Текст книги "Украденное счастье"

6 апреля 1967 года

По-моему, Софи делает все еще хуже. Она теперь совсем не отпускает меня от себя. Отправляюсь в деловую поездку – она со мной. Иду на переговоры – она снова со мной. Она уже стала меня раздражать. Это я говорю в дневнике, не для всех, а лишь для себя. На людях я стараюсь держать себя в руках, делать вид, что все так и должно быть. Все-таки она моя жена.

23 августа 1967 года

У меня началось что-то вроде апатии. Ничто не интересует, ничто не радует, не хочется работать, не хочется идти в отпуск. И меньше всего хочется возвращаться каждый вечер домой. Родной дом, где я родился и вырос, вдруг начал казаться неприветливым и чужим. Хожу по комнатам, лестницам, выхожу на веранду или в сад, а в голове крутится одно – неужели эти стены никогда больше не услышат детского смеха? Неужели по этим ступеням не будут бегать резвые ножки моей дочурки? От подобных мыслей хочется выть…

30 ноября 1967 года

Наконец-то! Наконец-то это случилось! Пишу, а у самого руки дрожат от волнения. Софи беременна! Когда она сообщила эту новость, я готов был задушить ее в объятиях. До сих пор боюсь поверить… Господи, как я счастлив!

Уже четвертый час утра. Софи давно спит, а я так и не сумел сомкнуть глаз. Тихонько, чтобы ее не разбудить, поднялся, прошел в кабинет и теперь пишу вот эти строки. Неужели небеса все-таки услышали мои молитвы? Все эти годы после смерти Танюшки и расставания с Наташей я только и делал, что грезил… нет, не о новой любви, а о дочери.

Я знаю женщин, их было у меня множество – брюнеток, блондинок, шатенок, рыжих, молодых и зрелых, высоких и маленьких, худых и толстых, глупых и умниц… Все они были разными, но с каждой я понимал – и эта тоже способна на предательство. Любая из них может в один прекрасный момент сделать то же самое, что сделала Наташа, причинить такую же боль, растоптать мои чувства, променяв меня на что-то другое… Но я стал умнее и не позволил ни одной из них это сделать. Я запретил себе привязываться к женщинам, и это мне легко удавалось. Встречался с ними, ухаживал, занимался сексом – но при этом не пускал их в свое сердце. Я знал одно – со временем в моей жизни появится женщина, которой я отдам всю свою любовь. Женщина, которая будет любить меня в ответ и никогда не предаст. Уж я сумею этого добиться, я воспитаю ее такой. И эта женщина будет моей дочерью.

5 декабря 1967 года

Накупил целую полку книг о воспитании детей, читаю запоем. Много ерунды, но есть кое-что и заслуживающее внимание. Особенно мне интересен педиатр из Соединенных Штатов – Спок. Я пока только начал читать его труд, но мне уже многое нравится. Он призывает с первых дней видеть в ребенке личность, мне это импонирует. Попытался поговорить на эту тему с женой, но Софи меня не поняла. «Кого ты собрался воспитывать, милый, там еще ничего нет! Давай лучше съездим в магазин, купим мне пару красивых пуловеров, а то я что-то стала мерзнуть». И в этом она вся…

10 февраля 1968 года

Иногда Софи бывает просто несносна. Я знал о том, что у беременных женщин портится характер, но чтобы до такой степени… Не помню, чтобы Наташа как-то особенно менялась в это время. А Софи постоянно капризничает, не хочет делать ничего из того, что нужно, и наоборот, то и дело просит что-то, что может быть вредно нашей малышке. О боже, дай мне сил и терпения!

