Читать книгу "День коронации (сборник)"

– Я с ним пойду по городу, – пообещал Гоша.

Саленко задумался.

– Он не будет приставать к людям.

– А что он будет?..

– Иди и смотри, – непонятно для Ника объяснил Гоша. – Это самое лучшее. Он отлично снимает с движения, я видел. По-хорошему, его надо просто застримить. У него же есть персональный канал. И пусть все смотрят, как живет Москва. Они же не знают, как тут у нас. Они видят нарезку. Не видят жизни.

– Дайте мне холодного пива, – сказал Саленко устало. – И делайте что хотите.

– Снова узнаю Борю, – сказал Миша.

Глобал Индепендент Ньюс Нетворк полностью отвечала своему названию. По внутреннему устройству – старая добрая телекомпания со всеми атрибутами, вроде редакции и корреспондентских пунктов. Всегда на грани рентабельности, потому что реально независимая; и всегда лучшая, потому что пестовала еще один атрибут прошлого – собственную журналистскую школу. В GINN растили свой персонал. Бо́рис Саленко называл их метод «дрессировкой кошек»: редакция подсматривает за молодыми, замечает, к чему у них склонности, что у них получается хорошо, – и помогает развивать это. Недаром сам Бо́рис с первых дней работы в GINN делал глупости, упорствовал в заблуждениях, превратил их в фирменный стиль и стал звездой. Причем единственной в своем роде – подражать ему нет смысла, выйдет не более, чем пародия. И его пародировали но никогда не повторяли.

Саленко практически не делал стендапов. Более того, он всячески избегал «картинок» статичной камерой. Он почти всегда двигался, и камера шла с ним рядом или за ним и чуть выше – благо Гоша был здоровенный. Так нельзя делать сюжеты, зритель быстро устает их смотреть из-за ощущения, что его тащат на коротком поводке; это ведь не компьютерная игра от первого лица, где ты сам управляешь героем. Тут управляют тобой, и это утомительно, а некоторых просто бесит. Но Саленко умудрялся снимать так живо и интересно, что его – взахлеб смотрели и просили еще. Правда, места для второго Бо́риса на GINN не осталось.

Сегодня его роль временно взял на себя Ник.

Как выразился Гоша, «творчески ее переработав».

Он просто шел и смотрел, никак не комментируя увиденное.

Съемка в движении требует особой выучки, если у тебя вместо объектива – глаза. Нужен «поставленный» шаг, чтобы кадр не прыгал. Коррекция изображения способна полностью сгладить это, но видео получится чуть-чуть искусственным, на той грани, когда человек умом не понимает, в чем проблема, но подспудно чувствует, что его где-то обманывают. Реакцией на обман будет бессознательное отторжение материала, а все неосознаваемое – очень сильное. Проще научиться правильно ходить, чем столкнуться с тем, что люди тебя не любят и сами удивляются, с чего бы. Какой-то ты, значит, противный. Это уже приговор на всю жизнь.

Ник очень старался, но через час понял, что, во-первых, неадекватно устал, а во-вторых, упускает нечто главное, общее, заостряя внимание на частностях. У него буквально разбегались глаза, он цеплялся взглядом за улыбки, смех, рукопожатия, поцелуи… А еще никогда и нигде он не видел столько элегантных людей и гонялся за ними по отдельности, когда надо было хватать картину в целом и копать глубже. Ему нужна была душа города.

По счастью, рядом был Гоша со стабилизированными камерами, способными держаться ровно едва ли не на бегу. Немного смущаясь, Ник попросил его взять работу оператора на себя. Гоша хихикнул и сказал: «А я говорил!»

И почти сразу Ник кое-что понял.

Много раз он слышал, будто Москва подавляет, навязывает свой темп и отталкивает равнодушием. Это оказалось совсем не так. Необъяснимое впечатление, что Москва – город добрый, только окрепло, пока он бродил с Гошей по историческому центру. Здесь столичный лоск существовал рука об руку с домашним уютом, гламур – с чувством собственного достоинства, быстрый темп жизни – с глубоким спокойствием. Город дышал силой, уверенностью и… свободой. В старой имперской столице вольно дышалось. Знаменитые сталинские высотки были, конечно, тяжеловесны, но так вписывались в пейзаж, что совсем не давили на психику.

