Читать книгу "Да помолчи уже, наконец. О чем мы говорим, когда говорим о любви"

– Уже поздно, – сказал он, отпустил ее и, едва не потеряв равновесие, сделал шаг назад. – Большое вам спасибо. Но мне действительно пора идти, миссис Холт. Спасибо за чай.

– Вы же придете еще, да, Арнольд, – сказала она.

Он покачал головой.

Она проводила его к двери, он протянул руку. Он слышал, как работает телевизор. Звук явно прибавили. Он вспомнил, что есть еще один ребенок – мальчик. Интересно, где он был все это время?

Она пожала ему руку, потом быстро подняла ее к губам.

– Не забывайте меня, Арнольд.

– Не забуду, – сказал он. – Клара. Клара Холт, – сказал он.

– Мы хорошо поговорили, – сказала она. И что-то сняла у него с лацкана пиджака, волосок или ниточку. – Я очень рада, что вы пришли, и я уверена, вы придете еще.

Он внимательно на нее посмотрел, но она уже глядела в сторону, так, словно пыталась что-то запомнить.

– До свидания, Арнольд, – сказала она и закрыла дверь, едва не прищемив ему полу пальто.

– Странно, – сказал он, спускаясь по лестнице. – Клара. Клара Холт, – сказал он.

Выйдя на тротуар, он глубоко вдохнул уличный воздух и на секунду задержался, чтобы оглянуться на дом. Но так и не смог понять, где ее балкон. Толстый мужчина в фуфайке подвинулся чуть ближе к перилам и продолжал на него смотреть. Он засунул руки глубоко в карманы пальто и пошел прочь. Дойдя до дверей квартиры, он услышал, как внутри звонит телефон. Он постоял посреди комнаты, очень тихо, держа ключ кончиками пальцев, пока телефон не умолк. Потом, очень мягко, прикоснулся к груди и почувствовал сквозь несколько слоев одежды, как бьется сердце. Потом, немного погодя, двинулся в сторону спальни.

И тут же снова ожил телефон, и на сей раз он снял трубку.

– Арнольд. Арнольд Брейт слушает, – сказал он.

– Арнольд? Ой, какие мы нынче вечером официальные! – сказала жена. Тон у нее был резкий, насмешливый. – Я с девяти часов тебе звоню. Пустился во все тяжкие, Арнольд?

Он стоял молча и оценивал ее голос на вкус.

– Ты меня слышишь, Арнольд? – сказала она. – Какой-то голос у тебя сегодня странный.

Отец[7]7
  Рассказ «The Father» впервые опубликован в журнале Toyon 7.1 (весна 1961 г.) и переиздан в журнале December 10.1 (1968 г.).


[Закрыть]

Ребенок лежал в корзине рядом с кроватью, на нем были комбинезон и белый чепчик. Корзинку недавно подновили, выстлали стегаными одеяльцами и перевязали светло-голубыми лентами. Три сестры, совсем маленькие, мать, которая не так давно встала с постели и была еще сама не своя, и бабушка стояли вокруг ребенка и смотрели, как он таращит глаза и время от времени подносит ко рту кулак. Он не улыбался, не смеялся, только моргал время от времени и несколько раз подряд высовывал кончик языка, когда одна из сестер дотрагивалась до его подбородка. Отец был на кухне и слышал, как они играют с ребенком.

– Кого ты любишь, маленький? – сказала Филис и пощекотала ему подбородок.

– Он любит нас всех, – сказала Филис, – но больше всех он любит папу, потому что папа тоже мальчик.

Бабушка села на край кровати и сказала:

– Поглядите на эту крохотную ручку! Пухленькая-то какая. И пальчики! Совсем как у мамы.

– Ну разве он не прелесть? – сказала мать. – Такой крепенький, чудо ты мое. – Потом наклонилась, поцеловала ребенка в лоб и дотронулась рукой до одеяла. – Мы тоже все его любим.

– А на кого он похож, на кого он похож? – спросила Элис, и все еще теснее сгрудились вокруг корзины, чтобы посмотреть, на кого похож ребенок.

– Глаза у него красивые, – сказала Кэрол.

– У всех младенцев красивые глаза, – сказала Филис.

– А губы дедушкины, – сказала бабушка. – Посмотрите, какие у него губы.

– А нос! А нос! – не унималась Элис.

– Что – нос? – переспросила мать.

– Он похож на чей-нибудь нос, – ответила девочка.

