Текст книги "Украденное счастье"

Отрывки из дневника Анрэ Орелли

Сегодня впервые после долгой и пасмурной зимы выглянуло солнце. Я поднес моего ангелочка к окну. «Гляди, там солнышко, – сказал я. – На улице солнышко, и на руках у меня солнышко. Получается, у меня два солнышка». Не знаю уж, что поняла моя девочка, но она радостно засмеялась. Я залюбовался ею. У нее совсем белые волосики, восхитительно нежная кожа и карие глазки. Да-да, карие, моя теща Тереза оказалась права – они действительно потемнели. Точь-в-точь такие веселые темные глаза с искоркой были у моей мамы… И еще – у Наташи.

На днях меня в банке посетил старый знакомец Иоганн Лансель. Сначала мы поболтали о делах – он занимается рекламой. Несколько его предложений меня заинтересовали, я обещал подумать. А потом он увидел у меня на столе фотографию Анжелы.

– Какая у тебя прелестная дочка! Хочешь, снимем ее для рекламного плаката? У нас сейчас как раз запланирован такой.

– А что там будет?

– Сюжет такой: маленькая девочка держит на коленях старую, потрепанную книгу. Улавливаешь мысль – книге несколько веков, она из далекого-далекого прошлого, и рядом ребенок – как символ будущего. – Лансель был ужасно доволен своей идеей.

Я живо представил себе эту фотографию: фолиант тяжелый, еле умещается на детских коленках; маленькие ручки Анжелы переворачивают истлевшую страницу, глаза устремлены вдаль, в будущее. Здорово!

Я согласился, и сегодня мы с моим ангелочком были на съемках в фотомастерской на Виа Нисса. Нас встретил старый фотограф. В очках, с длинными волосами, он был точь-в-точь как волшебник из сказки Андерсена, как сказала про него Анжела. Он улыбался, шутил, говорил всякую чепуху, чем привел малышку в восторг. Съемки проходили весело. Сделали уйму снимков: Анжела анфас, Анжела в профиль, Анжела читает старую книгу. Если из задумки с рекламой ничего не выйдет, по крайней мере, у меня будет подборка отличных фотографий моей крохи.

Звонил Лансель, очень извинялся, но сказал, что фотографии Анжелы не подошли заказчику. Тот сказал, что потребуется другая модель: девочка прелестна, но она выглядит очень серьезно, а им нужна проказница, для которой книга – развлечение на минутку.

Услышав это, я ничуть не расстроился, скорее даже обрадовался. Как говорила Наташа, все, что ни делается, – к лучшему. Меньше всего я хотел бы, чтобы Анжела становилась моделью. Не дай бог моему ангелочку попасть в этот мир зависти, интриг и разврата! Нет уж, только через мой труп. Ее ждет в жизни что-то совсем другое… Вообще я еще не очень уверенно представляю себе ее будущее, но четко знаю одно – моя девочка всегда будет со мной.

Моя ненаглядная дочка растет, хорошеет и продолжает радовать меня. Она чудесный ребенок, милый и послушный во всем. И такая умница, столько читает, столько понимает… Я повсюду вожу ее с собой.

Сегодня ездили с Анжелой в магазин, покупать ей одежду на весну из новых коллекций. Она мерила облегающие джинсы и батники, а я любовался ею. У моей девочки уже совсем сформировалась фигурка. Просто глаз отвести невозможно. И ведь это вижу не только я!.. Я уже несколько раз замечал, как мужчины смотрят на моего ангелочка такими похотливыми взглядами, что я готов разорвать их на куски. Одна мысль о том, что эта красота может достаться какому-то постороннему мужчине, приводит меня в бешенство. Наверное, мне было бы легче умереть, чем увидеть Анжелу в чьих-то объятиях.

Сегодня заглянул в библиотеку и снова обнаружил там Анжелу.

– Не надоело тебе здесь просиживать целыми днями? – спросил я. – Лето, жара, а ты сидишь тут в четырех стенах.

– Нет, – отвечает моя принцесса, – мне здесь хорошо.