29 апреля 1968 года

Все вокруг точно сговорились – то и дело спрашивают, почему я не хочу мальчика. Тетки, Тереза – мать Софи – мой заместитель, старый друг Лиса – Макс Цолингер – прямо наперебой твердят: сын, наследник, продолжатель рода… Меня просто из себя выводят такие разговоры. Как им объяснить, насколько мне нужна дочь? Разве сумеют они это понять, если даже Софи не понимает? Сегодня категорично заявил ей, что если она родит парня, то будет рожать до тех пор, пока не появится девочка. Жена испугалась – ей не хочется иметь больше одного ребенка. Да и мне, признаюсь, целая толпа детей, да еще мальчиков, в доме ни к чему. Ох, как же хочется, чтобы сразу появилась девочка…

7 июля 1968 года

Ожидание уже становится невыносимым. Как досадно, что ученые до сих пор не изобрели никакого способа узнать пол будущего ребенка! Впрочем, я сам чувствую, что это девочка, иначе просто не может быть… До родов еще недели две, но я уже завтра отвожу Софи в больницу. Пусть моя малышка, которую я уже люблю больше жизни, будет под присмотром врачей.

22 июля 1968 года

Благодарю тебя, господи! О, благодарю тебя!!! Все в порядке. Моя девочка появилась на свет, она здорова, и с ней все в порядке. Узнав эту новость, я был просто вне себя от радости, бегал по дому и орал в полный голос. А потом заперся в своей мастерской и меньше чем за сутки создал, наверное, самую лучшую в моей жизни картину – «Сирень». Это полотно для меня – словно благодарный гимн в честь рождения моей дочери. Недаром почти на всех цветках пять лепестков. Пусть люди смотрят на картину и понимают, что этот куст сирени должен принести счастье!

31 июля 1968 года

Она уже дома. Моя Анжела. Анжела! Я готов повторять это имя часами, по многу раз подряд. Почти не покидаю ее комнаты, сижу у колыбельки и любуюсь своей дочуркой, тем, как она спит, посапывая и причмокивая во сне, как ее пеленают… Когда она плачет, у меня все внутри сжимается. Брать ее на руки, ощущать нежность ее кожи, вдыхать ее запах – величайшее из наслаждений! Никогда, ни с одной женщиной я не испытывал ничего подобного! Софи не может этого понять, постоянно обижается…

25 сентября 1968 года

Мы опять в ссоре с Софи. Все началось с того, что ночью она все-таки уговорила меня заняться любовью. Мы действительно не были близки очень давно, с того момента, как я узнал о ее беременности. Первое время Софи настаивала, но я не соглашался, зная, что это вредно и может привести к выкидышу. После родов нам обоим было не до того… А теперь, когда Софи перестала кормить (о боже, сколько же крови она мне этим испортила!), в ней проснулся прежний темперамент. Я был весь в мыслях о дочке, мне трудно было перестроиться, но жена проявила активность и добилась своего. Я уже был в ней, когда из детской донесся плач Анжелы. Время кормления еще не настало, так что, очевидно, малютка испачкала пеленку. Однако Софи, похоже, не было до нее никакого дела. Она вцепилась в меня мертвой хваткой и закричала: «Не останавливайся! Не останавливайся!» В нее будто бес вселился! Мне стоило больших усилий вырваться. В конце концов, я просто отбросил Софи от себя и побежал в детскую, к плачущей дочке. Взял ее на руки, перепеленал, укачал – и моя девочка сразу успокоилась. А Софи же так и не встала, так и не подошла к Анжеле… Лежала, уткнувшись в подушку, и до утра шмыгала носом, мешая мне спать.

27 сентября 1968 года

Заключен мир. Мы провели потрясающую ночь. Софи была похожа то на покорную рабыню, то на опытную проститутку. Мне понравилось.

Ночью три раза вместе вставали, подходили к кроватке Анжелы, смотрели на нее. Наверное, со стороны это была умилительная картина.

12 февраля 1969 года

Очередная ссора. Софи обижена на меня за то, что я не уделяю ей внимания. «Ты, – говорит, – меня не любишь. Завел какую-то женщину на стороне». Смешно! Зачем мне какая-то женщина, когда у меня есть Анжела!

3 мая 1971 года

Пора уже перестать врать самому себе и признаться: то чувство, которое я когда-то принимал за любовь, на самом деле было просто желанием. Теперь желание прошло, и Софи мне не интересна. Она уже сыграла свою роль в моей жизни, родила Анжелу. И на этом в наших отношениях можно было бы поставить точку, если бы не общественное мнение и прочие условности…

Часть III
Анжела

Альпийская инфанта

1968 год – 16 октября 1996 года

«Отец меня достал. Последнее время он просто невыносим, не понимаю, что с ним происходит. Вчера согласилась встретиться с ним, так еле-еле вытерпела полтора часа. Он мне и слова сказать не дал, сразу завел старую пластинку: «Разведись с ним, возвращайся ко мне домой, нам будет хорошо. Помнишь, как раньше было хорошо, когда мы были вдвоем и нам никто не был нужен».

