Читать книгу "Нежные страсти в российской истории. Любовные треугольники, романтические приключения, бурные романы, счастливые встречи и мрачные трагедии"

Поклонник закулисных богинь

О романе талантливой воспитанницы театрального училища Авдотьи (Евдокии) Овошниковой и блестящего камер-юнкера Никиты Всеволодовича Всеволожского светский Петербург был немало наслышан. Всеволожский – любитель театра и литературы, переводчик французских водевилей, участник литературного кружка «Зеленая лампа», а еще – расточительный богач и любитель карточной игры…

«Страстный балетоман, жуир, поклонник закулисных богинь, верный обожатель забав и лени золотой», по характеристике Пушкина, – так охарактеризовал Никиту Всеволожского писатель Викентий Вересаев в книге «Пушкин в жизни». И, кроме всего прочего, Никита Всеволожский был приятелем Пушкина (тот называл его «минутным другом минутной младости»), его сослуживцем по Коллегии иностранных дел.

Между прочим, Пушкин однажды проиграл Всеволожскому в карты тетрадь своих стихов. Пятьсот рублей пошли в счет карточного проигрыша, а еще пятьсот поэт получил наличными. Всеволожский приобрел таким образом право на издание сборника, и Пушкин был уверен, что тот издаст его. Однако Всеволожский долго не соглашался переуступить рукопись другому издателю, но и сам не спешил ее публиковать. В конце концов Пушкину удалось выкупить ее. И в конце декабря 1825 года сборник «Стихотворения Александра Пушкина» вышел наконец в свет – тиражом в 1200 экземпляров, а уже к концу февраля следующего года тираж полностью был распродан. Петр Плетнев, друг Пушкина, писал ему: «.. У меня уже нет ни единого экземпляра, с чем… и поздравляю. Важнее того, что между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше от меня ничего получить. Это быстрое растечение твоих сочинений вперед заставит их прежде отпечатания скупать их гуртом на наличные деньги».

Что же касается балерины Авдотьи Овошниковой… Пушкин, весьма неравнодушный к прекрасным барышням, посвятил в ноябре 1819 года Авдотье Овошниковой такие строчки в послании к Всеволожскому «Прости, счастливый сын пиров»: «Но вспомни, милый, здесь одна, // Тебя всечасно ожидая, // Вздыхает пленница младая; // Весь день уныла и томна, // В своей задумчивости сладкой // Тихонько плачет под окном…»

Историк литературы, пушкинист Павел Елисеевич Щеголев вообще включил Овошникову в число любовниц Пушкина. Он отмечал, что Пушкин встречался с ней в 1819–1820 годах в доме у Всеволожского и на театральных вечерах. Позже, 27 июля 1821 года, Пушкин писал брату: «…Вот еще важнее: постарайся свидеться с Всеволожским – и возьми у него на мой счет число экземпляров моих сочинений… Скажи ему, что я люблю его, что он забыл меня, что я помню вечера его, любезность его… Овошникову его, лампу его – и все елико друга моего…»

В 1822 году Овошникова, одна из способнейших учениц прославленного Дидло, окончила театральное училище и стала ведущей танцовщицей балетной труппы петербургского театра. Правда, карьеру на время пришлось прервать: 19 февраля 1823 года она родила сына от Никиты Всеволожского. Естественно, сын – внебрачный, как говорили в те времена – незаконнорожденный.

По существовавшим правилам Овошникова должна была представить «объяснение» театральной дирекции: «…в сем свидетельствую, незаконнорожденный младенец Ираклий действительно мой сын, в чем и подписываюсь. Балетной труппы танцовщица Овошникова». Крестным отцом новорожденного стал популярный в то время драматург Николай Иванович Хмельницкий. Кстати, прямой потомок легендарного Богдана Хмельницкого.