– Хочу что-нибудь тоталитарное, – сказал Ник.

– Поехали на смо́тру, – не раздумывая, предложил Гоша.

И привез Ника на смотровую площадку у здания МГУ.

– Будь я проклят, – только и сказал Ник. – Хорошо-то как!

– Это не лучший в мире университет, – извиняющимся тоном сообщил Гоша.

– Зато самый красивый, – твердо ответил Ник.

К вечеру он совершенно загонял Гошу, зато персональный канал Ника буквально ломился от лайков и недоуменных комментов вроде «как-то не похоже, что эти ребята хотят развязать войну» со стабильным ответом «это ты еще их короля не видел, он ваще пупсик». Интервью с «королем» поднялось в топ ожиданий, и генеральный продюсер GINN написал Нику «так держать», что считалось в офисе наивысшим одобрением.

Сам Ник был грустен и задумчив.

– Что с тобой? – спросил Гоша.

– Люди, – ответил Ник.

– Не понял.

– Сам не понял.

Люди здесь были странные, и еще – странно привлекательные. Красивые, но это ясно, ведь столица поколение за поколением завлекает самых ярких женщин и мужчин со всей страны. Прекрасно одетые, но об этом феномене Ник был наслышан и готов к нему. Неулыбчивые, даже хмурые – он и про это заранее разузнал, и ему сейчас было неуютно от мысли, что вряд ли удастся передать, какая бездонная глубина может скрываться под маской выученного спокойствия. Он словно предавал этих людей или подставлял, не умея показать ту абсолютную внутреннюю свободу русских, о которой как бы в шутку говорил утром Миша, – а это оказалась правда.

Ощущение легкости и свободы в тяжеловесный каменный городской центр приносили с собой именно люди. Они были этим пропитаны. Ник понимал, что он сейчас приподнял только самый краешек завесы, окутавшей тайну русской души, и очень боялся делать поспешные выводы.

Но очень хотелось.

В конце концов, наблюдательность – его профессия.

Ник уже забыл, что думал о русских утром, как боялся их и одновременно жалел. Он заметил, что из города совсем не видно башен «Щита», и это наверняка влияет на его оценку ситуации, но сами-то русские о башнях помнили, называли «башнями ПБЗ» – Гоша объяснил, какой тут хитрый двойной смысл, – и едко шутили на их счет. История прихода к власти «хунты» выворачивалась наизнанку, иначе виделся демонический и трагический персонаж Серебров, которого уж как-то слишком хорошо знал не только Саленко, но и его оператор… Ключом к тайне была все та же внутренняя свобода каждого русского, взятого по отдельности.

Они носят ее в себе, она у них просто есть от рождения.

Если как следует задуматься об этом, можно было испугаться всерьез.

Если нация с такими задатками решила отгородиться от мира стеной, которую пробьет только баллистическая ракета, – примем на веру, будто «Щит» только стена, – возможно, мир очень и очень нездоров.

Ник быстро и невнятно выпалил все это Гоше и спросил:

– Как ты думаешь, а что будет, если я попробую как-то… хотя бы намеком… в двух словах…

– Сказать?! Это оценочное суждение, ты вылетишь из GINN, как джинн из бутылки, хе-хе.

– А если это важно? А я промолчу? А потом окажется, что я сегодня на самом деле беру последнее интервью и завтра война? Пусть я ничего не смог изменить, но я промолчал!

Гоша на всякий случай Ника обнюхал, чтобы убедиться: не пил.

Между прочим, дело было к вечеру, а город все еще не проявлял тенденции надраться в хлам.

– Поговори с Борей, – сказал Гоша. – Он сейчас не в форме… Но все равно умный.

Они нашли Саленко там же, где его оставили, – в уличном кафе на Новом Арбате. Похоже, он так и проторчал тут весь день. Самый разыскиваемый человек в России был то ли на удивление трезв, то ли до такого изумления пьян, когда уже все равно что трезвый. Сидел он в окружении известных московских журналистов – минимум двоих Ник легко узнал – и непринужденно болтал с ними.