– Ну не знаю, – сказала мать. – Не вижу ничего такого.

– И губы… – продолжала ворковать бабушка. – И пальчики… – сказала она, раскрыв кулачок и распрямив ребенку пальцы.

– Ни на кого он не похож, – сказала Филис.

И они придвинулись еще ближе.

– Я знаю! Я знаю! – сказала Кэрол. – Он похож на папу!

И они опять принялись разглядывать младенца.

– А на кого похож папа? – спросила Филис.

– На кого похож папа? – повторила за ней Элис, и они все разом обернулись в сторону кухни, где за столом сидел отец, спиной к ним.

– Да ни на кого! – сказала Филис и тихо заплакала.

– Тсс, – сказала бабушка, отвела глаза в сторону, а потом снова посмотрела на ребенка.

– Папа ни на кого не похож! – сказала Элис.

– Но он же должен быть похож хоть на кого-то, – сказала Филис и вытерла глаза одной из лент; и все, кроме бабушки, посмотрели на отца, который сидел за столом.

Он развернулся, не вставая со стула, лицо у него было белое и пустое.

Никто ничего не сказал[8]8
  Рассказ «Nobody Said Anything» впервые опубликован под названием «The Summer Steelhead» («Летняя стальноголовка») в журнале Seneca Review 4.1 (май 1973 г.).


[Закрыть]

Я слышал – они на кухне. Что говорят, поди разбери, но что ругаются – это точно. Потом все стихло, она заплакала. Я пихнул Джорджа локтем. Думал – он проснется и что-нибудь им скажет, вдруг они одумаются и прекратят. Но Джордж такая паскуда. Он разорался и стал меня лягать.

– Отстань, козлина, – сказал он. – А то маме скажу!

– Ты, говнюк тупой, – сказал я. – Можешь хоть раз включить мозги? Они поругались, мама плачет. Послушай.

Он вслушался, оторвав голову от подушки.

– А и хрен с ними, – сказал он, отвернулся к стене и снова заснул. Джордж у нас исключительная паскуда.

Потом я услышал: папа вышел, чтобы успеть на автобус. Хлопнул входной дверью. Она мне и раньше говорила, что он хочет поломать семью. А я не хотел слушать.

Через некоторое время она пришла будить нас в школу. Голос какой-то странный – ну, даже не знаю. Я наврал, что у меня болит живот. Первая неделя октября, я пока еще ни дня занятий не пропустил, что она мне скажет? Она смотрела на меня, но думала, похоже, о чем-то другом. Джордж проснулся и слушал. То, что он проснулся, я понял по тому, как он шевелился в кровати. Ждал, чем у меня дело кончится, чтобы потом включиться в игру.

– Ладно. – Мама качнула головой. – Ну я даже не знаю. Хорошо, оставайся дома. Но только никакого телевизора.

Тут Джордж поднял голову.

– А мне тоже плохо, – сказал он маме. – Голова болит. Он меня ночью разбудил и потом лягался. Я вообще не спал.

– Все, хватит! – сказала мама. – Ты, Джордж, пойдешь в школу. Я не позволю тебе сидеть дома и весь день препираться с братом. Вставай и одевайся. Я серьезно. Не хватало мне с утра еще одного скандала.

Джордж дождался, пока она выйдет за дверь. Потом вылез из кровати через нижнюю спинку.

– Сука ты, – сказал он и сдернул с меня одеяло. Потом нырнул в ванную.

– Убью, – сказал я, но тихонько, чтобы мама не услышала.

Я пролежал в кровати, пока Джордж не ушел в школу. Когда мама начала собираться на работу, я спросил, не постелет ли она мне на диване. Сказал – хочу позаниматься. На кофейном столике лежали книги Эдгара Райса Берроуза, которые мне подарили на день рождения, и учебник обществоведения. Вот только читать не хотелось. Хотелось, чтобы она ушла – тогда можно будет смотреть телевизор.

Она спустила воду в унитазе.

Ждать стало невмоготу. Включил телевизор без звука. Пошел на кухню, где она оставила пачку сигарет, вытряс оттуда три штуки. Положил в буфет, вернулся на диван, открыл «Марсианскую принцессу». Мать вошла, глянула на телевизор, но ничего не сказала. Книга лежала открытой. Она подправила волосы перед зеркалом и ушла на кухню. Когда вернулась, я опять смотрел в книгу.