Стать крестным для незаконнорожденного ему позволили его «человеколюбивые», как тогда говорили, принципы. Он был вообще большим гуманистом, и когда в 1829 году его назначили смоленским губернатором, пытался давать всяческие послабления крестьянам, вставал на их сторону в конфликтах с помещиками. Однако хозяйственные дела запустил, был обвинен в растратах и оказался в казематах Петропавловской крепости. Больше года находился там в заключении. Позже еще несколько лет безвременья, Николая Хмельницкого в конце концов признали невиновным, но на свободу он вышел совершенным стариком…

Впрочем, мы отвлеклись. В конце октября 1824 года, будучи в ссылке в Михайловском, Пушкин писал Всеволожскому: «Не могу поверить, чтобы ты забыл меня, милый Всеволожский… того Пушкина, который отрезвил тебя в страстную пятницу и привел тебя под руку в церковь театральной дирекции, да помолишься господу богу и насмотришься на госпожу Овошникову…» Ав конце этого послания Пушкин писал: «Обнимаю тебя, моя радость, обнимаю и крошку <?> Всеволодчика <?>. – Когда-то свидимся… когда-то…» Как отмечают пушкинисты, ни в одном издании писем Пушкина нет расшифровки загадочного имени «крошки Всеволодчика», однако сопоставление архивных и литературных данных позволяет высказать предположение, что речь идет именно о его внебрачном сыне Ираклии.

В 1825 году Никита Всеволожский женился на княжне Варваре Петровне Хованской. История непростая: она дочь любовницы его отца. Свой брак Всеволожский объяснял желанием «омыть пятно, нанесенное семейству» Хованских сожительством их матери, а в глазах света прикрыть это сожительство видимостью родственных отношений.

По отзыву родной сестры Пушкина Ольги Павлищевой, жена Всеволожского Варвара Хованская – откровенная распутница… Впрочем, откровенно говоря, и Никита Всеволожский особенной верностью не отличался. Несмотря на замужество, он не порвал своих отношений с Авдотьей Овошниковой. Более того, в 1827 году у них появилась дочь, воспринявшая имя бабки по отцу, Елизаветы Никитичны.

Н.В. Всеволожский

В браке с Хованской у Никиты Всеволожского было трое сыновей. Первенец Всеволод, родившийся в декабре 1826 года, прожил всего чуть больше недели. Второго сына, появившегося на свет в 1831 года, тоже назвали Всеволодом. Он стал секретарем генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского во время Крымской войны. Третий сын, Никита, родившийся в 1834 году, не прожил и четырех лет…

Второй женой Никиты Всеволожского, спустя два года после смерти Варвары Хованской, стала Екатерина Арсеньевна Жеребцова, сестра виленского губернатора. Благодаря этому браку Всеволожский в мае 1836 года пожалован в церемониймейстеры.

В браке родилось трое детей: Андрей, ставший камергером, таврическим губернатором, Никита, служивший в лейб-гвардии Конном полку и женившийся на знаменитой актрисе Марии Гавриловне Савиной, и Елизавета.

Согласно воспоминаниям сенатора Владимира Ивановича Дена, кстати, большого борца с коррупцией, жена Всеволожского никогда не знала цены деньгам и, несмотря на колоссальное состояние, жила с мужем вечно в кредит. Тем не менее это обстоятельство ее как будто бы очень мало беспокоило, она отличалась удивительной беспечностью.

Впоследствии Всеволожский, в звании егермейстера, заведовал придворной охотой, позже стал гофмейстером, а под конец жизни – разорился. Постепенно в казну один за другим переходили принадлежавшие ему заводы, солеварни, земельные и лесные угодья. В 1855 году при рассмотрении многочисленных долговых дел в гражданских судах Всеволожского признали банкротом. Общая сумма его долгов была определена судом более чем в 1 000 000 рублей.

В.П. Хованская, гравюра 1829 г.

В 1858 году Всеволожские уехали за границу, где в казино в Висбадене Екатерина Арсеньевна проигрывала большие деньги. Дело дошло до того, что за долги супруги оказались в тюрьме. После смерти мужа, спасаясь от кредиторов, его вдова бежала в мужском платье через Константинополь в Россию…

Отдельный сюжет – про незаконнорожденных детей Никиты Всеволожского от балерины Авдотьи Овошниковой. И сын Ираклий, и дочь Елизавета пошли по стопам матери. Фамилии детям дали по имени отца (они были Никитины), который покровительствовал внебрачным детям, хотя публично их не признавал.