А я даже не знаю, что на это сказать, честное слово. Раньше… Раньше, ясное дело, все было по-другому. Я была маленькой, да и он таким не был. Он очень изменился. Какие-то странные полунамеки… А этот его подарок – ночная рубашка! Сдохнуть можно! Конечно, вещь дорогая, стильная, хорошей фирмы – но, мамочки! Она ж почти прозрачная, кружевная, вся из себя эротическая. Такие только мужья дарят или любовники, но никак не отцы. А он еще и говорит:

«Анжела, примерь, пожалуйста. Хочу посмотреть, как на тебе сидит».

Я отвечаю:

«Папа, ты в своем уме? Я уже взрослая. У меня муж есть!»

При слове «муж» он вообще теряет рассудок:

«Не желаю о нем слышать! Не желаю!.. Давай бросим все и уедем на необитаемый остров! Будем там жить вдвоем. Только ты и я. Ты же знаешь, у меня есть свой маленький остров, к югу от Полинезийских островов…»

«Пап, ну ты что? – отвечаю. – Ты думаешь, что говоришь? У меня вся жизнь здесь: Владимир, дом, учеба… Как ты себе это представляешь? Я что, по-твоему, брошу тут любимого мужа и уеду?»

Когда я говорю такое, отец весь сжимается, точно его ударили. На него становится больно смотреть. Таким я его никогда не видела. Гляжу и не верю – неужели это мой папа? Мой папа, которого я любила так сильно, так сильно… Отец, интереснейший собеседник, замечательный рассказчик, финансовый гений, один из самых уважаемых людей в городе, душа любой компании. Где бы он ни появился, он всегда был в центре внимания, шутил, смеялся, очаровывал всех, – и женщин, и мужчин. И что это с ним приключилось?

Эти перемены меня огорчают. Если бы не отец, не его странное отношение ко мне, не постоянные проблемы с мамой, я могла бы назвать себя счастливейшей из женщин. Ведь у меня есть все, о чем только можно мечтать! Замечательный муж. Самый дорогой и близкий мне человек, Владимир. Свой, наконец-то, собственный дом, который я могу обставить именно так, как мне нравится. Долгожданная возможность делать, носить и говорить то, что хочется именно мне, а не папе. А еще я учусь в университете на втором курсе! Это Владимир настоял, чтобы я туда поступила. Конечно, мне и самой всегда хотелось учиться, но сначала не сложилось, а потом было уже неловко – ну что это я вдруг в двадцать с лишком лет сяду за парту вместе со вчерашними школьниками! Тем более что я, конечно, уже давно забыла все, что изучала в школе. Но Владимир поддержал меня, сам занимался со мной, учил писать конспекты. Я стала студенткой, и сокурсники легко приняли меня в свой круг. Оказалось, что я далеко не самая взрослая среди них. У нас есть одна женщина, Марта, так ей и вовсе сорок лет, дети взрослые. И она нисколько этого не стыдится, говорит, что изучать психологию как раз и нужно только тогда, когда станешь зрелой личностью. И я с ней полностью согласна. Чтобы понимать других людей, надо сначала многое пережить самому.

Теперь, когда я слушаю лекции по психологии и читаю научные книги, я все воспринимаю в другом свете. Например, наши отношения с мамой. Раньше мы с ней как-то не были близки, но после замужества и поступления в университет я сумела наладить с ней контакт, и мама с радостью пошла мне навстречу. Сейчас мы точно подруги, часто встречаемся, много разговариваем, делимся тем, что у нас на душе. Она знает все о моей семье, и я теперь в курсе всего, что происходит в ее жизни. И хотя они с отцом формально не разведены, я нисколечко не осуждаю маму. Бедненькая, как она, оказывается, настрадалась за эти годы! А мне и в голову не приходило, что мой отец мог быть так жесток. Со мной-то он всегда вел себя совершенно иначе!..