Посмотрев на Саленко более внимательно, Ник подумал, что говорить с ним о серьезных материях или уже поздно, или пока рано. И решил, что сам разберется. Не маленький уже, вообще-то. Пора за себя отвечать.

За столиком поблизости Миша Клименко сосредоточенно тыкал всеми десятью пальцами в планшет, а рядом скучали над едва начатым пивом двое мужчин такого откровенно кагэбэшного вида, что Ник окончательно потерял всякую надежду понять, кто в этой стране разыскивает Бо́риса, а главное, зачем. Но зато и беспокоиться перестал тоже. Ему просто надоело.

– Меня всегда поражало, – вещал тем временем Саленко, – как уныло и неаутентично в России ставили «Пир во время чумы». Пушкин ведь дает однозначную трактовку: улица, накрытый стол, несколько пирующих мужчин и женщин. Теперь смотрите: вот улица, вот стол, не хватает только прекрасных дам, но это поправимо… Что мы делаем? Правильно! Ваше здоровье… Итак, что там с героями? Да они пьяны вдребезги! У них языки заплетаются! «Спой нам, Мэри, уныло и протяжно, – говорит председатель, – немного погрустим, ну, просто чтобы не забывать, где мы и что мы, а дальше снова оторвемся!» И я даже верю, что сначала Мэри поет одна, но потом они не выдерживают и начинают орать хором, да еще и под гармошку! Вот как правильно! Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!.. И если бы хоть у кого-то в этом замечательном, но неисправимо провинциальном городе была в крови пара капель живого эстетического чувства, он бы сегодня сорвал банк и остался навсегда в истории, поставив «Пир во время чумы» так, как надо!

– Вот это наш Боря, – сказал Миша, поднимая глаза на Ника. – Боря, каков он есть. Вольный российский эстет, блин. Ты готов?..

– Я только ему скажу, чтобы собирался.

– Куда? – удивился Миша.

– В аэропорт. У меня есть некоторый опыт экстрадиции, и я знаю, что Бо́риса не смогут просто взять и посадить в самолет, как обещали полисмены. Нужно время на оформление документов. Вы сделаете так, чтобы его отвезли?

Миша хмыкнул. Почесал в затылке. Поглядел на Ника задумчиво. Потом мягко улыбнулся.

– Хорошо. Иди, скажи ему. А откуда тебя высылали?

– Сан-Эскобар, – сказал Ник, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком пафосно.

– Ты пошел по стопам Бори и сообщил диктатору, что тот дурак?

– Нет-нет, это было раньше, и меня, конечно, не пустили к диктатору…

– Да я пошутил, – перебил Миша. – К нему и Борю не пустят. Не будь занудой. Но ты все равно молодец. Отважный парень. Я знал, что ты ездил туда, но упустил из виду, что тебя выперли. Так почему?..

– Шпионаж под прикрытием.

– А ты шпион под прикрытием? – обрадовался Миша.

Двое грустных мужчин рядом с Мишей погрустнели окончательно и едва ли не отвернулись от Ника.

– К счастью, нет, – сказал Ник. – Тогда бы меня, наверное, не выслали, а… Даже не знаю. Говорят, они любят проводить медицинские эксперименты на заключенных… У меня было совсем другое задание от редакции, но я пытался между делом уточнить и этот вопрос. Не смотрите так, я совсем молодой был! Подозреваю, меня послали в Сан-Эскобар по принципу «мальчишку не жалко». А мальчишка был глупый и довыеживался, как вы это называете.

– Вот всегда у вас так, – сказал Миша. – Обрати внимание и почувствуй разницу. В частном порядке у вас мальчишек жалеют. В корпоративном – никогда.

– А у вас – наоборот? – съязвил Ник.

– Да кто ж тебя не жалеет, дорогой мой? Давай, иди к Боре, и через пять минут стартуем.

Саленко уже оставил в покое Пушкина и взялся за Грибоедова. Русские слушали, развесив уши. Ник подумал, что и сам не отказался бы.

Бо́рис долго не мог понять, чего Ник от него хочет. Какой аэропорт, какая полиция, какая экстрадиция… Потом дошло, наконец.