Я посмотрел на столик перед ней. Там лежали литературные журналы «Итальянская Швейцария» и «Родимый уголок. Литературное обозрение».

– Ого! И что, тебе это интересно? – удивился я.

– Еще как! Здесь такая полемика между Франческо Филиппини, автором «Вечернего паука», и Джанлуко Боналуми, ну который, ты знаешь, написал «Заложников».

Я был в замешательстве и даже не сразу решился признаться ей, что не только не читал этих романов, но даже никогда не слышал об их авторах. Моя дочь не перестает меня поражать… Неужели она так повзрослела за то время, пока я ездил в Россию?

– Слушай, а поэт Джакомо Орелли нам случайно не родственник? – спросила она чуть позже.

Пришлось разочаровать девочку, сообщив, что эта фамилия очень распространена в Италии.

– Жаль, – огорчилась дочурка. – У него есть замечательные стихи. Хочешь, я тебе почитаю?

Но я отказался. С возрастом у меня выработалось что-то вроде идиосинкразии к стихам. Рифмованные строки, неважно на каком языке, почему-то напоминают мне не о старом добром любителе поэзии Зигмунде, а о Наташе…

Это ужасно! Впервые в жизни мне предстоит разлука с дочерью – целых три недели. После этого ужасного падения с лестницы и воспаления легких девочке необходимо подлечиться в горном санатории. Я выбрал самый лучший и самый дорогой, но, к несчастью, дела никак не позволяют мне отправиться туда вместе с Анжелой. Целых двадцать дней мой ангелочек будет совершенно один среди незнакомых людей…

Я очень волнуюсь. Дошел даже до того, что просил (просил!) Софи поехать туда с дочкой. Но она отказалась! Говорит, что девочке уже шестнадцать и ей пора привыкать к взрослой жизни. Мол, лежала же она в клинике Галлера, и все в порядке, ничего не случилось. Я стал настаивать, но эта дрянь уперлась как баран. Не поеду – и все, у меня дела. Догадываюсь, какие у нее могут быть дела. Наверняка завела себе очередного любовника. Но на Софи-то мне наплевать, а вот дочка меня очень беспокоит… Дурные предчувствия не покидают моего сердца.

Старина Паоло знает свое дело. Я доверился ему и не жалею. Он сделал все чисто, так, что комар носа не подточит. Анре Пеера, этого недоноска, посмевшего осквернить моего ангелочка своими грязными лапами, больше нет. Мстить – особое наслаждение, не сравнимое ни с чем… Когда-то по просьбе Наташи я прочитал новеллу их культового писателя Пушкина «Выстрел» в ее собственном переводе. Теперь я понимаю ее героя. Только там мстителю довелось увидеть испуг в глазах врага, я же, в целях безопасности, был этого лишен, и довольствовался лишь фотографиями искореженного трупа этого недоноска в криминальной хронике.

Как говорят русские, не было бы счастья, да несчастье помогло… Теперь все мужчины поголовно вызывают у Анжелы стойкое отвращение. Она шарахается даже от меня. Мне это больно, но зато я могу не беспокоиться, что в ее жизни появится какой-то другой мужчина.

Моя девочка заявила, что хочет поступать в университет в Лугано или даже в Берн. Еще чего не хватало! Только через мой труп! Ни за что ей этого не позволю. Слишком хорошо помню по собственному опыту, что такое студенческая жизнь… Нет уж.

Сегодня случилось то, что когда-нибудь должно было случиться… Пишу, а у самого трясутся руки, в таком я бешенстве.

За ужином мы собрались всей семьей, что случается последнее время не так уж часто. Но сейчас Софи здесь, а не у себя в Милане.

Сначала все было хорошо, мы мило болтали ни о чем и обо всем на свете. Однако, как только на столе появилось фондю, Анжела тихонько прощебетала:

– Папа и мама, я хочу вас кое с кем познакомить.

Эти слова, как удар хлыста, обожгли мое сердце. Я сразу понял, о чем она говорит. Неужели?! Уже сейчас? Неужели пришло это время?