Может, и хорошо, что раньше я ничего не знала о том, насколько у них с мамой сложные отношения. Ведь долгое время я была «папиной дочкой», всегда и во всем с ним соглашалась и, конечно, приняла бы его сторону, если б мне вдруг пришлось выбирать. Представляю, сколько боли я бы добавила маме! Будто ей своих проблем мало. Нет, слава богу, что они сумели до поры до времени держать все в тайне. Теперь-то, после моего замужества, когда я каждый день получаю доказательства того, насколько отец ненавидит Владимира, все кардинально изменилось. В том числе и мое отношение к отцу. Ведь это кошмар какой-то! Иногда мне кажется, что он просто не в себе, что он лишился рассудка. Вместо того чтобы радоваться нашему счастью, устроил моему мужу самую настоящую травлю. Неизвестно, чего ожидать от него завтра… Так что дядюшка Макс совершенно прав: лучшее, что мы сейчас можем сделать, – это держаться от него подальше. Уехать из Лугано, хотя бы на некоторое время. Мы так и решили, поживем пока у мамы в Милане. Ради семейного счастья я готова даже ненадолго прервать учебу. В университете знают, что я уеду на несколько недель. А отцу мы решили ничего не говорить. Устроили вчетвером, с Владимиром, мамой и дядюшкой Максом, что-то вроде заговора против него…

Признаюсь, мне это очень тяжело. Мне не хватает того отца, моего замечательного папы, которого я любила столько лет. Обязательно надо будет, когда вернусь, заняться решением этой проблемы, обсудить ее с психологом или с другими студентами на практических занятиях. И еще непременно надо найти способ помочь маме. Я же вижу – что бы там ни было, она до сих пор его любит. Малейший пустяк, связанный с отцом, может причинить ей боль. Взять хотя бы наш последний разговор, когда случайно выяснилось, что она ни разу не видела ни одной его картины. Она сказала, что отец ей никогда их не показывал, сколько она ни просила.

– Ну как же, мама? – удивилась я. – А «Сирень», которая висит у него в офисе над столом?

– Неужели это он сам рисовал? – удивилась мама. – Надо же, а я не знала… – И загрустила: – Теперь ведь и не смогу ее посмотреть повнимательнее… Не бываю я в его кабинете, и уже давно…

Мне тоже было грустно. Честное слово, очень жаль, что мама не рассмотрела картину.

…Отец часто говорил Анжеле, что любил ее всегда. Всегда-всегда.

– Ты полюбил меня, как только я родилась, да? – спрашивала дочь.

– Нет, раньше, – серьезно отвечал мужчина. – Ты еще только должна была родиться, а я уже любил тебя.

– Но откуда ты знал, что это буду именно я? – недоумевала Анжела. – Ведь у вас с мамой могла быть другая девочка или мальчик?

В ответ отец качал головой:

– Нет, такого быть не могло. Я всегда знал, что у меня будешь ты.

Он постоянно был рядом. Почти все первые воспоминания детства у Анжелы были связаны с ним. Например, как она, совсем маленькая, первый раз в жизни приходит с папой на озеро, он поднимает ее на плечи и показывает ей яхты. Или как они вместе оказываются в игрушечном магазине, папа садится перед ней на корточки и, улыбаясь, спрашивает: «Что желает моя принцесса?», а она, замирая от восторга, будучи не в силах вымолвить ни слова, только показывает пальцем на огромного бело-розового пушистого медведя. Или как кто-то, мама или няня, купает ее, еще даже не во взрослой ванне. Шампунь попал в глаза и щиплется, Анжела плачет, и тогда вбегает отец, хватает ее на руки, начинает успокаивать, а сам сердится: «Никому нельзя ни на минуту доверить ребенка, обязательно что-нибудь случится!»