– Опаздываю. Пока, зайчик. – Решила не устраивать разборок про телевизор. Вчера вечером жаловалась, что уже забыла, каково это – уходить на работу не в «раздрызганном» состоянии. – Ничего не готовь. Не надо включать газовые горелки. Проголодаешься – в морозилке есть тунец. – Она посмотрела на меня. – Но если у тебя болит живот, лучше вообще ничего не есть. В общем, газ не включай. Слышал? Примешь вот это лекарство, зайчик, – надеюсь, к вечеру тебе полегчает. Надеюсь, всем нам к вечеру полегчает.

Она стояла на пороге и крутила дверную ручку. Похоже, хотела сказать что-то еще. На ней были белая блузка, широкий черный пояс, черная юбка. Иногда она называла все это «ансамблем», иногда – «формой». Сколько я себя помню, все это всегда висело в шкафу или на бельевой веревке, или стиралось вечером на руках, или гладилось утюгом в кухне.

Работала она со среды по понедельник.

– Пока, мам.

Я дождался, пока она заведет и прогреет машину. Послушал, как она отъезжает. Потом встал, включил звук, достал сигареты. Выкурил одну, подрочил под сериал про врачей и медсестер. Потом переключил программу. Потом выключил телевизор. Не хотелось мне ничего смотреть.

Дочитал главу, в которой Тарс Таркас влюбляется в зеленую женщину, – но на следующее утро этот ревнивый зять прямо у него на глазах оттяпывает ей голову. Читал я об этом раз в пятый. Потом пошел к ним в спальню, поглядел, что и как. Ничего конкретного не искал, вот разве что резинки опять попадутся, но я все обшарил – ни одной. Однажды я нашел в дальнем углу ящика банку вазелина. Я знал, вазелин как-то с этим связан, но как именно, непонятно. Рассмотрел этикетку в надежде разобраться, найти описание, что с ним делают или как и что мажут вазелином, типа того. Ничего. «Чистая вазелиновая мазь» – вот что было сказано на этикетке спереди. Я только прочел, у меня встал сразу. «Незаменим в детской», – было написано сзади. Я попытался провести связь между «детской» – горки, качели, песочницы, турники – и тем, что перед этим происходит в спальне. Я и раньше много раз открывал эту банку, нюхал содержимое, прикидывал, много ли ушло с предыдущего раза. На этот раз я с «Чистой вазелиновой мазью» возиться не стал. Просто убедился, что банка на месте. Порылся в нескольких ящиках, без особой надежды там что-то найти. Заглянул под кровать. Везде пусто. Залез в банку в платяном шкафу, где они держали деньги на продукты. Мелочи нет, только пятерка и доллар. Это заметят. Потом решил, что оденусь и схожу на Березовый ручей. Ловить форель еще разрешено с недельку, но почти все уже бросили это дело. Сидят дома и ждут, пока начнется сезон охоты на оленей и фазанов.

Вытащил старые шмотки. Поверх обычных носков надел шерстяные, тщательно зашнуровал ботинки. Сделал пару бутербродов с тунцом, намазал крекеры арахисовым маслом. Наполнил фляжку, прикрепил ее вместе с охотничьим ножом к поясу. Уже стоя в дверях, решил оставить записку. Написал: «Стало лучше, пошел на Березовый ручей. Скоро вернусь. Ок. 15:15». Это примерно через четыре часа. И примерно за пятнадцать минут до того, как Джордж вернется из школы. Прежде чем уйти, съел один бутерброд, запил стаканом молока.

Снаружи славно оказалось. Стояла осень. Но пока не холодало, разве что ночью. По ночам в садах зажигали печки для обогрева деревьев, утром просыпаешься – в носу кольцо черной дряни. Никто не возражал. Говорили, что иначе саженцы груш померзнут, так что чего уж тут.

Чтобы попасть на Березовый ручей, нужно дойти до конца нашей улицы, где она пересекается с Шестнадцатой авеню. Там свернуть налево, залезть на холм, где кладбище, потом спуститься к Леннокс, на которой китайский ресторан. Оттуда с перекрестка видно аэропорт, а Березовый ручей как раз за аэропортом. Шестнадцатая после перекрестка становится Видовой. По ней надо пройти немножко, там будет мост. По обе стороны дороги сады. Иногда в садах между деревьями бегают фазаны, но охотиться здесь нельзя – тебя может пристрелить грек по имени Мацос. Всего ходу минут сорок, типа того.

