Читать книгу "Нежные страсти в российской истории. Любовные треугольники, романтические приключения, бурные романы, счастливые встречи и мрачные трагедии"

Фаворитка, император и орден рогоносцев

«Кому в России неизвестно имя Марии Антоновны? Я помню, как в первый год пребывания моего в Петербурге, разиня рот, стоял я перед ее ложей и преглупым образом дивился ее красоте, до того совершенной, что она казалась неестественною, невозможною; скажу только одно: в Петербурге, тогда изобиловавшем красавицами, она была гораздо лучше всех. О взаимной любви ее с императором Александром я не позволил бы себе говорить, если бы для кого-нибудь она оставалась тайной; но эта связь не имела ничего похожего с теми, кои обыкновенно бывают у других венценосцев с подданными». Так известный мемуарист XIX века Филипп Вигель отозвался о весьма примечательном персонаже того времени – Марии Антоновне Нарышкиной.

Муж Марии Антоновны – знаменитый придворный вельможа Дмитрий Львович Нарышкин. О том, что жена ему изменяет, он прекрасно знал, но поскольку она делала «это» с государем императором, то поделать он ничего не мог. Нарышкин смотрел на происходившее философски и даже добродушно.

По легенде, император Александр I, встретив однажды Нарышкина в Вене, вежливо спросил у него, как здоровье детей. «Моих или ваших?» – ответствовал Дмитрий Львович. За покорность, с которой он сносил измену жены, в Петербурге его прозвали Верховным магистром ордена рогоносцев…

Впрочем, Дмитрия Львовича Нарышкина знали в Петербурге и благодаря его пышной и шумной даче на Крестовском острове, где, по воспоминаниям современников, «гремела превосходная роговая музыка, удивлявшая иностранцев».

Что же касается ордена рогоносцев, то именно с этой «организацией» связана история дуэли Пушкина. Как известно, в ноябре 1836 года знакомые Пушкина получили анонимный «диплом» об избрании его заместителем… магистра ордена рогоносцев Д.Л. Нарышкина. Сам Нарышкин к тому времени был уже весьма в преклонных годах. Оскорбленный этой злой насмешкой, поэт попытался разобраться в салонной интриге. Результатом стали роковая дуэль с Дантесом…

Впрочем, начнем с начала, Дмитрий Львович Нарышкин женился на Марии Антоновне, фрейлине Императорского двора, в 1795 году. Ему тридцать один год, ей – почти шестнадцать… Эту свадьбу воспел Гавриил Державин в стихотворении «Новоселье молодых», которое он написал по просьбе самого Дмитрия Нарышкина. Поэт называл молодоженов Дафнисом и Дафной. Вирши начинались такими строками: «Днесь, Дафна, радость нам, веселье // Родителей твоих, моих // Мы позовем на новоселье // И праздник сделаем для них…»

Будущий император Александр I, а в ту пору наследник престола, женился двумя годами раньше. Его избранницей стала принцесса Луиза-Мария-Августа Баденская, получившая при крещении имя Елизавета Алексеевна. Современники отмечали ее красоту, образованность, безукоризненное воспитание. Когда в придворных кругах хотели похвалить какую-нибудь девушку или женщину, говорили: «Она очаровательна и безупречна, как великая княгиня Елизавета Алексеевна».

Казалось бы, чего можно желать наследнику престола Александру Павловичу? Однако, на его беду (или на счастье?), он был весьма любвеобилен. К супруге, которая едва ли не воплощенная добродетель, он довольно быстро охладел и стал заводить романы на стороне. Причем фавориток подчас менял стремительно: его чувства быстро загоралась и так же быстро охладевали.

М.А. Нарышкина.

Портрет работы И. Грасси, 1807 г.

Однажды на балу во время Масленицы в феврале 1801 года, за несколько часов до убийства императора Павла Петровича (о том, что переворот готовится, Александр прекрасно знал), цесаревич обратил внимание на прелестную придворную даму из свиты своей жены. Это и была Мария Антоновна Нарышкина, жена гофмейстера Высочайшего двора.