Именно отец играл с ней, читал ей сказки, водил в цирк, в зоопарк, в кукольный театр. Он потакал ей во всем, заваливал подарками, исполнял все ее желания. Без него время текло мучительно долго и уныло. Пока он был на работе, Анжела изнывала от скуки, слонялась по дому и доводила взрослых постоянным нытьем: «А когда папа придет? А почему так долго?» Ни мама, ни няня, ни старые тетушки не умели надолго занять ее. Единственным, что действительно увлекало маленькую Анжелу, помимо общения с отцом, – были книги. Еще не умея читать, она уже полюбила листать страницы, рассматривая картинки, и при этом ей все было интересно – кто нарисован, что он делает, что у него в руках, а что рядом, и почему все это выглядит так, а не иначе. Анрэ, смеясь, сравнивал свою дочку с героиней сказки Шарля Перро «Подарки феи».

– Только у той девушки, когда она говорила, с губ все время сыпались цветы и драгоценные камни, а у тебя – вопросы «кто?», «что?» да «почему?», – шутил он.

Ей еще не было и четырех лет, когда он начал учить ее азбуке, и в результате к пяти годам Анжела уже бойко читала вслух, водя пальчиком по строкам. У нее было много красочных книг, и некоторые из них она знала наизусть.

Следуя учению Песталоцци и других педагогов, которые ему импонировали, Анрэ старался гармонично развивать свою дочь, следил, чтобы она много времени уделяла подвижным играм, и даже сделал для нее в саду целый спортивный мини-городок по собственному проекту. Три раза в неделю няня возила девочку в бассейн и два – на занятия танцами. К шести годам Анжела, ловкая, гибкая и грациозная от природы, неплохо плавала, умела ездить на лыжах и на коньках, разыгрывала несколько простых пьес на фортепьяно и танцевала ну совершенно как взрослая.

Огорчало отца, что у девочки не обнаружилось никаких способностей к рисованию. Как все детишки, она изводила килограммы бумаги, на которой малевала «ручки-ножки-огуречики», но дальше этого дело не шло. Как ни старался Анрэ преподать своей дочурке хотя бы основы художественного ремесла, все было впустую. При этом, однако, никак нельзя было сказать, что ребенок равнодушен к прекрасному. Анжела с огромным удовольствием рассматривала многочисленные художественные альбомы, которые хранились в их домашней библиотеке, и обожала ходить с отцом в городские музеи. Однако интересовали ее не тени и полутени, не краски и техника, а содержание картин. Пейзажи и натюрморты Анжела не любила, зато портреты и жанровые сцены могли увлечь ее надолго. Ей нравилось вглядываться в лица, в позы и пытаться угадать, что за люди изображены на картинах и что именно там происходит. Благодаря какому-то особенному чутью она улавливала такие нюансы, которых не замечали многие взрослые. И то, что девочка часто еще толком не умела объяснить своих чувств, лишь придавало очарования ее высказываниям. Анрэ необычайно гордился этой способностью своей дочки.

– Вот, погляди, – говорил он, демонстрируя репродукцию «Джоконды» Леонардо да Винчи, – что ты думаешь про эту женщину?

Анжела внимательно вглядывалась в картину.

– Она очень несчастная, – заявляла она наконец.

– А почему ты так решила?

– Не знаю… Она улыбается, а ей совсем не весело. Будто кто-то заставляет ее делать вид, что все хорошо, а на самом деле ей грустно.

Анрэ был в восторге. Уже с самых ранних лет дочка стала самым лучшим, самым тонко чувствующим и понимающим зрителем его собственных картин. Больше всего ей нравилась «Дорога в неизвестность» – голая скучная равнина, вдалеке виднеется паровоз. Он такой маленький на большой картине, почти точка, но если хорошенько приглядеться, то можно увидеть человека, выглядывающего из окна.

– Ты слышишь стук колес, паровозный гудок? – спрашивал отец. – Чувствуешь, как тянет дымом из трубы?

И она действительно слышала и стук, и гудок, и даже улавливала запах дыма. Но больше всего ей хотелось узнать как можно больше про человека.

– А куда он едет, папа? – спрашивала Анжела.

– Очень далеко, – отвечал отец почему-то с грустью.

– В Женеву, да?

– Еще дальше.

– В Италию?

– В Россию.

– А что такое Россия?

– Это такая далекая страна.

– А там хорошо?

– Не знаю, я там никогда не был.

– А этот человечек на паровозе, он кто?