Я прошагал половину Шестнадцатой, и тут прямо передо мной у обочины остановилась красная машина. Водительница опустила окно на пассажирском сиденье и спросила, не подвезти ли меня. Худощавая, возле рта прыщики. Волосы завиты на бигудях. А так очень ничего. В коричневом свитере, под ним титьки что надо.

– Школу мотаешь?

– Типа того.

– Подбросить тебя?

Я кивнул.

– Садись давай. У меня времени мало.

Я засунул удочку и вершу на заднее сиденье. На полу и на сиденье кучей лежали мешки с продуктами из «Мел». Я попытался придумать, что бы такое сказать.

– Я на рыбалку, – сказал я. Снял кепку, передвинул фляжку, чтобы не мешала, устроился у окна.

– Ни за что бы не догадалась. – Она хихикнула. Вырулила обратно на дорогу. – Куда собрался-то? На Березовый?

Я кивнул. Посмотрел на кепку. Дядька купил мне ее в Сиэтле, когда ездил туда на хоккейный матч. Мне было не придумать, что бы еще сказать. Смотрел в окно, втягивал щеки. Вечно воображаешь себе, что тебя подберет вот такая вот женщина. И вы типа тут же влюбитесь друг в друга, она умчит тебя к себе и даст себя трахать по всему дому. Подумал – у меня начал вставать. Я опустил кепку на колени, закрыл глаза и попробовал думать про бейсбол.

– А я все говорю, что рано или поздно тоже научусь рыбачить, – сказала женщина. – Говорят, очень умиротворяющее занятие. А я жуть какая нервная.

Я открыл глаза. Мы остановились на перекрестке. Хотелось спросить: «А вы правда заняты? Может, прямо сегодня и поучимся?» Но мне страшно было на нее смотреть.

– Тебе так ближе? Мне здесь нужно сворачивать. Прости, я очень тороплюсь, – сказала она.

– Да, нормально. Хорошо. – Я выгрузил свои вещи. Надел кепку, потом снял снова, прежде чем заговорить. – Всего хорошего. Спасибо. Может, следующим летом. – А закончить не смог.

– В смысле – порыбачим? А то. – Она помахала мне двумя пальцами, как это делают женщины.

Я двинулся дальше, прикидывая в голове, что нужно было сказать. Много чего придумал. Чего я вообще такой? Я вжикнул удилищем по воздуху и пару раз гикнул. Надо было у нее для начала спросить, не можем ли мы пообедать вместе. У меня дома-то никого. И вот мы уже у меня в спальне под одеялом. Она спрашивает, можно ли не снимать свитер, а я такой – конечно, мне нормально. Трусики она тоже не хочет снимать. Да ладно, говорю я. Я не против.

Прямо над головой у меня прогудел «пайпер», заходя на посадку. Я уже был у самого моста. Слышал, как шумит ручей. Торопливо спустился к воде, расстегнулся и пустил струю над ручьем футов на пять. Наверняка рекорд. Потом не спеша съел второй бутерброд и крекеры с арахисовым маслом. Выпил половину воды из фляжки. Теперь можно и порыбачить.

Стал думать, откуда бы начать. Я здесь рыбачил уже три года, с тех самых пор, как мы сюда переехали. Папа раньше привозил сюда нас с Джорджем на машине, потом ждал – курил, насаживал червяков, менял леску, если старая рвалась. Начинали мы всегда с моста, а потом шли вниз по течению и всегда возвращались с уловом. Случалось, в начале сезона, весь лимит ловли выбирали. Я насадил наживку и решил несколько раз закинуть под мост.

Время от времени забрасывал под берег или к большому камню. Никакого толка. Посмотрел в одном месте, где вода неподвижная, а на дне куча желтых листьев, увидел нескольких раков – ползут, задрав вверх здоровенные уродские клешни. Из кучи хвороста порскнула перепелка. Я бросил палку – футах в десяти вскочил фазан-самец, переполошился – я едва не выронил удочку.

Теченье в ручье медленное, сам он не очень широкий. Я бы почти где угодно перешел, не набрав в сапоги. Пересек пастбище, все в лепешках коровьего навоза, добрался до места, где вода вытекает из большой трубы. Знал, что под трубой есть небольшой омут, поэтому осторожничал. Встал на колени рядышком, где можно закинуть удочку. Только крючок ушел под воду – сразу клюнуло, но вытащить я его не вытащил. Я чувствовал, как тянет. А потом сорвался, леска ослабла. Я насадил новую лососиную икринку, забросил еще несколько раз. Но уже зная, что нынче не свезет.