Девушка польских кровей – дочь князя Антона Святополк-Четвертинского. Тот выступал за сближение Речи Посполитой с Россией, из-за чего его растерзала варшавская толпа в самый разгар восстания Костюшко. Произошло это в июне 1794 года. Екатерина II велела вывезти его вдову с детьми в Петербург и за проявленную преданность Российской империи взяла на себя устройство их будущего.

Впрочем, Мария оказалась ревностной поборницей своей родины – канувшей в Лету Речи Посполитой, разделенной между тремя государствами – Россией, Австрией и Польшей. Ее салон стал единственным местом в Петербурге, где свободно говорили об Аракчееве, которого Мария Антоновна ненавидела…

Но самое главное – девушка была безумно красива. «Скажи ей, что она ангел, – писал Михаил Илларионович Кутузов о Марии Антоновне жене, – и что если я боготворю женщин, то для того только, что она – сего пола; а если б она мужчиной была, тогда бы все женщины были мне равнодушны».

«Всех Аспазия милей // Черными очей огнями, // Грудью пенною своей… // Она чувствует, вздыхает, // Нежная видна душа; // И сама того не знает, // Чем всех боле хороша…», – такие строки посвятил ей Державин в 1809 году, сравнивая ее со знаменитой гетерой Аспазией, женой Перикла.

Д.Л. Нарышкин, которого называли Верховным магистром ордена рогоносцев

Когда Александр I стал императором, он приблизил к себе Марию Антоновну, и почти четырнадцать лет она оставалась его фавориткой. Императорский двор, да и едва ли не весь светский Петербург, прекрасно знали об этом – и относились как к должному, таковы нравы эпохи. Ни муж-рогоносец, ни супруга Александра I ничего не могут поделать. Однажды на придворном балу государыня спросила Марию Антоновну об ее здоровье. «Не совсем хорошо, – ответила та, – я, кажется, беременна». Обе знали, кто отец ребенка.

«Вскоре после Аустерлица (битва с французами произошла в 1805 г. – Ред.) появилось в иностранных газетах известие из Петербурга: “Госпожа Нарышкина победила всех своих соперниц, – говорится в романе Д.С. Мережковского «Александр I». – Государь был у нее в первый же день по своем возвращении из армии. Доселе связь была тайной; теперь же Нарышкина выставляет ее напоказ, и все перед ней на коленях. Эта открытая связь мучит императрицу”».

Правда, Мария Антоновна не очень-то хранила верность своему любовнику, заводя бесчисленные интриги с молодыми флигель-адъютантами. Да и Елизавета Алексеевна не особенно хранила верность мужу. Много слухов ходило про ее роман с кавалергардским офицером Алексеем Охотниковым.

Согласно знаменитой легенде, в октябре 1806 года, за месяц до родов императрицы, на Охотникова, выходившего из театра после оперы, набросился с кинжалом подосланный убийца. И подослал его не кто иной, как брат Александра I – великий князь Константин Павлович. Рана оказалась смертельной, и спустя четыре месяца Охотников скончался… Правда, на самом деле, скорее всего, Охотников умер от туберкулеза (чахотки), которую сам же он назвал причиной отставки по собственному желанию…

В июле 1813 года Мария Антоновна родила сына, которого назвали Эммануилом. Спустя месяц император Александр I отправил Дмитрию Львовичу Нарышкину собственноручно написанный рескрипт: «Принимая искреннее участие в благосостоянии семейства Вашего, я, согласно с желанием Вашим, полагаю сделать следующее распоряжение: 1) все движимое и недвижимое имение, которое будет оставаться по кончине вашей, разделить между братом Эммануилом и сестрами его, Мариною и Софиею, на законном основании; 2) таким образом, имение, доставшееся Эммануилу и Софье, оценить с тем, что сумма, какая за оное причтется, заплачена будет дочери Вашей Марине из моего Кабинета по предстоящей Вам надобности в деньгах Вы получите при сем 300 тысяч рублей».