– Это дяденька-машинист. Он ведет поезд.

– А у него дети есть?

– Есть дочка, но он еще об этом не знает.

– Как так – не знает? Разве можно не знать, что у тебя есть дети?

– Ну, ему просто еще не успели сообщить, что у него родилась дочка. Это случилось без него, пока он был в дороге.

– Но ведь ему скажут, правда?

– Обязательно.

– И что тогда будет?

– Тогда он сразу развернет свой поезд и поедет к ней. И они всегда-всегда будут вместе.

– Как мы с тобой, да? – спрашивала девочка, повиснув у отца на шее и покрывая поцелуями.

– Да, именно так! – отвечал ей Анрэ. В такие минуты он бывал по-настоящему счастлив.

Остальные члены семьи занимали намного меньше места в жизни Анжелы. Старушки-феи тихо и как-то незаметно умерли одна за другой, но девочка была еще слишком мала, чтобы прочувствовать и осознать весь драматизм неизбежного события, именуемого коротким и емким словом «смерть». Что же касается матери, то Анжела, безусловно, ее любила, но не тянулась к ней так, как к отцу, за которым всюду следовала хвостом и повторяла, словно обезьянка, его слова, движения, интонации.

– Анжела, солнышко, ну зачем ты так сидишь, нога на ногу? – спрашивала иногда Софи. – Это же некрасиво.

– А папа всегда так сидит.

– Ну, так то папа, он мужчина. А ты девочка. Девочки должны вести себя совершенно по-другому.

С последним аргументом Анжела, как правило, соглашалась. Быть девочкой, маленькой женщиной, принцессой, как ее называл отец, ей очень нравилось. Как это здорово – наряжаться, носить красивые прически… И чтобы папа обязательно сказал: «Какая у меня прелестная дочурка!» С ранних лет Анжела была очень привередлива в выборе одежды, обуви, заколок для волос и всего прочего. И именно на этой почве у родителей случился конфликт, свидетелем которого она однажды стала.

Перед приездом отца с работы шестилетнюю Анжелу, как обычно, умыли и переодели. Но вместо красного платья, которое ей хотелось надеть, няня облачила девочку в синее.

– Хочу красное! – закапризничала Анжела.

– Красное в стирке, – ответила мать.

– А я его хочу, хочу!

– Я ж тебе говорю – красное платье грязное. Не хочешь синее – давай наденем любое другое, у тебя их полный шкаф. Хочешь розовое с зайцем? Или свой любимый матросский костюмчик?

– Нет, я хочу красное, красное! А-а-а! – Девочка подняла рев.

– Анжела, успокойся, пожалуйста! Как тебе не стыдно! – увещевали мать и няня.

К приезду отца Анжела кое-как успокоилась, но Анрэ, который, по обыкновению, сразу же подошел к дочурке и взял ее на руки, заметил, что у девочки красные глаза и распухший нос.

– Что случилось? Почему мой ангелочек плакал? – спросил он.

Анжела, которой уже было совестно за то, что она так плохо себя вела, надулась и промолчала. Софи махнула рукой.

– Ничего особенного, так, покапризничала немного.

– Из-за чего? Что ее расстроило? – допытывался отец.

– Да глупости, я ж тебе говорю. Захотела надеть красное платье, а оно в стирке.

– И ты допустила, чтобы ребенок расстраивался и плакал из-за какой-то тряпки?

– Ну а что я могла сделать? Платья-то нет, оно будет готово только завтра.

– Как – что? Если девочка захотела красное платье, надо было тотчас же поехать в магазин и купить ей платье, пять, десять платьев! Но не доводить ребенка до слез! Бедняжка моя. – Анрэ нежно прижал к себе дочку.

– Слушай, ты в своем уме? – ахнула Софи. – Что ты такое говоришь! Нельзя же потакать всем ее капризам! Сегодня она хочет платье, а завтра… И вообще, ты недозволительно балуешь ее!

– А ты не учи меня! Я сам знаю, как мне воспитывать мою дочь! – Анрэ повысил голос.

– Твою дочь? – возмутилась Софи. – Ну, знаешь!.. В конце-то концов, Анжела не только твоя, она и моя дочь. Кто ее родил – я или ты?