Я взял свой бокал, наполненный красным вином, и осушил одним глотком. От потрясения я даже лишился дара речи. А Софи, гадина, похоже, была даже рада этому известию…

– И кто же он такой? – закаркала она.

– Мы знакомы уже несколько месяцев, – говорила дочка. – Он вам обязательно понравится, он очень славный…

– Кто он? – еле выговорил я.

– Его зовут Владимир, Владимир Яковлевский. Папа, ты должен его знать, он работает у тебя в банке.

О мой бог! Я застонал и ударил кулаками по столу с такой силой, что тарелки и приборы подскочили.

– Да что, собственно, случилось? – как всегда не вовремя встряла Софи. – Девочка хочет познакомить нас со своим молодым человеком. По-моему, это нормально. Или для тебя стало неожиданностью, что твоя дочь уже выросла? Так ей уже двадцать четыре, к твоему сведению…

– А имя Владимир означает «властелин мира»! – прозвучал так некстати голосок дочки.

Я больше не мог слушать, встал и молча вышел из столовой. А потом и из дома. До глубокой ночи бродил по улицам, но так и не смог успокоиться.

Только не это! Только не этот русский! Не сын Наташи…

Часть IV
Владимир

Властелин мира

«Вот ведь какая странность – иду по Лугано или вдоль озера Лаго-Маджоре, а все время кажется, что хожу по знакомым до боли улицам Питера, по набережным Невки, Фонтанки, Невы. То померещится вдали Шура – бывшая соседка по коммуналке, то вдруг начинаю прикидывать, как быстрее попасть к метро. Хотя никакого метро тут и в помине нет, все ездят на своих автомобилях. Вчера в супермаркете, к удивлению кассира, назвал багет булкой. Почему так происходит? Вроде бы столько времени здесь, а сознание никак не перестроится. Приходится то и дело повторять самому себе: Владимир, ты в Швейцарии!

Особенно сильно это чувство по утрам, когда просыпаюсь и не сразу могу понять, где нахожусь. Снится петербургская квартира: расстроенное пианино «Заря», на подставке растрепанные ноты – тексты романсов и народных песен напечатаны еще с ерами и ятями; грубо сколоченные книжные полки, где коричневые с потускневшим золотым тиснением старинные переплеты перемешаны с новенькими «макулатурными» изданиями; буфет из ДСП, а в нем треснувшие кузнецовские блюдца (чашки к ним давно разбились); высокие двустворчатые двери; длинный, извилистый, вечно темный коридор; девятиметровая кухня, на которой одновременно пытались готовить все проживавшие в квартире восемь семей, – по метру на каждого и плюс один общий… Очень трудно после такого сна мгновенно переключиться на современную действительность и осознать, что теперь все изменилось. Что я живу в Швейцарии. Что здесь никто не запрещает читать любые книги, слушать любую музыку и открыто говорить то, что думаешь. Магазины тут ломятся от обилия товаров, а не от напора озлобленных покупателей. Что я навсегда избавлен от унизительной необходимости дожидаться своей очереди, чтобы попасть в ванную или в туалет. Что у меня собственный дом, новый «Фиат», стабильная работа в солидном банке и любимая жена, надеюсь, скоро будет ребенок. И все у меня в порядке…

Отчего же так тяжело на сердце? Неужели все еще из-за мамы? Да, очень больно и горько, что она так и не сумела понять меня… Конечно, будь она жива, она ни за что бы не одобрила моего решения переехать в Швейцарию. Но мамы больше пяти лет нет на свете. И дело явно не в ней. А в чем? Может быть, в отношениях с отцом жены? Никак не могу разобраться, почему Анрэ так невзлюбил меня. То ли ревнует, то ли думает, что я женился на его дочери из-за денег. А может, просто не любит русских, нас ведь многие за границей не любят… Нет, не похоже, чтобы это была неприязнь на национальной почве. Во-первых, я, кажется, ни в чем не соответствую бытующим здесь представлениям о выходцах из России. Во-вторых, еще и непонятно, кто я больше – русский, француз или поляк. А в-третьих, тесть слывет меценатом и покровительствует в том числе и русским художникам. Недавно приезжал к нему один из Москвы, Жора, занятный парень. Мы с ним проговорили чуть ли не всю ночь. Он бредит Петербургом, старым городом, рисует мосты, тупики, сады, дворы, подъезды… А про Дункин переулок даже и не слышал! Правда, после моих рассказов загорелся туда съездить, обещал даже подарить картину, которую там напишет.