Поясним: Эммануил, Марина, Софья – все это дети Марии Антоновны. Отец Софьи – Александр I, он говорил: «Моя дочь Софья украшает мое существование». Что же касается Эммануила, то даже вездесущие сплетники того времени не знали точно, кто был его отцом. То ли Александр I, то ли Дмитрий Нарышкин, то ли князь Гагарин, с которым Мария Антоновна была близка как раз в то время…

Обсуждая столичные светские сплетни, выпускница Смольного института Мария Волкова писала своей родственнице Варваре Ланской: «Не воображай, чтоб я не знала о рождении Эммануила. Тебе, конечно, известно, что по-гречески имя это значит: Богом дарованный. Какая дерзость и бесстыдство называть этим именем незаконных детей. Вот до чего мы дожили!»

Отец Марины, упомянутой в процитированном выше рескрипте Александра I, точно – Дмитрий Львович Нарышкин. Впрочем, все дети, рожденные от Александра I, получали фамилию Нарышкина. И Дмитрий Львович обожал всех детей своей супруги – и своих, и «чужих». Особенно нежную и хрупкую Софью. Судьба ее сложилась печально. С детства она страдала от чахотки и, несмотря на все старания докторов, вылечить ее не получилось. Она умерла в 1824 году совсем еще юной, накануне своей свадьбы с графом Андреем Шуваловым.

Что же касается Эммануила Нарышкина, ставшего обер-камергером, то он дожил до глубокой старости, перевалил рубеж веков и умер в самом конце 1901 года. Он много занимался благотворительными делами, граф С.Ю. Витте характеризовал его как честнейшего, благороднейшего дворянина и царедворца…

А как же роман Марии Антоновны и Александра I? Известно, что в 1814 году император прекратил с ней всякие отношения. В это время царь был при армии (она совершала освободительный поход в Европу) и в Петербурге бывал редко. В свете сплетничали, что Мария Антоновна Нарышкина «сама порвала ту связь, которую не умела ценить».

К концу своей жизни Александр I примирился с женой. Нарышкины же спустя некоторое время после его смерти поселились в Одессе. И мало кто признавал в немолодой уже женщине, изредка появляющейся на бульваре с господином преклонных лет, облаченном в старомодный камзол и длинный сюртук, прежнюю первую красавицу Петербурга, бывшую возлюбленную императора.

«Но что всего привлекательнее было в Марии Антоновне, – говорилось в воспоминаниях литератора Фаддея Булгарина, – это ее сердечная доброта, которая отражалась и во взорах, и в голосе, и в каждом ее приеме. Она делала столько добра, сколько могла, и беспрестанно хлопотала за бедных и несчастных…»

Дмитрий Львович Нарышкин умер 31 марта 1838 года и погребен в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Потеряв мужа, Мария Антоновна отправилась в Палестину и почти год провела на Синайском полуострове. Последние годы она жила в Европе и нашла свое успокоение в 1854 году в Мюнхене, спустя почти тридцать лет после смерти своего бывшего возлюбленного – императора Александра I.

За спиной графа Воронцова

«Нельзя сказать, что она была хороша собой, но такой приятной улыбки, кроме ее, ни у кого не было, а быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь. К тому же польское кокетство пробивалось в ней сквозь большую скромность, к которой с малолетства приучила ее русская мать, что делало ее еще привлекательней», – так мемуарист Филипп Вигель описал Елизавету Воронцову. Даму, которая вскружила голову многим блистательным господам. И даже вошла в «донжуанский список» Пушкина.

Ее отец – Франциск Ксаверий Браницкий (в русском обиходе – Ксаверий Петрович), коронный гетман Речи Посполитой. После второго раздела Польского государства перешел на русскую службу и женился на племяннице князя Григория Потемкина – Александре Энгельгардт. У них родились пять детей – два сына и три дочери, Елизавета самая младшая из них.