– Это ничего не значит. – Анрэ и не заметил, как девочка осторожно выскользнула из его рук.

– Скажите на милость! – от негодования у Софи все лицо покрылось красными пятнами.

– Воспитанием Анжелы занимаюсь я! – Анрэ что есть силы ударил ладонью по столу, и часы, стоявшие на нем, подскочили.

– А я, по-твоему, что делаю? – насмешливо спросила она.

Анрэ зло потирал ушибленную ладонь:

– Ты… Ты только мешаешь мне!

– Я тебе мешаю?! – Она даже задохнулась в гневе.

– Да-да, мешаешь! Без тебя нам с Анжелой было бы лучше!

– Анрэ! Опомнись! Что ты говоришь! Мне, своей жене! Анрэ!.. Я же люблю тебя…

Софи расплакалась. Анжела, которая так и оставалась в комнате, с ужасом глядела на обоих. Она и раньше догадывалась, что у папы и мамы не все ладится, но еще ни разу не присутствовала при такой бурной сцене между родителями. Только сейчас она поняла, нет, скорее почувствовала всю глубину разделяющей их пропасти. И теперь она кинулась к матери, рыдая и лепеча:

– Мамочка! Папочка! Не надо! Пожалуйста!

Услышав ее голос, взрослые точно опомнились. Отец потянулся было к ней, но девочка не желала выпускать мать из объятий, буквально вцепилась в нее и повторяла, всхлипывая:

– Мамочка, не плачь, не плачь! Я буду хорошо себя вести! Я больше никогда не попрошу никаких платьев! Я вообще больше никогда ничего не попрошу, только не ссорьтесь, пожалуйста!.. Мама! Папа! Мама!.. Папа!.. Мапа!

Ей показалось, что смешное словечко, само собой слетевшее с ее языка, будто бы помогло утихнуть ссоре. Во всяком случае, родители больше не кричали друг на друга, а стали вместе ее обнимать, утешать и говорить, что все хорошо. И это так понравилось Анжеле, что на другое утро она снова обратилась к Софи:

– Мапа, а что мы будем кушать на завтрак?

– Как ты меня назвала? – не поняла та.

– Мапа. Я теперь так вас обоих буду звать – и тебя, и папу, – заявила девочка, гордая своим изобретением. Она наивно полагала, что таким способом она сможет объединить родителей в одно целое.

Однако отцу ее идея совсем не понравилась. В тот же вечер, после ужина, Анрэ присел рядом с Анжелой на корточки, погладил по голове и сказал:

– Анжела, можно тебя попросить: не говори мне «мапа», называй меня папой, а маму мамой.

– А почему? Тебе не нравится?

– Нет, не нравится.

– Ну ладно, не буду… – нехотя согласилась Анжела. – Только как хорошо – мапа!..

Софи сразу заметила, что Анжела снова стала называть родителей «по отдельности» – отца папой, а мать мамой.

– А что же случилось с «мапой»? – спросила она.

Анжела смутилась, ей не хотелось выдавать отца.

– Мапа… – она задумчиво посмотрела на потолок, – куда-то пропал… или пропала. Я и сама не знаю…

Софи улыбнулась, но в этой улыбке было столько горечи, что ее уловила даже шестилетняя девочка.

Какое-то время Анжела еще пыталась примирить родителей, просила маму пойти вместе с ними на прогулку или в музей. Но вскоре она заметила, что эти семейные выходы всем троим тягостны. Мать и отец почти не разговаривали друг с другом, а ей приходилось буквально разрываться между ними. Нет, уж пусть лучше все идет, как идет. Пусть взрослые сами разбираются в своих делах…

Школу для Анжелы, разумеется, выбирал отец. Это было одно из лучших в городе учебных заведений, и занимались там только девочки. Софи, узнав об этом, скривилась, точно откусила кислое яблоко:

– Столько лет учиться среди одних девчонок! Это ж тоска смертная!

– Зато там дают отличное образование! – отвечал Анрэ тоном, не допускающим возражений. – А что мальчишек нет – так это только лучше. У дочки в голове будет учеба, а не всякие глупости.