«Их имена не сходили со страниц периодической печати, где авторы статей предрекали каждому из них хорошее будущее и первое положение на императорской сцене. Творчество Никитиных не было продолжительным, но каждый из них оставил значительный след в истории русского балетного театра», – отмечает историк балета Янина Гурова.

Балерины пушкинского Петербурга

Ираклий Никитин, унаследовавший от родителей покоряющую красоту и недюжинные артистические способности, еще будучи учеником, привлек внимание публики как артист и постановщик. В газете «Северная пчела» в августе 1836 года сообщалось: «Воспитанники Никитин, Пишо и Рамазанов… танцуют с замечательной чистотой и выражением, а впоследствии сделаются, несомненно, украшением нашей балетной труппы». Никита Всеволожский оплачивал обучение сына.

После окончания в восемнадцать лет того же театрального училища, что и его мать, в 1841 году Ираклий Никитин зачислен на императорскую сцену, где дебютировал в партии Колена («Тщетная предосторожность») и прослужил до 1845 года.

«История непростых отношений Ираклия Никитина и Никиты Всеволожского частично отражена в их практически неопубликованной переписке, хотя она, конечно, не дает полного представления о связях отца и незаконнорожденного сына», – отмечает Янина Гурова. Она цитирует одно из неопубликованных писем к отцу, в котором танцовщик сообщал, что публика восторженно приняло его в балете «Дева Дуная»: «…Народу было мало, принимали хорошо в сцене сумасшедших. Костюм удивителен!., и мог бы я быть не хорош, когда у меня был такой учитель, которого не найду во всем Париже, всем я Вам обязан, мой дорогой папенька, – как существованию, так и развитию таланта».

Характер у Ираклия был непростой. В одном из посланий к отцу он сообщал: «За все мои труды меня обругал Гедеонов (директор Императорских театров Петербурга и Москвы. – Ред.), я подал в отставку, но они похватились… если я выйду, прибавят жалованье, я отказался от всего, потому что здоровье дороже денег». Ираклий подчеркивал, что из-за процесса (как он сам назвал затеянную им переписку с дирекцией Императорских театров) он заболел, что ставил в упрек упомянутому выше Александру Михайловичу Гедеонову, потому что «болезнь произошла от огорчения».

За продолжительные пререкания с дирекцией Императорских театров Ираклия Никитина в 1845 году перевели в Москву, а в следующем году он уехал в Париж для «усовершенствования в танцах». Некоторое время работал в Венском императорском балете, где приобрел европейскую известность и, казалось, совершенно счастлив. В 1869 году Ираклий Никитин вернулся в Россию, но на русскую императорскую сцену принят уже не был.

Покинув сцену навсегда, давал частные уроки. Кстати, одной из его учениц была Екатерина Гельцер – будущая знаменитая балерина, которую называли «Екатериной Первой Большого театра» (кстати, ей потом приписывали роман с Карлом Густавом Маннергеймом). Правда, отзывы о педагогических талантах Ираклия Никитина остались не самые восторженные. Мол, вел уроки сухо и не умел заинтересовать своих маленьких учениц.

Что же касается Елизаветы Никитиной, дочери Всеволожского и Овошниковой, то она окончила балетное отделение театрального училища в 1845 году и стала признанной танцовщицей Петербургской императорской труппы.

«На страницах периодической печати и в ряде воспоминаний современников о Елизавете Никитиной писали как о подающей большие надежды танцовщице, – отмечает Янина Гурова. – Но сценическая деятельность талантливой балерины была скоротечной: на одном из представлений балета “Жизель” она упала в люк, ведущий под сцену, вследствие чего получила несколько травм (в том числе и позвоночника), из-за которых больше не смогла танцевать».

Дирекция Императорских театров предоставила ей для лечения «трехмесячный отпуск с сохранением содержания». Однако после этого инцидента ее театральная карьера прекратилась…

«Любить. Молится. Петь»

Когда говорят о друзьях Пушкина, то непременно вспоминают и Петра Андреевича Вяземского, которого в свое время называли «остроумнейшим русским писателем». Отношения Вяземского с Пушкиным нельзя назвать безоблачными: известно, что тот оказывал знаки внимания жене Петра Андреевича. Впрочем, любвеобильному поэту, наверное, это простительно: он увлекался прекрасными дамами так же быстро, как расставался с ними, находя новые «объекты» своей страсти…

Петр Андреевич Вяземский старше Пушкина на семь лет и принадлежал практически совсем к другому поколению – тех, кто участвовал в войне против Наполеона. Незадолго до войны, в 1811 году, он женился – на княжне Вере Федоровне Гагариной, которая, между прочим, была его старше на два года.