Прошел дальше по набережной, пролез под забором с табличкой «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Там начиналась одна из взлетно-посадочных полос. Я постоял, посмотрел на цветочки, росшие в трещинах бетона. Видно было, где по полосе прокатились колеса – поверх цветов остались маслянистые следы. Пошел вдоль ручья, уже с другой стороны, забросил раз-другой, потом добрался до омута. Решил, что дальше уже не пойду. Когда я сюда попал впервые три года назад, вода неслась прямо вровень с берегами. Да так быстро, что какая уж там рыбалка. Теперь от берега до воды было футов шесть. Ручей пузырился, прыгал, где впадал в омут, с небольшого уступа – там и дна-то почти было не видно. Чуть подальше дно поднималось, опять делалось мелко, будто ничего и не было. В последний раз я тут поймал двух рыбин дюймов по десять, да еще одна клюнула, раза в два крупнее – стальноголовый лосось, объяснил папа, когда я ему рассказал. Они, по его словам, приходят сюда в начале весны по высокой воде, но потом почти все возвращаются в реку, прежде чем ручей обмелеет.

Я добавил на леску еще пару грузил, зажал их зубами. Потом наживил свежую икринку, забросил туда, где вода падала с уступчика в омут. Течение отнесло поплавок подальше. Я чувствовал, как грузила постукивают по камням – но постукивают не так, как когда поклевка. Потом леска натянулась, наживка всплыла в дальней части омута.

На душе было паршиво: так далеко забрался – и ничего. Я вытащил леску совсем, забросил заново. Положил удилище на ляжку, закурил предпоследнюю сигарету. Посмотрел в долину, стал думать про ту женщину. Мы едем к ней домой, чтобы я помог ей занести продукты. Муж ее в отъезде. Я к ней притрагиваюсь, ее пробирает дрожь. Мы взасос целуемся на диване, она говорит, что сходит в уборную. Иду следом. Смотрю, как она стягивает трусики, садится на унитаз. Стояк у меня еще тот, она меня подзывает, махнув рукой. Я как раз собирался расстегнуться и тут услышал, как в ручье плеснуло. Посмотрел и увидел, что удилище дергается туда-сюда.

Была она некрупная и не слишком сопротивлялась. Но вываживал я ее долго. Она легла на бок, ниже по течению. Как называется – не знаю. Вида странного. Я натянул леску, вытащил рыбу на прибрежную траву, она затрепыхалась. Форель. Но зеленая. Никогда таких не видел. Зеленые бока с черными форельими пятнами, брюхо тоже зеленоватое. Цвета мха, цвета зелени. Как будто ее надолго завернули в мох и она в нем вся перепачкалась. Жирная, я еще подумал, чего это она так быстро сдалась. Может, больная какая. Поразглядывал еще, потом стукнул, чтобы больше не мучилась.

Нарвал травы, выстлал вершу, положил рыбу на траву сверху.

Закинул еще несколько раз, потом подумал – наверное, уже часа два-три. Нужно двигать назад к мосту. Решил, что немножко половлю под мостом, а там и домой. Решил, что дождусь ночи, а там снова подумаю про эту женщину. Но стоило мне подумать, как у меня ночью встанет, у меня сразу встал. Тут я подумал, не надо бы так часто. Месяц примерно назад, в субботу, когда они все свалили, я прямо сразу после взял Библию и поклялся, что больше никогда не буду. Вот только Библию я испачкал молофьей, а обещаний и клятв хватило разве что на пару дней – до того момента, когда я снова остался один.

По дороге к мосту я больше не забрасывал. Дошел, увидел: на траве валяется велосипед. Смотрю, по берегу бежит парнишка размером с Джорджа. Зашагал к нему. Он повернулся и бросился мне навстречу, глядя в воду.

– Эй, ты чего там? – рявкнул я. – Что случилось?

Он, похоже, не слышал. Я заметил на берегу его удочку и рыбачий мешок, положил свои вещи. Рванул к нему. На крысу похож или еще на какого зверька. В смысле, зубы кривые, ручонки тощие, сам в драной рубахе, которая ему мала.

– Лопни глаза, никогда такой здоровой рыбины не видел! – заорал он. – Живее! Гляди! Туда гляди! Вон она!

Я поглядел, и сердце так и подпрыгнуло.

С мою руку длиной.

– Мамочки, мамочки, ты только погляди, – не унимался парнишка.

Я и глядел. Рыбина стояла в тени от нависавшей над водой ветки.