Так что дело тут не в национальности. Видно, Орелли просто хотел другого мужа для своей дочки, вот и бесится. Ведь сначала он довольно охотно взял меня к себе на работу и встретил скорее даже приветливо, расспрашивал о матери, был страшно огорчен, узнав о ее смерти… И потом, когда мы случайно сталкивались в банке, всегда любезно здоровался со мной. Все началось с того, как он узнал о нас с Анжелой. Он точно с цепи сорвался. Иногда ловлю его полный ненависти взгляд, аж мурашки по телу пробегают. Так смотрят только на злейших врагов! Но даже если он и не глядит так, то все равно, когда я рядом, у него кривится физиономия, будто он страдает от сильной зубной боли. Его несколько раз спрашивали при мне: «Что с вами? Вам нехорошо?»

Лишь однажды с тех пор я видел на обращенном ко мне лице Анрэ иное выражение. Это произошло на одном из семейных обедов, когда они у нас еще были. Зашла беседа об искусстве, я стал рассказывать женщинам про Эрмитаж, и тестя точно подменили. Куда девались его жесткость, сухость, постоянное стремление уязвить меня?! Слова, интонация, жесты – все стало другим. В его устах имена художников – Альфред Сислей, Анри Руссо, Анри Матисс, Клод Моне – звучали как молитвы. Он действительно очень много знает о живописцах, их судьбах, женщинах. Такое впечатление, что он был со всеми ними близко знаком. Под конец обеда Анрэ столь расчувствовался, что предложил мне выпить и провозгласил тост: «За вашего Щукина, угадавшего в Моне великого художника!» Конечно, на его фоне я в этой области дилетант. И наверно, еще и поэтому слушал его с большим интересом. Рассказчик он великолепный.

По наивности своей я счел, что после этого разговора в наших отношениях что-то переменится. Но, увы, ошибался. На следующий день в банке Анрэ был тем же Орелли, что и до вечера накануне. И дальше продолжалось точно так же. Напрасно я пытался еще раз завести разговор о живописи – вышло только хуже. Меня угораздило немного покритиковать картину, висящую у него в кабинете, – какой-то ученический пейзаж, изображающий сиреневый куст. Невооруженным глазом видно, что работал явно не мастер. Но Анрэ разгорячился, весь побелел… Больше мы об искусстве не разговариваем. Да и вообще не разговариваем.

Нет, право, я не понимаю, чем я ему не угодил. Конечно, я не принес в их семью нового капитала, но ведь у меня еще все впереди! Я хороший специалист и прилично зарабатываю. Моя семья ни в чем не нуждается, мы с женой можем многое себе позволить. Думаю, Анжела даже не почувствовала, что ее расходы оплачиваются теперь из другого кошелька, она имеет все, к чему привыкла в доме отца. Ну, почти все. Островов и коллекционных бриллиантов я, конечно, пока ей купить не могу, но ни в чем особенно не отказываю, хорошо одеваю, регулярно вожу отдыхать, оплачиваю учебу в университете. Что еще нужно? Да, я не принц Датский, не аравийский шейх. Но неужели он не видит, как нам с Анжелой хорошо? Ведь понимает, сволочь, что его дочь счастлива, и не рад этому!..