Первым делом он посмотрел на русских коллег, сидевших все это время с каменными лицами в гробовом молчании. И развел руками, словно извиняясь.

– Все нормально. Наливайте, ребята. Я здесь.

– Простите, вам пора ехать. – Ник осторожно тронул его за плечо.

– Ты не понял, я никуда не еду, – бросил ему Бо́рис. – И не собирался. Даже странно, как это могло прийти тебе в голову. Спасибо, Ник, ты славный парень, я очень тронут заботой, честное слово. Но если ты задумаешься на минуту, то поймешь, насколько твое предложение нелепо. Ты уж как-нибудь без меня, извини. И давай, это… Желаю удачи в нашем деле. Миша за тобой присмотрит, так что я спокоен. Ну, друзья мои…

Ник стоял столбом, переваривая услышанное.

И как-то очень легко понял, что совсем не удивлен.

Он даже не ждал этого – он знал. И заговорил об отъезде только по инерции, потому что зарядил себя на совместный с Бо́рисом полет еще с утра.

Ну и просто надо было спросить.

А так… Да он бы и сам тут задержался, если бы мог.

Вечер-то какой хороший. И какая разница, что думает мировое сообщество. Какая разница, что хочет сказать миру Серебров. И плевал я на это ваше последнее интервью. Правда, его ждут миллионы людей… А это важно?

По-настоящему важно что-то совсем другое. Понять бы что.

Тем временем русские – налили и подняли.

– Джентльмены! – начал Саленко.

– За присутствующих здесь дам… – перебил его ведущий модного ток-шоу, глядя мимо Бо́риса, поправляя галстук и садясь прямее.

Ник оглянулся, Бо́рис тоже. К столу быстрым шагом приближалась стройная блондинка лет сорока с очень милым, хотя и несколько утомленным лицом.

– Так вот ты где, сволочь, – сказала она скучным голосом, размахнулась и так дала Бо́рису в челюсть, что тот упал вместе со стулом.

Журналистская братия оценила силу удара сдержанными аплодисментами.

– Это, может, последняя ночь, а ты – водку жрать!

– Да ничего не последняя… – ныл Бо́рис, ползая на четвереньках. – Ну какой идиот на нас нападет? А пускай и нападет… Напал уже один такой! Плохо кончил.

– Плохо кончил, значит? Это кто бы говорил!

Бо́риса схватили за шиворот и куда-то потащили.

Журналисты старательно делали вид, будто им совсем не смешно.

Подошел Миша.

– Последняя ночь. Как романтично. Теперь ты знаешь, что сказать хорошенькой стюардессе, когда самолет взлетит?

И Ник ему ответил, машинально, совсем не думая:

– Да я, наверное, тут задержусь.

Наталья Иртенина
Лицей особого назначения

1

Коричневая волна второй арабской Конкисты наползала на карту Европы, поглощала цветные лоскуты государств, стирала названия. Двигаясь на север, она пробуксовывала на вершине Балкан и на отвороте итальянского «сапога». На фронтальной линии высверкивали алые вспышки. Старая Европа, как издыхающий от ран дракон, еще поднимала голову, и из пасти ее вырывались клубы огня, попаляя смертников Конкисты.

Инфографика запульсировала на экране ломаной красной линией. На теле Европы взбух кровавый рубец, криво пересекший ее от Северного моря до Черного.

Алексей сместил курсор на коричневое поле Евроарабского халифата, ткнул в бывший Брюссель, ныне Баррас, выбрал новостной режим. Всплывший видеоряд показал уже привычное и столь же привычно резанувшее по нервам. Бармалейский палач рубил головы шестерым приговоренным. Все казнимые были белые европейцы, одетые в черные хламиды с зеленой арабской вязью на груди. Их лица до конца хранили выражение тупой покорности.

Курсор перепрыгнул на Раманью, прежний Рим. Макрорежим открыл вид бывшего собора Святого Петра, окруженного «ракетами» минаретов. Площадь перед ним заполняли воины халифатской гвардии в белых одеждах и балаклавах, стоящие коленями на молитвенных ковриках. Однажды ночью двадцать лет назад отсюда спешно эвакуировался папа римский. Государственные учреждения Ватикана перебрались в Варшаву заранее, но понтифик ждал до последнего, надеясь, что с надвигающимся Халифатом удастся договориться.