В школе Анжеле пришлось трудно. И дело было совсем не в учебе, – ведь еще задолго до поступления в школу отец, мама и няня выучили ее читать, писать и считать. Уроки давались легко, домашние задания казались развлечением, чем-то вроде игры. Но вот отношения в школе не сложились. Привыкшая к всеобщему обожанию дома, Анжела с удивлением обнаружила, что, оказывается, далеко не весь мир создан для того, чтобы баловать и исполнять ее желания. В своей семье она была принцессой, а здесь ее окружало еще полтора десятка таких же принцесс, которые требовали к себе внимания, проявляли собственный характер и совершенно не желали идти у нее на поводу.

Анжела обижалась, плакала, жаловалась отцу. Тот возмущался, разговаривал с родителями других учениц, обвинял девочек в невоспитанности и грубом обращении с его дочкой. В классе Анжелу начали сторониться, называть в глаза и за глаза ябедой. Словом, эта история могла бы плохо закончиться, если бы не своевременное вмешательство опытной и мудрой учительницы.

Для начала синьора Агнесса пригласила на беседу Анрэ.

– Я вижу, что вы очень любите свою дочь, – заявила она. – И теперь, когда девочка, возможно, впервые в жизни столкнулась с трудностями, именно вы должны ей помочь.

– Разумеется, – кивнул Орелли. – Я уже поговорил с родителями некоторых ее одноклассниц.

– Не думаю, что это хороший метод, – покачала головой учительница.

– Почему?

– Потому что каждый из родителей сейчас находится в таком же положении, что и вы. Они точно так же переживают за своего ребенка. Ведь их собственная дочь тоже только что поступила в школу и тоже с трудом привыкает к новой жизни, новым правилам, новым отношениям.

– Ну и что? – не понял банкир.

– Как это – ну и что? Представьте себе, что отец Рамины, Клавдии или Фредерики приедет к вам и пожалуется, что Анжела обижает его дочь.

– Да я не поверю ни единому его слову! Моя девочка не такая!

– Вот и они рассуждают точно так же.

– Да, но… Но я-то прав!

Синьора Агнесса только улыбнулась. И промолчала, но про себя уже который раз в жизни подумала, что взрослые, в сущности, мало чем отличаются от учеников младших классов.

– И что же вы предлагаете? – спросил Анрэ после паузы.

– Вашей девочке придется научиться самой справляться с трудностями, возникающими на ее пути. А наша с вами задача – помочь ей в этом.

– Вы говорите вздор! Анжела еще слишком мала, чтобы с чем-то справляться.

– Вы так считаете?

– Да.

– Но тем не менее вы сочли девочку достаточно большой для того, чтобы отдать ее в школу. Получается, что читать, писать и решать математические задачи Анжеле уже пора, а решать задачи, которые ставит перед ней жизнь, – нет?

Анрэ не сразу нашелся что ответить.

– Я очень хорошо понимаю вас, – продолжала тем временем учительница. – У меня двое детей. И мне тоже очень хотелось бы уберечь их от всех невзгод и переживаний. Но это, увы, невозможно. Мы не в состоянии все время быть рядом с детьми, постоянно защищать их и делать все за них. В конце концов, родители ведь не вечны. И есть только одно средство, которым они реально могут помочь своим детям.

– Какое же?

– Так я же говорю – научить их самостоятельности. Чем раньше ребенок поймет, что он делает свою жизнь той или иной, тем лучше для него.

– Да вы бредите! О какой самостоятельности может идти речь в этом возрасте? Она же только что из пеленок!

– Господин Орелли, а вы помните себя в эти годы? Как пошли в школу, как привыкали к учебе? Как строились ваши отношения со сверстниками?

– Да, кое-что помню. Но при чем здесь это?

– Неужели ваш отец или ваша мать вмешивались в вашу жизнь? Разбирали ваши конфликты с приятелями? Бегали чуть что к их родителям жаловаться, что друзья вас обижают?

– Нет, конечно! Мама уже тогда была тяжело больна. А отец… Отец, наверное, поднял бы меня на смех. Он всегда учил меня давать сдачи врагам и говорил, что быть слабаком и трусом стыдно.