такое. Что ты, собственно, предпочитаешь? Можешь сказать?
– Да, – последовал ответ, и глаза О’Руна загорелись. – Сегодня утром я прошелся по вашему Центральному парку. Я не прочь стать конным полисменом. Как раз то, что мне требуется. Да я ни на что другое и не способен. Неплохо езжу верхом, люблю быть на свежем воздухе. Ну как, сумеешь меня устроить?
Рэмзен был уверен, что сумеет, и доказал это в самый непродолжительный срок. И вскоре те, кто не считал ниже своего достоинства кинуть взгляд на полисмена, могли увидеть рослого, благодушного и невозмутимого молодого человека на кауром коне, по долгу службы гарцующего по проезжим аллеям парка.
А теперь, сильно рискуя досадить старым джентльменам с часами на плетенной из кожи цепочке и престарелым дамам… Впрочем, нет! Бабушки еще млеют перед глупым, бессмертным Ромео – теперь повторяю: любовь с первого взгляда все-таки существует.
Она явилась Рэмзену, когда он, выйдя из своего клуба, только что ступил на Пятую авеню.
Еле-еле передвигаясь, по улице полз автомобиль, захлестнутый половодьем экипажей. В автомобиле находился шофер и старый господин – белоснежные бакенбарды и кепка в крупную клетку – такой головной убор для прогулки в автомобиле может позволить себе лишь весьма значительная особа. Даже агент виноторговой фирмы не осмелился бы на подобное. Но эти двое никакого значения не имели, разве только то, что один вел машину, а другой платил за нее.
Рядом со старым господином сидела юная девушка – краше цветка гранатового дерева, изысканнее золотого серпа только что народившейся луны, когда он в сумерки проглядывает сквозь верхушки олеандров. Рэмзен увидел ее и понял, что обречен. Он бросился бы под колеса, увозившие ее, но он знал, что такой поступок – наихудший способ привлечь внимание тех, кто разъезжает в машинах. Автомобиль медленно проехал мимо, и если поэзию мы ставим выше автомобилизма, то, добавим, увез с собой сердце Рэмзена. Он был в огромном городе с многомиллионным населением и множеством женщин, издали напоминающих цветок гранатового дерева. И все же он надеялся увидеть ее снова. Ибо каждый воображает, что его любовь имеет своего ангела-хранителя и особое покровительствующее ему божество.
К счастью для Рэмзена, его душевное равновесие было несколько восстановлено приятным событием – встречей «Смирных ребят», проживающих в Нью-Йорке. Их набралось не так много, человек двадцать, и было тут все: пирушка, пьянка, тосты, и опять, уже задним числом, сильно досталось испанцам. Когда впереди замаячила угроза рассвета, уцелевшие приготовились расходиться по домам. Но некоторые полегли на поле битвы, и одним из таких оказался О’Рун, не закаленный по части крепких напитков. Ноги его отказывались выполнять обязанности, относительно которых он давал присягу в полицейском управлении.
– Все, Рэмзен, я упился, – поведал О’Рун другу. – И какого черта строят такие рестораны – кружатся и кружатся, словно огненный шар в фейерверке… У меня отберут мою бляху и выгонят в шею. Говорить-то челе… чле… членораздельно я могу, а вот ноги у меня з-заикаются. Через три часа мое дежурство. Мне каюк, Рэмзен, говорю тебе, мне каюк.
– Ну-ка взгляни на меня, – сказал Рэмзен, бодрый и веселый как ни в чем не бывало. – Кто перед тобой?
– Славный парень, – пробормотал О’Рун заплетающимся языком. – Славный старина Рэмзен…
– Нет, – сказал Рэмзен. – Не то. Ты видишь конного полисмена О’Руна. Посмотри на свое лицо, впрочем, нет, без зеркала ты не сможешь… Ты смотри на мое лицо, а думай о своем, понимаешь? Похожи мы с тобой? Как два обеда за французским табльдотом! В твоем мундире, с твоей бляхой, на твоем коне я сегодня очарую молоденьких нянек и не дам траве расти под ногами гуляющих в парке. Я спасу тебе твою бляху и твою честь, не говоря уже о том, что для меня это будет самым развеселым делом с тех пор, как мы задали жару испанцам.
Точно в назначенное время в парке появилась подставная фигура конного полисмена О’Руна на его кауром коне. В форменной одежде два несхожих между собой человека выглядят похожими; двое, имеющие некоторое сходство в чертах и фигуре, покажутся близнецами. Рэмзен двигался рысцой по аллеям в полном восторге от этой забавы – так мало истинных удовольствий выпадает на долю обладателям десятимиллионного состояния.