Вместе с сигналом вызова на экран вылезла вихрастая голова Егора.

– Лексус, есть предложение смотаться в город. Составишь компанию?..

Алексей задвинул приятеля в угол экрана и убавил звук. Он продолжал невозмутимо рассматривать карту и почти не слушал Егора, что-то бормотавшего про серьезное дело, которое надо решить с какими-то парнями.

Белая стрелка заплясала вокруг косовской Приштины. Алексей удовлетворенно улыбнулся, когда выскочило табло «Извините, закрытая зона». Это было как игра: сколько раз он пытался увидеть российскую военную базу в сербском Косове, будто надеялся, что со времени последней попытки что-то изменилось или его настойчивость могла пробить многослойную защиту. На приштинской базе уже пять лет служил отец. Сербия, не принадлежа ни Халифату, ни Североевропейскому альянсу, оставалась пророссийским анклавом почти в полном окружении бармалейских территорий.

– Ты чего не отвечаешь, Лексус? Забоялся? Шах с утра уехал, церберов я заболтаю.

Молдавия, Южнороссия – три четверти бывшей Украины, Белоруссия, страны Прибалтики… Алексей думал, что все эти государства-призраки, не имеющие самостоятельности, нашпигованные российским бизнесом почти до совершенного исцеления от психоза этнического величия, когда-нибудь должны вновь округлить географические границы Русского мира.

– Тебе надо, ты и иди, – отозвался он наконец.

– Ты мне друг или кто?!

– Я тебя просил не называть меня этой паршивой кличкой?

– А-а, некомильфотно тебя назвал? Ну не дури, Алехан. Ты разве не хочешь увидеть сегодня свою Марусю?

– Не Марусю, а Машу. И я тебе больше скажу. Если продолжишь звать меня этим моветонным прозвищем, я начну испытывать к тебе жалость как к человеку из социальных низов, не получившему приличного воспитания и образования. Без вариантов.

– Ну да, мы же из голубеньких… – хмыкнул Егор.

– Что-о?!

– Голубеньких кровей, – поддразнил приятель.

– Чья бы корова…

– Ну ладно, Леша, ты идешь со мной или нет?

– У меня реферат.

– У меня тоже. Но дело важнее… А какая тема?

– Глобальное переформатирование мировой политической системы две тысячи тридцатых – сороковых годов.

– А у меня китайский кризис сорок пятого. Ерунда, успеем.

– Если ерунда, тогда скажи, какой финансово-экономический механизм был использован тогда против США? Они пытались столкнуть в большой войне Россию и Китай, а в итоге проиграли сами.

– Ага, здорово им тогда наподдали. Америка лопнула как мыльный пузырь.

– Скорее сдулась как воздушный шарик. Ее еще могут снова раздуть.

– Слушай, я тебе потом расскажу, как там было. По дороге. Идешь?

Алексей на миг задумался.

– Егор, тебя же выставят из лицея за нарушение дисциплины, как Долгорукова, и отправят обратно в твою Аргентину. У тебя уже сколько строгих предупреждений?

– Два. Долгорукова отчислили за неуспеваемость, потому что он дурак. А меня не выпрут. Мой старик согласился отдать единственного сына в лицей с условием, что меня никогда не вернут обратно в его берлогу. А наша Контора свое слово держит… Да хоть бы и выперли! – После короткой паузы Егор взорвался. – Надоело! Кого из нас делают? Китайских чиновников эпохи Тан и Сун? Зубри классическую литературу, долби языки, грызи, как бобер, всю гуманитарку, какая есть на свете, упражняйся до тошноты в светских манерах! Я технарь, Леша, и романтик! Я в космофлот хочу, подвиги совершать, за Отечество жизнью рисковать! А у нас тут богадельня для благородных девиц. В общем, не хочешь – да и китайский мандарин с тобой, катись…

Егор отключился, прежде чем Алексей попытался остановить его. Тут же снова запиликал сигнал вызова, и на экране появилось лицо директора лицея. Значит, Шах уже вернулся и удрать в урочное время все равно бы не получилось. Алексей, собравшийся было идти к Егору, успокаивать его буйную голову, вернулся в кресло.