И ладно бы он просто тихо ненавидел меня, с этим еще можно смириться. Но последнее время он мне просто житья не дает! Затевает какие-то интриги, махинации… Как выяснилось, даже развести нас с Анжелой пытался, хотел обманом заставить подписать документы. Хорошо, что Макс Цолингер нас предупредил. Он хоть и старый друг Анрэ, а в этой ситуации выступает на нашей стороне. Именно он предложил мне взять Анжелу с собой, когда узнал, что меня отправляют в Италию. Мы согласились с его доводами и сегодня едем все втроем – я, Анжела и Софи. Точнее, вчетвером – моя жена ждет ребенка.

Все готово к поездке, но на душе тревожно, мучает какое-то смутное предчувствие опасности. И не исключено, что источником ее может стать именно Анрэ. Но я не позволю ему отнять мое столь тяжело доставшееся счастье! Тем более сейчас. Без боя я не сдамся. И если для защиты моей семьи мне понадобится перейти Альпы, все эти Лепонтинские и Рейтинские хребты, клянусь, я их перейду, как Суворов».

…Отца своего Владимир не помнил, тот умер, едва сыну исполнился год. Судьба Павла Яковлевского была одновременно и трагической и типичной – в семнадцать лет его, еще не окончившего школу, арестовали по какому-то абсурдному обвинению и отправили в лагерь. Прошло всего лишь несколько месяцев после снятия блокады Ленинграда, жизнь только-только начала налаживаться. И тут на квартиру нагрянули с обыском и увели профессорского сына. Он отсидел десять лет от звонка до звонка, а когда вышел, ухитрился не только доучиться в вечерней школе, но даже поступить в Ленинградский университет на физико-математический факультет. Однако подорванное суровыми лагерными условиями здоровье не позволило получить диплом. После третьего курса Павлу дали вторую группу инвалидности, он вынужден был оставить университет и устроиться на относительно несложную работу телефониста.

На вечеринке у друзей он познакомился с Наташей Горчаковой и не побоялся сделать ей, вчерашней «белоэмигрантке», предложение руки и сердца. Сыграли тихую свадьбу, вскоре родился сын Владимир, а через тринадцать месяцев Павла Яковлевского увезли в больницу с сердечным приступом. Домой он уже не вернулся.

Соседи говорили, что после его смерти мама разом постарела, превратилась из красивой энергичной девушки в усталую седую женщину с потухшим взором. Именно такой и знал ее Владимир. Наталье Евгеньевне пришлось нелегко, ведь она осталась совершенно одна с крошечным сыном на руках. Устроиться переводчиком мама так и не сумела, слишком уж подозрительной выглядела ее биография. Прошло много лет, прежде чем стало ясно, что Яковлевская, урожденная Алье, не шпионка и вернулась в СССР не затем, чтобы передавать на Запад секреты родины. Однако клеймо «из бывших» сохранилось на ней на всю жизнь. Телефонные разговоры их семьи прослушивались, письма приходили помятыми, вскрытые конверты были заклеены косо, небрежно.

Долгое время Наталья работала нянечкой в детском саду-«пятидневке», получала гроши, даже несмотря на то, что трудилась на полторы ставки и чуть ли не круглые сутки. Потом ей все-таки улыбнулось счастье – взяли в дом к одному ответственному работнику из горкома партии присматривать за ребенком и учить его иностранным языкам. Затем предложили похожую работу в семье обласканного властью поэта, далее – у популярного актера. Конечно, она сильно уставала, и Володя очень жалел ее.

– Ты бы прилегла, мама, отдохнула, – говорил он, когда она появлялась вечером домой с набитой сумкой – после работы Наталья, как все женщины того времени, спешила в магазин и отстаивала там очереди, запасаясь впрок тем, что «выбрасывали» в тот день.

– Ничего, сынок, – через силу улыбалась мама. – Это нормально, когда устаешь от работы. Хуже, когда от безделья… А как твои дела? Я смотрю, ты уже дочитал Марка Твена? Ну и как, трудности с переводом были?