Известный мемуарист Филипп Вигель так описывал княжну: «Не будучи красавицей, она гораздо более их нравилась… Небольшой рост, маленький нос, огненный, пронзительный взгляд, невыразимое пером выражение лица и грациозная непринужденность движений долго молодили ее. Смелое обхождение в ней казалось не наглостью, а остатком детской резвости. Чистый и громкий хохот ее в другой казался бы непристойным, а в ней восхищал; ибо она скрашивала и приправляла его умом, которым беспрестанно искрился разговор ее».

Согласно легенде, знакомству Вяземского и княжны Веры предшествовала курьезная история. Всему виной был башмачок, брошенный ради забавы в усадебный пруд. Кавалеры, в том числе князь Вяземский, который был в гостях, бросились его вытаскивать. Вяземский захлебнулся, промок до нитки и заболел, а потому не смог покинуть поместье. Слег в постель, за ним ухаживали, и всех усерднее Вера. Дабы прекратить сплетни, им предложили уже наконец-то пожениться. Причем Вяземский венчался, сидя в кресле, поскольку еще не совсем выздоровел.

О помолвке княжны Веры Гагариной с Петром Андреевичем Вяземским объявили в сентябре 1811 года, а 18 октября состоялась свадьба. Уже в 1812 году у них родился сын, которого назвали Андреем, в честь деда. В том году поэт посвятил жене стихотворение «К подруге», в котором были и такие строки: «От суетного круга, // Что прозван свет большой, // О милая подруга! // Укроемся со мной. // Простись с блестящим светом, // Приди с своим поэтом, // Приди под кров родной, // Под кров уединенный, // Счастливый и простой, // Где счастье неизменно // И дружбой крыл лишенно // Нас угостит с тобой!»

Петр Вяземский действительно очень любил княжну Веру – об этом могут свидетельствовать хотя бы письма, которые он отправлял жене из действующей армии. В Отечественной войне он показал себя настоящим героем: участвовал в Бородинской битве, лошадь под ним была ранена, а сам Вяземский чудом уберегся от вражеских пуль.

«Я сейчас получил твое письмо с двумя образами и повесил их на шею, как ты мне велела, – писал Вяземский жене из армии 21 августа 1812 года. – Я их не сниму, милый мой друг, ты можешь быть в том уверена. Повторяю тебе мою просьбу писать ко мне чаще… Итак, заклинаю тебя, милая моя Вера, как можно более покоряться рассудку и не предаваться всем страхам, которые будет рождать в тебе воображение и нежная твоя ко мне любовь. Молись Богу обо мне, я об тебе, и все пойдет хорошо… Обнимаю тебя нежно, и в поцелуе моем передаю тебе душу мою…» «Обязанности военного человека не заглушат во мне обязанностей мужа твоего и отца ребенка нашего, – читаем в письме Вяземского жене, датированном 24 августа 1812 года, за несколько дней до Бородинской битвы. – Ты небом избрана для счастья моего, и захочу ли я сделать тебя навек несчастливою? Я буду уметь соглашать долг сына отечества с долгом моим и в рассуждении тебя. Мы увидимся, я в этом уверен. Молись обо мне Богу. Он твои молитвы услышит, я во всем на Него полагаюсь.

Прости, дражайшая моя Вера… Мы созданы друг для друга, мы должны вместе жить, вместе умереть… Ты в душе моей, ты в жизни моей. Я без тебя не мог бы жить. Прости! Да будет с нами Бог!»