– Бог тебе в душу, – сказал я рыбе, – ты откуда такая?

– Чего делать будем? – сказал парнишка. – Жаль, я ружье не взял!

– Вытащим, – сказал я. – Ты глянь только! Надо ее загнать в узкое место.

– Так ты мне поможешь? Вместе будем тащить! – сказал парнишка.

Рыбина спустилась на пару футов по течению и осталась лежать в чистой воде, медленно шевеля плавниками.

– Ну, чего дальше? – сказал парнишка.

– Я могу подняться повыше, пойти по течению, чтобы она двинулась, – сказал я. – А ты встанешь, где узко, и когда она попробует мимо тебя проскочить, пни ее как следует. Выкинь ее на берег, уж как – не знаю. Главное – держи покрепче.

– Хорошо. Мать твою, ты погляди на нее! Ой, поплыла! Куда она поплыла? – заверещал парнишка.

Я смотрел, как рыба поднялась немного выше и опять встала у берега.

– Да никуда. Некуда ей деваться. Ты что, не видишь? Она перетрусила до усеру. Знает, что мы здесь. Просто мечется туда-сюда, ищет, куда спрятаться. Вон, снова остановилась. Некуда ей деваться. И она это знает. Знает, что мы ее вытащим. Знает, что вляпалась. Пойду пугну ее. А ты, как доплывет до тебя, хватай.

– Жаль, у меня ружья нет, – сказал парнишка. – С ружьем все просто бы было, – сказал он.

Я поднялся повыше, затем побрел по воде. Шел и смотрел вперед. Вдруг рыба отскочила от берега, прямо передо мной развернулась, взметнув брызги, и рванула вниз по течению.

– Спугнул! – заорал я. – Эй-эй-эй, не упусти!

Но рыбина развернулась, не дойдя до узкого места, и двинула обратно. Я брызгал в нее, вопил – она развернулась снова.

– К тебе пошла! Давай, хватай! Вот она!

У этого вонючего придурка была дубинка, мать его в душу, и, когда рыбина попала в сужение, он стал ее молотить дубинкой, вместо того чтобы пнуть как следует. Рыба заметалась, озверев, попыталась на боку проскочить по отмели. Проскочила. Этот, мать его в душу, идиот метнулся в сторону, плюхнулся на пузо.

Вылез на берег, мокрый до нитки.

– Попал! – верещал он. – Мне кажется, я ее ранил! Я прямо руками схватил, только не удержал.

– Да ничего ты не схватил! – Я совсем запыхался. Радовался, что этот идиот плюхнулся в воду. – Ты к ней и близко не подошел, придурок. И на кой хрен тебе эта дубинка? Ногой надо было! Она уже, небось, ушла на целую милю. – Я попытался плюнуть. Покачал головой. – Ну, не знаю. Пока не поймали. Может, и вообще не поймаем, – сказал я.

– Да попал я, мать твою! – заорал парнишка. – Ты что, не видел? Попал и даже схватил! Ты сам-то близко был? И вообще, чья это рыба?

Он посмотрел на меня. Вода стекала со штанов на ботинки.

Я больше ничего не сказал, хотя мысль, чья рыба, и меня посещала. Пожал плечами.

– Ну ладно. Я думал, она у нас общая. Давай еще попробуем. И на сей раз оба без лажи.

Мы пошли вниз по течению. У меня только ноги промокли, а на парнишке сухой нитки не осталось. Он прикусил губу кривыми зубами, чтобы они не стучали.

На участке за сужением рыбины не оказалось, на следующем тоже. Мы переглянулись и заволновались – вдруг она действительно ушла ниже по течению и забралась в какой глубокий омут. Но именно тут эта сволочь плеснула у самого берега, сбросив хвостом ком земли в воду, и снова рванула вперед. Прошла еще одно сужение – здоровенный хвост задран вверх. Я видел, как она покружила у берега и остановилась: хвост наполовину торчит из воды и слегка шевелится, чтобы течением не сносило.

– Видишь ее? – сказал я.

Парнишка вгляделся. Я взял его за руку и указал его пальцем.

– Вон она где. Так, слушай. Я спущусь вон туда, к протоке между берегами. Видишь куда? А ты стой тут, жди сигнала. Потом пойдешь вниз. Ясно? И на этот раз не пропусти ее, если она вдруг рванет вверх.

– Угу, – сказал парнишка и пожевал губу этими своими зубами. – Уж на этот раз мы ее поймаем, – сказал он, весь перекосившись от холода.