Несмотря на занятость и усталость, она находила время заниматься с ним, водить в музеи и театры, обсуждать книги, учить английскому, немецкому, французскому языку. Или хотя бы просто погулять по городу, ведь Ленинград весь как один большой музей, особенно в центре. Почти каждый выходной они садились на трамвай и ехали в Летний сад, на Невский, на Дворцовую площадь, на Васильевский остров. Гуляли по набережным, подолгу стояли, глядя на Аничков мост, Адмиралтейскую иглу, Петропавловскую крепость, Лебяжью канавку, Исаакиевский собор, запущенный, но все еще прекрасный Спас-на-Крови. В хорошую погоду выбирались в пригороды: Петергоф, Пушкин, Ломоносов… Перед каждой прогулкой решали, на каком языке будут сегодня говорить, и строго придерживались этого правила. А прохожие с недоумением оглядывались на очень скромно одетых, явно «советского» вида женщину и мальчика, ведущих оживленную беседу по-немецки или по-французски. Но Володя и Наталья Евгеньевна не обращали на них никакого внимания. Им всегда было интересно друг с другом, они были очень дружны, мать и сын.

Быт их, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Нет, конечно, они были сыты и чисто одеты в аккуратно заштопанные вещи – Володя, как правило, донашивал одежду и обувь Игоря, соседа по квартире, который был старше на два года. Необходимость купить что-то новое всегда оборачивалась для семьи чуть ли не катастрофой, а питались преимущественно картошкой, капустой и макаронами. Шестикопеечные котлеты из кулинарии могли позволить себе не каждый день. Сыр, даже плавленые сырки «Волна», или колбасу – вареную «Докторскую» по два двадцать или полукопченую «Краковскую» – еще реже. Что уж говорить о деликатесах вроде лимонада или апельсинов? Когда жена партийного босса изредка угощала гувернантку «Белочкой» или «Мишкой на Севере» (Наталья, конечно, никогда сама не ела тех конфет, приносила домой), это становилось настоящим праздником для мальчишки.

Жили они в Дункином переулке, мягко произнося его название как «Дунькин переулок», на четвертом этаже, в одиннадцатиметровой комнате. Окно, где между двойными рамами, липкими от замазки, всегда хранились продукты, выходило во двор. И по сей день воспоминания о дворе были одной из самых ярких страниц в памяти Владимира, он искренне благодарил судьбу за то, что ему довелось жить именно там, а не в каком-нибудь доме с типичным ленинградским двором-колодцем – каменным мешком, куда даже летом редко заглядывает солнце. У них-то было достаточно и света, и зелени, и места.

Жизнь во дворе начиналась рано. Едва брезжил рассвет, дворник Степаныч разматывал стометровый брезентовый шланг, подсоединял его к домовому крану и орошал все вокруг. Капли искусственного дождя падали на асфальт и долго висели на травинках газона, на ярких бутонах георгинов, заботливо высаженных жильцами у входа в парадное. Потом Степаныч убирал шланг и снимал вентиль с крана, чтобы «ребятня не лила зазря воду». Тщетная предосторожность! У каждого мальчишки в битком набитом подобными сокровищами кармане обязательно имелся собственный вентиль, при помощи которого наполнялись «брызгалки» – бутылочки, выпрошенные у мастеров из соседней парикмахерской, – и устраивалась веселая забава.

Целый день из окон звучало радио, доносились вкусные запахи готовящихся завтраков, обедов и ужинов. То и дело хлопали двери парадных, жильцы спешили на работу и в школу, потом возвращались, пенсионеры выходили посидеть на лавочках, поиграть в шахматы, постучать костяшками домино. За бомбоубежищем, около голубятни, собирались городошники и метким броском «распечатывали» очередной «конверт». Автолюбители целыми днями возились со своими «Москвичами», «Запорожцами», старенькими, еще «с оленем», «Волгами». Хозяйки, поднимая клубы пыли, выбивали ковры, развешанные на металлических каркасах. До темноты не смолкал гомон детских голосов. Малышня возилась в песочнице, раскачивалась на качелях, оглашавших всю округу равномерным скрипом, девчонки прыгали в «классики» и в «резиночку»; мальчишки играли в войну, ножички, казаки-разбойники или, если Андрюха Карасев из пятьдесят второй квартиры приносил свой «настоящий» мяч, в футбол и вышибалы.