А это письмо Вяземский отправил жене уже после битвы при Бородино, 30 августа 1812 года: «Я в Москве, милая моя Вера. Был в страшном деле и, слава Богу, жив и не ранен, но однако же не совершенно здоров, а потому и приехал немного поотдохнуть. Благодарю тебя тысячу раз за письма, которые одни служат мне утешением в горести моей и занятием осиротелого сердца. Кроме тебя, ничто меня не занимает, и самые воинские рассеяния не дотрагиваются до души моей. Она мертва: ты, присутствие твое, вот – ее жизнь; все другое чуждо ей… Дело было у нас славное, и французы крепко побиты, но однако ж армия наша ретировалась… Пропасть знакомцев изранено и убито. Ты меня сохранила. Прости, ангел мой хранитель».

П.А. Вяземский

В 1817 году Вяземский принял решение поступить на службу: к тому времени уже успел, по собственному его выражению, «прокипятить» на картах полмиллиона. Он был определен в Варшаву, в канцелярию полномочного делегата при Правительствующем совете Царства Польского. Карьера продолжалась недолго: в 1821 году Вяземского отстранили от дел и удалили из Варшавы. Историки считают, что причинной стали «польские симпатии» Вяземского, а также его письма, вскрытые полицией, в которых были резкая критика правительства.

С тех пор он долгое время не служил, занимался литературой. Проводил время с семьей в родовом подмосковном имении Остафьево. В «Остафьевском архиве князей Вяземских», как отмечает литературовед Вера Нечаева, предваряя публикацию в 1934 году, «сохранились сотни писем, составляющих шестидесятилетнюю переписку кн. П.А. Вяземского с женой. От толстой голубоватой бумаги начала XIX века до тончайших полупрозрачных листков, модных в середине XIX столетия, от писем, посылаемых с “обратными” ямщиками в Вологду и Ярославль, до экстренных депеш, помеченных наиболее фешенебельными курортами Европы…»

В.Ф. Вяземская

Процитируем лишь несколько писем Петра Андреевича. Из Новгорода, 22 мая 1826 года: «А у вас что делается, мои милые? Сделай милость, пиши, как можно чаще. Мне весело не будет; по крайней мере, хочу быть покоен, думая о вас. Обнимаю и благословляю вас от души».

Вяземский упрекал жену, что та редко откликается на его письма, даже называл ее «ленивицей»: «А ты всё редко пишешь! Я так же надоедаю тебе своими письмами, как ты мне своим молчанием. Да пиши через день, хотя по три строчки. Странный ты человек». Еще через несколько дней: «Обнимаю и благословляю вас, мои милые. Сделай милость, пиши чаще. Твои письма одно мое отрадное развлечение в здешней тоске, а неполучение писем новая тоска. Целую тебя и вас нежно».

«А я все не могу не жаловаться на твое молчание и не тосковать по твоим письмам… Не понимаю, как тебе не грешно и не совестно… Ты все мне твердишь, что тебе нечего писать. Да неужто требую от тебя любопытных новостей, поразительных происшествий, городских сплетней или рассуждений твоих? Нечего сказать, странный ты человек!»

С Пушкиным отношения Вяземского завязались еще тогда, когда будущее «солнце русской поэзии» был еще лицеистом и видел в Вяземском одного из своих учителей. Они не так часто виделись, но вели постоянную и весьма оживленную переписку.

Что же касается пушкинского увлечения женой Петра Вяземского… Да, современники говорили, что с ней Пушкин порой бывал откровеннее, чем с ее супругом, и действительно ее любил. Они познакомились в 1824 году в Одессе. Вяземская полушутливо называла его своим «приемным сыном», хотя он был младше ее всего на девять лет.

«Я считаю его хорошим, но озлобленным своими несчастьями; он относится ко мне дружественно, и я этим тронута; он приходит ко мне даже когда скверная погода, несмотря на то, что, по-видимому, скучает у меня, и я нахожу, что это очень хорошо с его стороны. Вообще он с доверием говорит со мной о своих неприятностях и страстях», – говорила о Пушкине Вера Вяземская.