– Внимание, господа лицеисты. – Шах говорил по каналу общей связи. – В тринадцать ноль-ноль жду вас всех в зале собраний. Просьба не опаздывать.

Голос директора звучал очень торжественно. Как только его изображение погасло, Алексей вызвонил приятеля.

– Слышал?

– Да слышал. Что это с ним? Как будто он был на дворцовом приеме у автократора и наглотался там золотой пыли.

Алексей рассмеялся от точности сравнения.

– Придется идти, – кисло продолжал Егор. – А может… – Он наклонился к монитору и в упор посмотрел на товарища. – Может, скажут, наконец, для чего мы им нужны?..

Ощущение внутренней щекотки, вызванное этим предположением, было скорее приятным. Да нет, не может быть, решил Алексей. Им всего по шестнадцать-восемнадцать лет. Кто ж открывает государственные секреты таким юнцам? Впереди у них еще пять-шесть лицейских лет. Еще несколько лет неведения. Почти как невинности…

2

Директор лицея Шаховской Виктор Павлович вошел в зал без двух секунд час пополудни. Четверо лицеистов ждали его, устроившись в мягких креслах вдоль стеллажей большой комнаты, обставленной под библиотеку прежних времен. Впрочем, это и была библиотека прежних времен, и руки лицеистов иногда даже проходились по переплетам старомодных бумажных книг.

Воспитанники выпрыгнули из кресел и четкими кивками приветствовали наставника.

– Прошу садиться, господа. Для начала у меня пара приятных новостей.

Гражданский китель Виктора Павловича с лычками государственного советника высшего класса лишь сильнее подчеркивал его военную выправку. А едва заметная хромота и скованность движений выдавали богатое боевое прошлое. Генерал-лейтенант в отставке, Шаховской едва ли пропустил хоть одну военную кампанию, выпавшую на десятые – сороковые годы. Сирия, Иран, турецко-армянский конфликт, миротворческие операции на бывшей Украине и Корейском полуострове, антитеррористический заслон в Туркестане, Косовская кампания… Лишь тяжелое ранение могло вернуть его в мирную жизнь. Поговаривали, будто он дважды возвращался с того света.

Лицеисты чтили своего директора как отца родного.

– Ваш батюшка, господин Трубецкой, – кивнул он Егору, – переезжает из Аргентины в Россию. Насовсем.

– Старый краб-отшельник расстанется со своим бунгало?! Вы шутите, Виктор Палыч?

– А вашему отцу, Алексей, присвоено звание генерал-майора. В ближайшее время его переводят из Приштины в Москву. Поздравляю вас, скоро вы сможете увидеться.

– Как вам удалось выскрести моего старика из его берлоги? – недоумевал Егор.

– Спасибо, Виктор Павлович! – Алексей сиял. Павел нагнулся к нему через подлокотник и хлопнул по плечу.

– Ваш почтенный родитель, господин Трубецкой, всего лишь проявил благоразумие… А теперь, господа лицеисты, я имею сообщить вам несколько важных известий.

Тон наставника вновь сделался пафосно-высок. Он даже не стал садиться. Егор еще что-то бормотал о сомнительном благоразумии своего папаши, но общее внимание уже было приковано к другому. Однако начал Шах вовсе не с важного.

– История вам известна. Вы знаете, какой путь прошла страна за последние полвека. От либеральной псевдодемократии до суперпрезидентской республики и принципата, по сути автократии. Срок полномочий главы государства увеличивался постепенно, сначала до десяти лет, затем до пожизненного…

Алексей поймал взгляд Сереги, сидевшего напротив. Тот закатил глаза и скривил физиономию, выражая скуку. Ну, сейчас Шах соскочит на свою любимую тему про то, как после внезапной гибели президента в начале сороковых к власти, опираясь на генералитет и Церковь, пришел нынешний глава государства.