Я выбрался на берег и пошел ниже, стараясь совсем не шуметь. Соскользнул с берега, вышел на середину. Зверюгу нашу не увидел, сердце упало. Вдруг она успела уйти? Уплывет немножко ниже – там омутов полно. Уже не достанешь.

– Там она? – крикнул я. Задержал дыхание.

Парнишка махнул рукой.

– Я готов! – крикнул я.

– Пошла! – крикнул он в ответ.

Руки у меня дрожали. Ручей был шириной фута три, берега землистые. Вода низкая, но течение быстрое. Парнишка двинул вниз по течению, в воде по колено, кидая перед собой камни, брызгаясь и вереща.

– Пошла! – Парнишка замахал руками.

Тут и я увидел рыбину: плывет прямо мне в лоб. Увидев меня, она попробовала отвернуть, но было уже поздно. Я шлепнулся на колени, фыркнул от холода. Обхватил ее руками, вцепился пальцами, вверх, вверх, приподнял, вышвырнул из воды, мы оба рухнули на берег. Я прижал рыбину к рубашке, она билась и извивалась, пока я не дотянулся вдоль скользких боков до жабр. Одной рукой добрался до пасти, сжал ей челюсти. Теперь было ясно, кто победит. Она все билась, поди удержи, но я ее сжал крепко и не собирался отпускать.

– Поймали! – заорал парнишка, пришлепав ближе. – Поймали, мать твою! Ух, здоровущая! Ты только погляди! Дай-ка подержать! – верещал он.

– Ее сперва нужно убить, – сказал я.

Второй рукой нащупал ее горло. Потянул голову назад изо всех сил, стараясь не нарваться на зубы, услышал тяжелый треск. Рыбина медленно содрогнулась и замерла. Я положил ее на берег, и мы оба стали ее разглядывать. В длину не меньше двух футов, странно тощая, но здоровенная – мне еще такие не попадались. Я снова ощупал ее пасть.

– Эй, – сказал парнишка, но продолжать не стал: понял, что я собираюсь сделать.

Я смыл кровь и снова положил рыбину на берег.

– Поскорее бы папке показать, – сказал парнишка.

Мы оба вымокли и дрожали. Разглядывали рыбину, трогали. Раскрыли здоровенную пасть, ощупали зубы – несколько рядов. Бока у рыбины были драные – белесые рубцы размером с двадцатипятицентовики, почему-то припухшие. Порезы на голове, у глаз и рядом с носом, – видимо, рыбина билась о камни или дралась с товарками. Но все равно очень тощая, слишком тощая для такой длины, розовые полоски на боках едва просматривались, а брюхо было серым и обвисшим, а не белым и плотным, как положено. И все же я подумал: и так неплохо.

– Мне, вообще-то, скоро пора, – сказал я. Посмотрел на тучи над холмами, где садилось солнце. – Домой надо.

– Ну да. Мне тоже. И я замерз, – сказал парнишка. – Эй, только я ее понесу, – добавил он.

– Давай палку возьмем. Проденем ей в пасть и понесем вместе, – сказал я.

Парнишка нашел палку. Мы протащили ее сквозь плавники и тянули, пока рыбина не оказалась посередине. Потом взяли каждый свой конец и зашагали обратно – рыбина покачивалась на палке.

– Чего мы с ней делать будем? – сказал парнишка.

– Не знаю, – сказал я. – Вообще-то, это я ее поймал, – сказал я.

– Вместе поймали. И вообще, я первый ее заметил.

– Верно, – сказал я. – Ну что, монетку кинем или как? – Пошарил свободной рукой в кармане – денег нет. Проиграю – и что тогда?

Не важно, потому что парнишка сказал:

– Не, кидать не будем.

– Ладно, – сказал я. – Мне все равно.

Я глянул на парнишку: волосы торчком, губы серые. Если что, я его на раз завалю. Но драться не хотелось.

Мы вернулись туда, где оставили вещи, взяли их каждый одной рукой, не выпуская свой конец палки. А потом пошли к его велосипеду. Я покрепче ухватил палку на случай, если парнишка чего удумает.

А потом мне пришла в голову одна мысль.

– Можем ее располовинить, – сказал я.

– В смысле? – сказал парнишка, и зубы у него снова застучали. Я почувствовал, как он крепче ухватился за палку.

– Располовинить. У меня нож есть. Разрежем напополам и возьмем по половине. Ну, не знаю, но, наверное, получится.