К вечеру двор пустел, крики: «Ира! Мишка! Сейчас же домой, я кому сказала!» – постепенно стихали, взрослые жильцы расходились по квартирам, к ужину и телевизорам. Наступало время молодежи. В сумерках парни и девушки сидели на лавочках или собирались компанией в деревянной беседке. Бренчала гитара, хрипел катушечный магнитофон на батарейках – гордость Сережки Бугрова, первого во дворе красавца, звучал девичий смех, светились огоньки сигарет.

Маленький Вовка Яковлевский тоже целыми днями пропадал во дворе. Но чем старше он становился, тем больше важных дел у него появлялось. Он рано начал помогать маме по дому, стирал, убирал комнату, мыл, согласно графику дежурств, коридор и места общего пользования, ходил за покупками, отстаивая долгие скучные очереди. Очереди были неотъемлемой частью жизни, прийти и сразу что-то купить – неважно что, хоть билет в кино, хоть эскимо за одиннадцать копеек, хоть булку хлеба, хоть школьную резинку – было невозможно, за всем приходилось отстоять очередь.

Учился Володя легко, был одним из лучших учеников в классе. Только по химии у него постоянно выходила тройка, ну не давалась ему эта наука, все остальное – пятерки, изредка четверки. К радости мамы, он много занимался языками, читал книги в оригинале, иностранные газеты и журналы, которые иногда можно было достать. Но причиной такого усердия была не только его любовь к знаниям, точнее, не столько любовь к знаниям, сколько надежда на успешное будущее. Он хорошо понимал, что мама не в состоянии лучше обеспечивать их семью, и никогда, даже будучи совсем маленьким, не жаловался на лишения и ничего не просил. Но в то же время нехватка самого необходимого ощущалась столь остро, что не замечать ее было невозможно. Влажными ветреными зимами Володя постоянно мерз в одежде с чужого плеча и старой обуви – а многие его одноклассники щеголяли в модных импортных куртках, дорогих шапках, ярких шарфах и даже в дубленках. Не то чтобы Вовка им завидовал, нет. Просто ему тоже хотелось, отчаянно хотелось иметь фирменные джинсы, портфель «дипломат», жевать жвачку, слушать магнитофон, есть финскую копченую колбасу «Салями» и ездить отдыхать на море, в Крым, на Кавказ или в Прибалтику. Ему было лет двенадцать, когда он твердо решил – у меня все будет, я сам всего добьюсь. Но этими своими планами Володя ни с кем не делился. Мама всячески избегала подобных разговоров, а в школе внушали, что мещанство и вещизм – это очень плохо и недостойно советского человека, будущего строителя коммунизма.

В подростковом возрасте Володя много читал, но любил не фантастику или приключения, как большинство его сверстников, а те произведения, преимущественно из западной литературы, где описывался мир бизнеса, финансов, биржи, торговли – всего того, что на истории и обществоведении называлось «капиталистическими товарно-денежными отношениями». Этот мир, мир цифр, прибылей и убытков, риска и тщательно продуманных сложных схем, увлекал куда сильнее, чем кругосветные путешествия, борьба с нарушителями закона или устройство космических кораблей. Больше всего Володе нравилось банковское дело. С детства слово «банкир» казалось ему символом человека успешного, предприимчивого, уверенного в себе. В «не нашем» кино он обожал сцены, где действие происходило в банках. Красиво оформленные операционные залы с высоченными потолками; неторопливые и вежливые беседы служащих с клиентами. Подобный священнодействию ритуал оформления счетов; чековые книжки; тщательно оберегаемые, скрытые за целой системой брони и сенсоров ячейки для хранения ценностей; тележки, на которых возили золотые слитки и пачки денег, аккуратно упакованных в целлофан, – все это приводило его в восторг.