– Да, поначалу новый президент ввел диктатуру. Но в смягченном варианте. Не было пролито ни капли крови, никто не посажен безвинно. Потом в силу вступили новые законы, была создана новая конституция, президент стал автократором. На фоне того, что творилось тогда в мире, даже наши оголтелые крикуны из вечно подмоченной оппозиции пригасили свое недовольство…

Павел старательно водил стилом по планшетке. Неужто записывает лекцию, удивился Алексей. С Пашки-зубрилы станется. Как Кащей над златом, Павлик чах над книгами, оттого, наверное, и был чересчур тощий, при его-то гренадерском росте. Лицейский повар давно отчаялся его раскормить, а товарищи прозвали Скелетом.

– …Священноначалие разработало церковный чин возведения во власть автократора и благословения его как местоблюстителя трона.

А вот это уже интересно. Четыре удивленных взора взметнулись к говорящему.

– Да, ни вы, ни кто другой, кроме узкого круга лиц, не знал об этом. Тогда же в том же узком кругу было решено, что в России должна быть восстановлена монархия.

Изумление и жадное любопытство выпрыгивали из всех четырех пар глаз.

– А монархом кого? – вырвалось у Лобанова. – Автократора?

– Вы торопитесь, Сергей, и потому совершаете ошибку… Сегодня я летал в Москву и узнал некоторые подробности. Как вам известно, на днях начала работу расширенная парламентская сессия с участием членов Госсовета, Конституционного совета, Архиерейского собора и лидеров иных конфессий. Первые заседания шли в закрытом режиме. Сессия получила статус Учредительного собрания. Вчера голосовали вопрос о возрождении русской монархии. Подавляющее большинство высказалось за. – Виктор Павлович посмотрел на часы. – До середины текущего дня эта новость по некоторым причинам была придержана. Сейчас она уже расходится по каналам масс-медиа.

– Круть! – выразил общее мнение Егор.

Лицеисты ошеломленно переглядывались.

– Виктор Палыч, это как-то скажется на нашем лицее?

Неожиданный Пашкин вопрос еще больше огорошил их.

– Самым непосредственным образом.

– Нас переформатируют? Закроют? Почему? Мы не вписываемся в монархию? Что будет с нами? – загудели воспитанники.

– Лицей будет расформирован как выполнивший свою задачу.

Шах то ли намеренно интриговал и томил возбужденных лицеистов, то ли никак не мог приступить к самому главному.

– Какую задачу-то? – в голосе Сержа были возмущение и обида.

Лобанов всегда сутулился, даже инструктор по гимнастике не мог это исправить. Но сейчас он сидел прямой как палка, напрягшийся. Серж был честолюбив, и этот разговор ему явно не нравился.

– Разве не догадались? Моих подсказок недостаточно? – Шах будто издевался. Однако внешне был серьезен и сосредоточен. – Господа Трубецкой-Дюбуа, Оболенский, Голицын, Лобанов-Ростовский… Что вам слышится в этих фамилиях?

– Голубая кровь… – выдавил Алексей. – Без вариантов.

Егор встрепенулся, посмотрел на него.

– Нас что, отобрали для племенного разведения? – фыркнул он. – Из нас будут лепить новое боярство для монархии?

– Мы должны стать царедворцами? – переформулировал его грубость Павел.

– Но ведь нас всего четверо. Зачем же были отчислены из лицея Долгоруков и остальные? Они ведь тоже… белая кость.

– Ваша мысль на верном пути, Алексей. – Директор наконец уселся в кресло, сложил руки домиком на груди и принялся рассказывать. – Пять лет вас искали по всему миру. Был проделан колоссальный труд. Изучение генеалогий, архивные исследования, установление передвижек и мест жительства семей, эмигрировавших после революции, поиск потомков, отбор и отсев кандидатур… Мы искали детей до десяти лет из не опустившихся родов Рюриковичей и Гедиминовичей, из ветвей, сохранивших свое достоинство и память. Разумеется, мальчиков. И мы нашли вас. Кого-то в России, кого-то за рубежом. Историю своих семей вы также знаете. Ваши бабушка и дедушка, господин Лобанов, репатриировались на родину из США в двадцатых годах. Вашу семью, Павел, пришлось экстренно эвакуировать из Франции. К сожалению, не удалось спасти вашего отца, он погиб от рук халифатских террористов.