Он дернул себя за вихор, посмотрел на рыбину.

– Ты вот этим ножом собираешься?

– А у тебя есть другой? – сказал я.

Парнишка помотал головой.

– Ладно, – сказал я.

Я опустил палку, положил рыбину на траву рядом с его велосипедом. Вытащил нож. Пока я промерял рыбу, на полосе разгонялся самолет.

– Тут? – спросил я.

Парнишка кивнул. Самолет взревел и ушел в небо прямо у нас над головами. Я начал резать. Добрался до внутренностей, перевернул, выпотрошил. Резал, пока не осталась целой только полоска кожи на брюхе. Взял половины в руки, пошевелил, разорвал на две части.

Протянул парнишке часть с хвостом.

– Не. – Он затряс головой. – Я другую хочу.

– Да они одинаковые! – сказал я. – И ты это, епть, поаккуратнее, а то рассержусь.

– А мне плевать, – сказал парнишка. – Если одинаковые, эту и бери. Одинаковые же, да?

– Одинаковые, – сказал я. – И все-таки я себе эту оставлю. Я же резал.

– А я ее тоже хочу, – сказал парнишка. – Я рыбину первый увидел.

– А чьим ножом резали? – сказал я.

– Не хочу я хвост, – сказал парнишка.

Я осмотрелся. Машин на дороге нет, рыбаков поблизости тоже. Гудел самолет, солнце садилось. Я промерз до костей. Парнишка дрожал, дожидаясь.

– Я придумал, – сказал я. Открыл вершу, показал ему форель. – Видал? Зеленая. Я никогда раньше зеленых не видел. Короче, одному часть с головой, другому – с хвостом и еще форель. Так честно?

Парнишка посмотрел на зеленую форель, вытащил ее из верши, подержал. Потом рассмотрел половины рыбины.

– Ну, типа того, – сказал он. – В смысле, вроде как. Бери эту половину. В моей мяса больше.

– Мне без разницы, – сказал я. – Я ее еще отмыть должен. Ты в какой стороне живешь? – сказал я.

– На Артур-авеню. – Он засунул зеленую форель и свою половину рыбины в грязный холщовый мешок. – А чего?

– А это где? Типа, у стадиона? – сказал я.

– Ага, но я же спрашиваю: чего? – Парнишка явно перепугался.

– Я там недалеко живу, – сказал я. – Могу на руле доехать. Педали крутить будем по очереди. У меня есть сигарета, можем выкурить, если не намокла.

Парнишка сказал только:

– Я замерз.

Я вымыл свою половину в ручье. Опустил здоровенную рыбью башку под воду, открыл ей рот. Вода затекала в рот и вытекала с обратной стороны обрубка.

– Я замерз, – сказал парнишка.

Я увидел, как Джордж едет на велосипеде в другом конце улицы. Он меня не заметил. Я зашел через заднюю калитку, снял сапоги. Скинул вершу с плеча, чтобы потом быстренько открыть, и двинул к дому, ухмыляясь.

Услышал их голоса, глянул в окно. Сидят за столом. Вся кухня в дыму. Дым из сковороды на горелке. А они будто не видят.

– Я тебе на Евангелии клянусь, – сказал он. – Да что дети-то понимают? Сама увидишь.

– Ничего я не увижу, – сказала она. – А коли оно так, уж, по мне, лучше им умереть.

– Ты чего вообще? – сказал он. – Думай, что несешь!

Она заплакала. Он затушил сигарету в пепельнице, встал.

– Эдна, ты хоть видишь, что сковородка горит?

Она посмотрела на плиту. Отодвинула стул, схватила сковородку за ручку и швырнула об стену над раковиной.

– Совсем спятила? – сказал он. – Смотри, чего наделала!

Он взял тряпку и стал обтирать сковороду.

Я открыл заднюю дверь. Улыбнулся от уха до уха. Сказал:

– Не поверите, что я поймал в Березовом. Во, глядите. Сюда глядите. На это. Глядите, что я поймал.

Ноги тряслись. Я едва стоял. Протянул маме вершу, и она наконец заглянула внутрь.

– Ой, господи! Что это такое? Змея? Что это? Господи, унеси отсюда, меня сейчас вырвет!

– Унеси! – рявкнул отец. – Ты что, не слышал, что она сказала? Унеси прочь! – рявкнул он.

– Пап, да ты погляди, – сказал я. – Погляди, что там.