В 15-летнем возрасте – фрейлина Малого двора вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Однако ее мать сумела добиться, чтобы дочь осталась с ней в имении, в Белой Церкви, старалась сберечь дочь от атмосферы, царившей при Дворе, и подыскивала ей достойного мужа. Таковым оказался граф Михаил Семенович Воронцов, герой войны 1812 года.

Первая встреча Елизаветы с ним состоялась в Вене, когда Браницкой исполнилось 23 года. По воспоминаниям историков, дочь бывшего гетмана пленила Воронцова своим очарованием, но молодой генерал не спешил делать ей предложение. Он опасался, как бы родство с польским магнатом не навредило его продвижению по службе. Лишь спустя несколько лет, после смерти Ксаверия Браницкого, Воронцов решился на женитьбу.

Несколькими годами ранее в письме своему родственнику Д.П. Бутурлину Воронцов поделился сокровенными мыслями об устройстве личной жизни: «…Я не помышляю ни о браке по расчету, ни о браке, устроенном другими. Нужно, чтобы это случилось само по себе и чтобы я полюбил и оценил человека, желающего добра мне… Сердце мое совершенно свободно, и я желал бы только, чтобы это могло устроиться с первого раза, поскольку время не молодит: не будучи старым, я начинаю седеть. Это произошло и из-за жизни, которую я вел, но тем не менее это может не понравиться барышням, и они не захотят, может быть, иметь со мной дело».

Свадьба Элизы Браницкой и графа Воронцова состоялась в Париже в 1819 году. «Хорошо, что брат Михайло женится. Жена красавица, и не худо, что богата», – написал военачальник Алексей Ермолов. «Вот чета редкая! – написал в восхищении дипломат Александр Булгаков. – Какая дружба, согласие и нежная любовь между мужем и женою!..»

Спустя несколько лет Воронцов получил назначение генерал-губернатором Новороссийского края и Бессарабской области, и семья переехала в Одессу. Елизавета собрала вокруг себя блестящий светский круг, состоящий из польской и русской аристократии. Среди его завсегдатаев был и Пушкин, которого в июле 1823 года перевели в Одессу в канцелярию графа Воронцова.

Образ Елизаветы Воронцовой пленил его воображение. Считается, что именно ей он посвятил потом стихи «Ненастный день потух…», «Сожженное письмо», «Талисман», «Желание славы» и «Храни меня, мой талисман…»

«Все ее существо было проникнуто такою мягкою, очаровательною, женственной грацией, такою привлекательностью, таким неукоснительным щегольством, что легко себе объяснить, как такие люди, как Пушкин, герой 1812 года Раевский и многие, многие другие без памяти влюблялись в княгиню Воронцову», – вспоминал Владимир Соллогуб. Действительно, устоять перед красотой Елизаветы Воронцовой очень тяжело, особенно такому влюбчивому человеку, как Пушкин.

Впрочем, Пушкин – вовсе не единственный, кто был влюблен в красавицу Елизавету. Его соперником оказался Александр Раевский, служивший чиновником особых поручений при губернаторе Новороссии, – старший сын героя Отечественной войны 1812 года генерала Николая Николаевича Раевского.

Как отмечают историки, в этой любовной истории Пушкину, который считал Раевского своим добрым приятелем, отведена роль прикрытия. Поэт должен был отвлечь внимание Воронцова от реального соперника. «Прикрытием Раевскому служил Пушкин. На него-то и направился с подозрением взгляд графа», – описывал эти события драматург Петр Капнист.

Неудивительно, что отношение Воронцова к своему подчиненному резко охладилось. Он писал в Петербург: «Собственные интересы молодого человека, не лишенного дарований, недостатки которого происходят скорее от ума, чем от сердца, заставляют меня желать его удаления из Одессы». Воронцов даже обращался непосредственно к графу Нессельроде с просьбой, чтобы его «избавили от Пушкина».