Алексей вспомнил рассказы своих бабушки и деда. В восемнадцатом году они совершили свадебное паломничество из Испании сюда, в Екатеринбург, на место гибели последней царской семьи. Да так и остались в России, получили гражданство, осели в Нижнем Новгороде. Слава богу, им не довелось пережить ужасы арабской Конкисты, что выпали на долю Пашки и его родителей.

– С вашими семьями была проведена работа. Разумеется, истинную цель отбора детей в лицей им не сообщали. Но воспитание и образование на полном обеспечении в рамках государственного спецпроекта открывало перед их отпрысками большие перспективы. Так вы оказались здесь. Конечно, отсев продолжался и после того.

– Саня Гагарин погиб, – тихо молвил Егор.

– Упокой, Господи. – Шах вздохнул и перекрестился. – К сожалению, это был наш недосмотр… Долгоруков оказался непригоден по личностным особенностям. Скандал с Вяземским… родители сами не пожелали оставить его здесь.

Лицеисты обменялись усмешками. Да уж, Вася оскандалился. В 15 лет стал папашей.

– Отец Мити Волконского-Кочубея служит в военных структурах США. Мы надеялись со временем перебазировать его с остальной семьей в Россию, но пару лет спустя он наотрез отказался. Мы были вынуждены расстаться с его сыном.

Виктор Павлович по очереди оглядел каждого из четверки.

– За эти восемь лет вы получили соответствующее воспитание и образование по индивидуальным программам. Само собой, ваше обучение будет продолжено и после того как… – Наконец-то он решился произнести это: – После того как один из вас будет избран на русский престол.

На полминуты легла гробовая тишина.

– Час от часу не легче, – затосковал Егор. – А остальных-то куда?

– Для остальных также найдется служба. Вы что ж думаете, зря государство в вашу подготовку столько денег и усилий вбухало?

– Виктор Палыч, а ведь вы тоже Рюрикович, – произнес Алексей. – Ваша кандидатура будет рассматриваться?

– Нет.

– Почему?

– Это не обсуждается, господа. Я уверен, что Учредительное собрание назовет еще с десяток кандидатур. Однако вспомните Земский собор после Смуты. Тогда был избран юный Михаил Романов, не помышлявший о троне, а не те старые титулованные пни, что наперебой предлагали себя в цари. На этом наше собрание предлагаю закончить. Обеденное время. Всю дополнительную информацию вы узнаете из сетей. – Шах заглянул в свой наладонник. – Там уже идет буря.

3

Буря завихрилась и в «кают-компании», где четверо лицеистов собрались после обеда.

– Я беру самоотвод! – орал Егор, крупно шагая по комнате и держась обеими руками за вихры. – Я безусловно беру самоотвод!

– Ты не можешь взять самоотвод! – кричал на него Павел, самый старший из четверки. – Это не выборы. Это избрание! Чуешь разницу? В нас слишком много вложено! У нас нет прав на самоустранение.

– Не вопи на меня!

Трубецкому лишь недавно стукнуло шестнадцать. Против долговязого, уже бреющегося Голицына он был юным задиристым школьником.

– Ты сам вопишь!

– Если я не могу взять самоотвод… То есть мы тут все заложники? Это подлость! Я не хочу протирать штаны на троне! Нас всех обманули, они лгали нам все восемь лет и родителям тоже лгали…

– Да успокойся ты, Трубецкой! – воскликнул Серж. С его физиономии уже пару часов не сходила довольная улыбка. – Никто нам не лгал. Нам просто не все говорили. А то бы ты разболтал все в первый же день.

– Я?! А ну повтори, Лобан!

Пашка вклинился грудью между ними.

– Вот только междоусобий нам не хватало между Рюриковичем и Гедиминовичем!

В бурный разговор лицеистов вплеталось разноголосье из динамиков визора. На большом мониторе, встроенном в стену, одновременно вещали четыре канала, поделив экран на сектора. Ньюсмейкеры, репортеры, ведущие политических ток-шоу, партийные лидеры, депутаты, сенаторы, духовные особы – голоса и лица менялись в четырех углах монитора, как в калейдоскопе. Все говорили об одном и том же.