Рано утром по главной аллее застучали колеса открытой коляски, запряженной парой горячих гнедых рысаков. Это отдавало чем-то иностранным – в утренние часы парк посещают только люди малозначительные, желающие сохранить здоровье, бедность и мудрость. В коляске ехал старый господин – белоснежные бакенбарды и на голове кепка в крупную цветную клетку – для прогулки в коляске такую можно было надеть только весьма значительной персоне. Рядом с ним сидела та, что покорила сердце Рэмзена, – юная леди, напоминающая цветок граната и тоненький золотой серп молодой луны.
Коляска двигалась навстречу Рэмзену. На одно мгновение взгляды молодых людей встретились, и, если бы не извечная робость сердца влюбленного, Рэмзен мог бы поклясться, что личико девушки вспыхнуло легким розовым румянцем. Еще шагов тридцать он продолжал рысцой свой путь, но вдруг резко повернул каурого вспять, услышав за спиной частый, быстро удаляющийся лошадиный топот – гнедые понесли.
Рэмзен пулей полетел вдогонку коляске. Тому, кто олицетворял собой полисмена О’Руна, предстояло дело, входящее в его прямые обязанности. Через полминуты каурый уже мчался рядом с гнедыми, он скосил глаз на Рэмзена и этим единственным способом, которым располагают полицейские лошади, сказал ему:
– Чего ты ждешь, самозванец? Ты не О’Рун, но тебе ничего не стоит наклониться вправо и схватить под уздцы этих гнедых черепах. Ага, ты все же кое-что соображаешь! Сам О’Рун не сделал бы это ловчее.
Тугие мускулы Рэмзена принудили понесших коней к бесславному повиновению – коляска остановилась. Кучер, высвободив руки из вожжей, соскочил с козел и уже стоял впереди упряжки. Каурый приплясывал в знак одобрения своему всаднику и поносил на свой лошадиный лад смирившихся гнедых. Рэмзен медлил возле коляски, смутно сознавая присутствие невыносимого, ненужного старого господина в клетчатой кепке, который все что-то спрашивал и спрашивал, не умолкая. Зато он очень ясно сознавал, что перед ним глаза цвета фиалки, способные высечь искры из камня, или, как это там говорится, видел улыбку юной леди и взгляд, слегка испуганный, но таивший в себе нечто такое, что извечно робкое сердце влюбленного еще не способно было разгадать. И старый господин и его юная спутница допытывались у Рэмзена, как его зовут, и в самых любезных выражениях осыпали его изъявлениями благодарности за геройский поступок. Особенно говорлив и настойчив был старый господин, но более красноречивый призыв можно было прочесть в глазах юной леди.
В мозгу Рэмзена мелькнула приятно волнующая мысль, что, не проявляя излишней гордости, он может назвать имя, достойное быть произнесенным в самых высоких сферах, и затем с должной гордостью, не стыдясь, присовокупить к нему цифру своего скромного состояния.
Он уже было открыл рот, чтобы ответить, но тут же вновь закрыл его.
Кто он такой? Конный полисмен О’Рун. В его руках служебная бляха и честь товарища. Если спасителем цветка гранатового дерева и клетчатой кепки оказался Элсворт Рэмзен, обладатель десяти миллионов и коренной ньюйоркец старинного рода, то где, спрашивается, полисмен О’Рун? Не на своем посту, а значит, разоблачен, обесчещен, выгнан с позором. Да, явилась любовь, но до нее было другое, более важное – содружество людей на поле сражения против общего врага.
Рэмзен отдал честь и, глядя куда-то между ушей каурого, укрылся за стандартной полицейской формулой.
– Не стоит благодарности, – сказал он бесстрастным тоном. – Нам, полиции, за это платят. Это наша обязанность.
Он повернул коня и поехал прочь, в душе проклиная noblesse oblige[34]34
Положение обязывает (фр.).
[Закрыть], но отлично сознавая, что не мог поступить иначе.
К концу дня Рэмзен отвел каурого в конюшню и отправился к О’Руну. Рослый полисмен – вновь благодушный и невозмутимый – сидел у окна и курил сигару.
– Черт бы тебя побрал вместе со всей твоей полицией, бляхами, конями, медными пуговицами и всеми теми, кто валится с ног от двух стаканов сухого вина! – проговорил Рэмзен с чувством.
О’Рун улыбался, и лицо его выражало явное удовлетворение.
– Молодчина, старина Рэмзен! – сказал он благодушно. – Я уже все знаю. Они меня выследили-таки и два часа назад явились сюда. Понимаешь, у нас в семье произошла небольшая стычка, ну я взял и удрал из дому: пусть знают! Я, кажется, не говорил тебе, что мой родитель – граф Ардсли. Забавно, что вы столкнулись с ним в парке. Если ты загнал моего каурого, я тебе этого вовек не прощу. Я хочу купить его и забрать домой. Ах да, моя сестра – ну, понимаешь, леди Анджела – непременно хочет, чтобы я привел тебя вечером к ним в отель. А моя бляха? Ты ее не потерял, Рэмзен? Мне ведь придется вернуть ее, когда буду подавать рапорт об увольнении.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?