В старших классах он стал брать в библиотеке специальную литературу, читал и недоумевал, отчего страна, в которой ему довелось родиться, выбрала столь неудобную и малоэффективную экономическую систему. Однако поговорить на эту тему было не с кем. Однажды Володя попытался завести подобный разговор с мамой, но та испугалась и попросила «никогда впредь не высказывать подобных идей вслух». Наталья Евгеньевна была очень осторожна в таких вещах, поскольку страшно боялась за сына, у которого были «политически неблагонадежные» родители. Тем более что Володя рос человеком общительным, контактным, на удивление легко и быстро сходился с людьми. Его раскованность, обаяние и остроумие привлекали как сверстников, так и взрослых. Везде, где его знали, Вова Яковлевский был всеобщим любимцем.

Володя окончил школу с двумя четверками и тройкой все по той же химии. Но и такого аттестата было вполне достаточно, чтобы замахнуться на хороший вуз. В выборе института у Владимира не было никаких колебаний – разумеется, финансовый. Со специализацией дело обстояло чуть сложнее. Банковская сфера по-прежнему казалась самым привлекательным направлением… но очень уж мало напоминала отечественная система сберкасс ту область, которая его действительно интересовала. И в результате документы были поданы на бухгалтерский факультет.

Ехать до института, находящегося на канале Грибоедова, нужно было тремя трамваями, а потом еще десять минут идти пешком, но это его не остановило. Володя два года готовился к поступлению, занимался на подготовительных курсах и успешно сдал вступительные экзамены, набрав аж на полтора балла больше, чем нужно. Сначала он подумывал о вечернем отделении, чтобы устроиться на работу и внести свою лепту в семейный бюджет, но мать его отговорила, поскольку учеба на вечернем не давала отсрочки от армии.

В семье актера, где на тот момент работала Наталья Евгеньевна, ей платили, как она говорила, прилично – сто пятьдесят рублей. Но этого все равно было очень мало, учитывая, что в то время далеко не шикарное пальто стоило больше сотни. Стипендия у Владимира была тридцать рублей. Очень хотелось подработать, но он понятия не имел, как.

Однажды к ним в комнату заглянула Шура, соседка по коммуналке, и пожаловалась на свою проблему. Женщина увидела в комиссионке на Невском шикарные туфли, новые и совсем недорогие. Туфли были маловаты, наделись с трудом, но соседка все равно их купила – авось разносятся. Однако первый же выход в свет показал, что ходить в обновке Шура не может. Узкие стильные «лодочки» на шпильке с кокетливо вырезанным носком невыносимо жали, ни попытка растянуть туфли в мастерской, ни народные средства, вроде налитой внутрь водки, не помогли.

– Получается, деньги на ветер выбросила, – сокрушалась женщина. – Так жаль двадцати пяти рублей!.. Думала – вот подфартило, за четвертак урвала вещь, которую дешевле, чем за сорок, не купишь, а оказалось… И в магазин обратно не берут, говорят, оформляйте опять комиссию, а это за вычетом процента, да и очередь надо отстоять, полдня, не меньше. Володенька, может, предложишь кому у себя в институте, а? У меня в химчистке бабы и рады бы взять, да всем малы. А у вас там девочки молоденькие, может, кому и подойдет, а?

– Ну, давайте! – согласился он, подумав пару минут.

Соседка отдала коробку. Владимир решительно выбросил лежавший внутри чек и на другой же день принес туфли в институт.

– Жанка, тебе случайно лодочки на шпильках не нужны? – спросил он у первой модницы на курсе.

Девочки мгновенно обступили его и рвали туфли из рук.

– Ой, какие красивые! ГДР! Дай, дай я померяю! А сколько стоят?

– Сорок рублей, – не моргнув глазом, ответил Владимир.

– Беру! – заявила Жанка и тут же вынула из сумки деньги. Три красных десятки и две синие пятерки.

Двадцать пять рублей благополучно вернулись к обрадованной Шуре. А десятку и пятерку Владимир положил на обеденный стол, прижав сверху, для надежности, библиотечным номером «Иностранной литературы» за позапрошлый месяц.