Ответом на это стали знаменитые едкие эпиграммы Пушкина: «Полумилорд, полукупец, // Полумудрец, полуневежда, // Полуподлец, но есть надежда, // Что будет полным наконец…» Граф не остался в долгу. В присутствии своих приближенных, попытавшихся хлопотать за поэта, он заявил: «Если вы хотите, чтобы мы остались в прежних приятельских отношениях, не упоминайте мне никогда об этом мерзавце».

Летом 1824 года Южную ссылку Пушкину заменили на ссылку в село Михайловское.

Воронцов отправил градоначальнику Одессы предписание – объявить Пушкину о высочайшем повелении исключить его из списка чиновников Коллегии иностранных дел и отправить немедленно на жительство в Псковскую губернию.

При отъезде Пушкина Елизавета Воронцова на прощание подарила ему старинный перстень-печатку с сердоликом. Считается, что именно с этим кольцом связано знаменитое стихотворение Пушкина «Храни меня, мой талисман…»

Тем временем в начале апреля 1825 года Елизавета Воронцова родила на свет девочку, которую назвали Софьей. Злые языки утверждали, что отец ребенка – то ли Пушкин, то ли Раевский…

После рождения девочки отношения Елизаветы Воронцовой и Раевского заметно охладели. Однажды Елизавета ехала к гостившей у Воронцовой императрице Александре Федоровне, путь карете перегородил Раевский с хлыстом в руках. При свидетелях он во всеуслышание заявил: мол, заботьтесь хорошенько о наших детях… Взбешенный Михаил Воронцов выслал Раевского в Полтаву якобы за разговоры против правительства. Так был положен конец его роману с Елизаветой Воронцовой.

Юная Е.К. Браницкая, в замужестве Воронцова. Портрет работы Дж. Доу, 1820 г.

Справедливости ради стоит заметить, что сам Воронцов также не хранил верность супруге, заведя интригу с ее лучшей подругой Ольгой Потоцкой, дочерью польского магната Станислава Потоцкого. В свете говорили о том, что Воронцов, чтобы прикрыть свой роман, устроил брак Ольги со своим кузеном Львом Нарышкиным. В 1829 году у Нарышкиных родилась девочка, которую назвали Софьей. Говорили, что ее отец – Михаил Воронцов…

Историк русской литературы Михаил Гершензон отмечал: «Пушкин, долго ли, коротко ли, был влюблен в графиню Воронцову. Существование каких-нибудь интимных отношений между ними приходится решительно отвергнуть».

Впрочем, как отмечает литературовед Ольга Видова, любовь Пушкина и Елизаветы Воронцовой – не более чем легенда, которая продолжает тем не менее жить в пушкинистике. «Однако при ближайшем рассмотрении фактов, связанных с графиней и ее отношением к Пушкину, мы не находим даже малейшего намека на легендарные предания. Больше того, вместо Воронцовой обнаруживается другая женщина – княгиня Вера Вяземская», – отмечает Ольга Видова.

М.С. Воронцов.

Портрет работы Л. Томаса, 1821 г.

Пушкин познакомился с Верой Вяземской летом 1824 года в Одессе, куда она приехала с маленьким сыном и дочерью.

«Пушкинисты, анализируя жизнь Александра Сергеевича в Одессе, сосредоточивали свое внимание на дворце Воронцовых, даче Рено, расположенной на высоком берегу, на обрыве, и совершенно не обращали внимания на то, что и княгиня Вяземская летом 1824 года также жила рядом, – указывает исследовательница. – И никто из исследователей всерьез не отнесся к взаимоотношениям Пушкина с княгиней Верой Федоровной Вяземской. Конечно, графиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова была более интересным объектом, так как княгиня Вера Вяземская была, во-первых, женой друга Пушкина, во-вторых, не была так привлекательна, как Элиза Воронцова». Биографы и исследователи пушкинского творчества полагают, что поэт был в ту пору влюблен сразу в трех женщин. В письме к своему мужу Вера Вяземская 15 июля 1824 года сообщала: «У меня для развлечения есть романы – итальянские спектакли и Пушкин, который скучает гораздо больше, чем я: три женщины, в которых он влюблен, уехали… К счастью, одна из них на днях приезжает». А спустя десять дней она констатировала: «Графиня Воронцова и Ольга Нарышкина вернулись два дня тому назад. Мы постоянно вместе и гораздо более сдружились».