Исследователям известны шесть писем Пушкина к Вере Федоровне. В них он называл ее «княгиней-лебедушкой», «божественной княгиней» и… «доброй и милой бабой». В апреле 1830 года Пушкин, готовясь к свадьбе, попросил Веру Вяземскую быть его посаженной матерью. Увы, она захворала и не смогла исполнить его пожелание… После роковой дуэли Пушкина она почти безотлучно находилась у его постели…

Как отмечает литературовед Вера Нечаева, сохранились многочисленные письма Веры Вяземской к мужу из села Мещерского Пензенской губернии, где она жила с детьми в 1827–1828 годах. Почти в каждом письме Вяземская упоминала о Пушкине, посылала ему приветы, спрашивала о нем, передавала свои впечатления от «Онегина». «В ее комнате в Мещерском портрет Пушкина висел на стене рядом с портретами Вяземского и Гёте», – отмечает Нечаева.

Испытывал ли Вяземский чувство ревности? Трудно сказать, поскольку он хорошо представлял себе пушкинское непостоянство. Что же касается семейной жизни самих Вяземских, то жили они в согласии, несмотря на многочисленные увлечения Петра Андреевича.

«В ней было много внешнего блеска – живости, остроумия, игривой кокетливости, долго ее молодивших, погони за красивой внешностью, любви к нарядам, к блестящему обществу, к изящному окружению, – говорит о Вяземской Вера Нечаева. – Но в то же время в ней были качества, делавшие из модной светской женщины прекрасную семьянинку и подругу своего талантливого, умного мужа. Чрезвычайно заботливая мать многочисленных детей, отличавшихся исключительно слабым здоровьем, она в то же время стремилась быть на высоте литературных интересов современности и при помощи мужа всегда была в курсе литературы не только французской, но и русской. Произведения мужа она постоянно переписывала и даже переводила прозой на французский язык».

В своем стихотворении «Любить. Молиться. Петь» Вяземский написал так: «Души, настроенной к созвучию с прекрасным, // Три вечные струны: молитва, песнь, любовь! // Счастлив, кому дано познать отраду вашу, // Кто чашу радости и горькой скорби чашу//

Благословлял всегда с любовью и мольбой // И песни внутренней был арфою живой!..»

«Что за страсть, если она страдание? Недаром на языке христианском имеют они одно значение. Должно пить любовь из источника бурного; в чистом и тихом она становится усыпительным напитком сердца. Счастье – тот же сон», – записал как-то в своих записных книжках Петр Вяземский.

Там же можно встретить и такую его запись, которая достаточно ярко отражает его отношение к жизни: «А вот причуда мужского сердца. Молодой поляк, принадлежавший образованной общественной среде, проезжал через Валдай… Коляску проезжего обступила толпа женщин и девиц и назойливо навязывала свои баранки. Поляк влюбился в одну из продавщиц. Решился он остановиться в Валдае. Медовый месяц любви его продолжался около двух лет. Родные, не получая писем его, начали беспокоиться… Узнав в чем дело, писали они с увещеваниями возвратиться домой… Наконец приехали за ним родственники и силой вырвали его из объятий этой Валдайской Калипсо.

Вот любовь так любовь: роман на большой дороге, выходящий из ряда обыкновенных приключений. При встречах моих с ним в Варшаве я всегда смотрел на него с особенным уважением и сочувствием».

Вяземский пережил почти всех своих детей, кроме одного только сына Павла. В 1850 году, после смерти седьмого ребенка – 36-летней дочери Марии, он совершил паломничество в Иерусалим ко Гробу Господню, а потом лечился в Европе от тяжелого приступа нервной болезни, которой страдал еще с давних пор…

После восшествия на престол Александра II, который благоволил к Вяземскому, тот попытался снова найти себя в государственной деятельности. Был заместителем («товарищем») министра народного просвещения, возглавлял Главное управление цензуры, руководил подготовкой цензурной реформы. Стал сенатором, гофмейстером Двора Его Императорского Величества, членом Государственного совета…

Для многих современников он – историческая личность, человек из пушкинских времен. Вяземский оказался удивительным для своего времени долгожителем: он ушел из жизни в 1878 году в Баден-Бадене. На курорте, которому он посвятил немало своих стихов, в одном из них есть такая провидческая строка: «Уж если умереть мне на чужбине, так лучше здесь, в виду родных могил…» Здесь скончались его дочь и внук. А впоследствии, в 1886 году, – и жена Вера Федоровна. Она не дожила пяти лет до своего столетия. Похоронили ее на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге, рядом с могилой мужа…