Вяземская в письмах к мужу постоянно сообщала о своих отношениях с Пушкиным. 16 июня: «Каждый день у меня бывает Пушкин. Я его усердно отчитываю». Спустя четыре дня: «Я начинаю думать, что Пушкин менее дурен, чем кажется». Еще через несколько дней: «Какая голова и какой хаос в этой бедной голове! Часто он меня ставит в затруднение, но еще чаще вызывает смех».

Казалось бы, весьма странно, зачем Вера Вяземская рассказывала мужу о своих встречах с посторонними мужчинами. Ольга Видова так объясняет эту ситуацию: «Вера Федоровна любила нравиться, любила вызывать к себе любовь и рассказывать об этом своему мужу. В свою очередь, и ее муж Вяземский ей поверял свои чувства, возникающие во время ухаживаний за другими женщинами».

Е.К. Воронцова с дочерью Софьей Михайловной, в замужестве Шуваловой. Конец 1840-х гг.

1 августа 1824 года Вера Вяземская писала супругу: «Приходится начать письмо с того, что меня занимает сейчас более всего, – со ссылки и отъезда Пушкина, которого я только что проводила до верха моей огромной горы, нежно поцеловала и о котором я плакала как о брате, потому что последние недели мы были с ним совсем как брат с сестрой.

Я была единственной поверенной его огорчений и свидетелем его слабости, так как он был в отчаянии от того, что покидает Одессу, в особенности из-за некоего чувства, которое разрослось в нем за последние дни, как это бывает. Не говори ничего об этом, при свидании мы потолкуем об этом менее туманно, есть основания прекратить этот разговор. Молчи, хотя это очень целомудренно, да и серьезно лишь с его стороны…

Я проповедую ему покорность судьбе, а сама не могу с ней примириться, он сказал мне, покидая меня, что я была единственной женщиной, с которой он расстается с такою грустью, притом, что никогда не был в меня влюблен».

Литературовед Георгий Макогоненко еще в 1970-х годах пытался развенчать миф о Воронцовой: и про то, что она родила от Пушкина смуглого ребенка, и про то, что графиня писала письма поэту в Михайловское. Георгий Макогоненко доказывал, что Воронцова не имела и не могла иметь любовных чувств к Пушкину, что отношения их односторонние, и что писем она не посылала Пушкину, и он ей не писал.

«Однако письма в Михайловское приходили. От кого же? Оказывается, от княгини Веры Федоровны Вяземской. Она писала Пушкину в Михайловское, как и он ей, – отмечает Ольга Видова. – Так что как ни красив мифологический роман Пушкина с графиней Воронцовой, но в реальной жизни ему места нет… А что же было у Пушкина с графиней Воронцовой? Очевидно, восхищение, временное увлечение, перешедшее позже в глубокое уважение…»

Елизавета Воронцова прожила долгую жизнь. Она занималась благотворительностью, принимала активное участие в художественной жизни Одессы, в созданном в 1865 году Одесском обществе изящных искусств.

Скончалась в 1880 году в возрасте 87 лет, пережив мужа на 24 года. Ее похоронили рядом с ним в Спасо-Преображенском кафедральном соборе Одессы. В советское время храм разрушили, могилу разграбили. Только в 2005 году прах Воронцовых торжественно перезахоронили в нижнем храме возрожденного собора.